Глава 6

      Рукия поняла, что что-то не так, когда начала испытывать некоторую чрезмерную стимуляцию.       Ее обоняние каким-то образом усилилось: когда она вошла в дом Куросаки и ее сбило с ног ароматом свежеприготовленной еды, жасмином в парфюме, который носила Юзу, запахом солнца на коже Карин и исчезающим запахом лосьона для бритья Исшина, это почти вызвало у нее головную боль. Но это была головная боль, которая, в сущности, не являлась головной болью — скорее заныло сердце, а не голова — и это не было так уж неприятно, просто… подавляюще.       (Это не имело ничего общего с тем, что Карин и Юзу обняли ее в приветствии, и она могла почувствовать, насколько они были искренними, когда Юзу сообщила, как она скучала по ее присутствию дома.       И, ох! «Добро пожаловать домой!» определенно не заставило сердце болезненно сжаться — не вызывало желания свернуться клубочком и плакать, и стиснуть их обеих в крепких объятиях, потому что никогда никогда не скучал по ней, ни одно место раньше не ощущалось домом так, как это.)       Но она проигнорировала это — всю эту сентиментальность.       Вместо этого, она провела время за прекрасным ужином (где она была слишком отвлечена ощущением, что она дома, чтобы поесть) и дружеским разговором о том, как дела в университете, и как дела в школе у близнецов, и заботится ли Ичиго о ней должным образом — пока Рукия не начала чувствовать растущий жар.       (Это не имело ничего общего с не слишком тонкими намеками Исшина о том, что значит заботиться о ней, не важно, сколько раз Карин пнула его под столом, и Ичиго покраснел так, что она волновалась, что он может потерять сознание.       Рукия должна была привыкнуть к этому, в любом случае — все определенно было не так.)       Юзу заметила, что в этом году было теплее, чем в прошлом (словно для того, чтобы облегчить напряжение между ее братом и отцом), но Рукия была убеждена, что они находились под увеличительным стеклом или чем-то подобным — тепло казалось настолько концентрированным, что она была уверена, что это, должно быть, продолжительный прилив жара — если бы шинигами могли подобное испытывать.       После она рухнула лицом на кровать и застонала, ощутив прохладу простыней, с которыми встретилась кожей. Она чувствовала себя отвратительно липкой от пота, но была слишком измотана — и слишком счастлива — чтобы думать об этом.       Поездка была не особенно долгой — четыре часа, но перед этим она отработала полную смену, а потом сидела в машине: это все не шло на пользу ее больным мышцам; независимо от того, насколько приятными были объятия близнецов.       Боже, опасности пребывания в Мире Живых: гигаи были столь безнадежно хрупкими.       (А еще пребывание в Мире Живых делало безнадежно хрупким ее сердце.)        — Ты чертовски ленива.       Ее 'тц' был приглушен матрасом, когда Рукия повернула голову, чтобы увидеть своего соседа по комнате и как он кладет их багаж на стол. Он сделал паузу, чтобы потянуться — его позвоночник довольно щелкнул; рубашка задралась на талии и обнажила ямочку на нижней части спины.       Она смутно отметила непроизвольную дрожь в своем теле, но отмахнулась от этого.       (Он был хорошо выглядящим двадцати-сколько-то-там-летним, имело ли какое-то значение, что он физически ее привлекал?)       — Я устала, — отозвалась она и встретилась с ним взглядом, когда он посмотрел на нее через плечо.       — Ага, я заметил, — произнес он; и хотя его голос звучал грубо, она знала его достаточно хорошо, чтобы услышать ноту беспокойства. «Прям курица-наседка», — подумала она, фыркнув. — Ты не съела ни кусочка из приготовленного Юзу, — продолжил он, и Рукия выдохнула. Юзу даже сделала ее любимые блюда. Издевательство. Это слишком подавляло — то, что она помнила, что она старалась сделать это…       — Я съем это завтра на обед, — решила она, утыкаясь лицом в матрас и улавливая запах стирального порошка, который совпадал с запахом рубашки Карин.       Они недавно поменяли простыни — почти в полубреду подумала Рукия, — они были так заботливы.       — Черт возьми, они не забыли включить здесь кондиционер?       Закрыв глаза, она слушала, как он суетился по комнате. Она делала так достаточно часто, когда оставалась в его шкафу, чтобы теперь легко составить карту его движений: он решил не открывать окно и вышел из комнаты, чтобы повозиться с термостатом, потом вернулся, на этот раз босиком, и снова подошел к сумке — открыл ее, переместил какие-то вещи, а затем закрыл на молнию.       Он помедлил, потом снова раздался звук открывающейся и закрывающейся двери, а затем опять наступила тишина.       Если бы она напрягла слух, она могла бы распознать звук включающегося душа.       Удовлетворившись тем, что он не собирается выселять ее со своей кровати, где она сейчас находится, Рукия позволила себе задремать — и проснулась десятью–пятнадцатью минутами позднее; хотя, к счастью, он выключил свет, когда вошел.       — Эй, двигайся.       С напряженным стоном неудовольствия от его непрекращающихся тычков она соизволила сдвинуться на несколько дюймов — ближе к холодной стене — и решила, что да, это была хорошая идея, еще до того, как почувствовала, как матрас продавливается под его весом.       Конечно же этот дурак не прекращал расти и даже с достаточным пространством, которое она создала, все равно касался ее половиной тела.       — Ичиго, — она вытянулась, поворачивая голову, чтобы взглянуть на него сквозь завесу волос.       — Чего?       — Ты тяжелый. И горячий.       — Не знал, что эти определения не могут быть в одном предложении, Рукия.       Она ненавидела себя за то, что думала об этом несколько секунд, но все же нахмурилась и приказала:       — Заткнись и подвинься — ты как печка.       К счастью, он подчинился и отодвинулся немного дальше, чтобы соприкасались только их бока, но этого зазора казалось достаточно, чтобы отчасти успокоить нарастающее тепло, которое охватило ее щеки.       Его запах был везде.       Конечно, его комната пустовала все время, пока они были в Токио, и этот знакомый запах был скорее в ее памяти, чем в реальности (в их квартире запах был куда сильнее, чем здесь), но сам парень был достаточно близко и достаточно свеж после душа, чтобы запах и вправду витал везде.       Теплый и пряный с чем-то, что заставляло парней приятно пахнуть без особых усилий, и по какой-то причине это манило ее сдвинуться, лечь на его грудь и просто сделать самый глубокий вдох.       (С ее гигаем совершенно точно что-то не так.)       — Ты уверена, что ты в порядке? Ты же не заболела?       Она неопределенно промычала под нос, отрешенно думая, что это объяснило бы колебания температуры, которые она испытывала. Но это было невозможно, гигай не мог заболеть.       (Однако — в этом был смысл, потому что это не могло быть что-то другое.)       Она уже могла слышать, как он открывает рот, чтобы пожаловаться на то, что она не заботится о себе, и остановила его:       — Я загляну завтра к Урахаре для проверки.       Ичиго ничего не сказал, и когда она посмотрела на него, увидела его лежащим чуть выше на кровати, чем она, с рукой под головой на подушке. Он спросил, глядя в потолок:       — Будешь спать здесь?       Она пожала плечами.       — В шкафу будет слишком жарко.       — Ты там еще помещаешься?       — Заткнись.       Он усмехнулся, и они погрузились в комфортную тишину.       Деля с ним постель столько времени в университете, она не беспокоилась о том, что он так близко — или, по крайней мере, не должна была беспокоиться.       Тем не менее, она повернулась, чтобы лечь на бок, и вздохнула с облегчением, когда прохлада стены проползла сквозь ткань ее рубашки и осела на коже спины; она слегка подтянула колени к груди — это была ее привычная поза для сна.       Он взглянул на нее.       — Лучше?       Отвлеченно кивнув, она отразила эхом:       — Лучше.       Его рука легла на ее колено, как он всегда устраивался спать; однако он все еще был беспокойным — его пальцы отбивали беспорядочный ритм по ее коже.       Даже так Рукия могла заснуть; это была опасность, которая пришла с тем, что она настолько привыкла к присутствию Ичиго. Он мог делать буквально все, что угодно рядом с ней, от чтения с лампой у своей кровати до прослушивания музыки достаточно громко в наушниках, и она бы задремала. Иногда, когда он испытывал стресс, он ходил туда-сюда по их комнате, и только когда он был готов выдавать свои мысли вслух, он будил ее (честно говоря, она настаивала на том, что он должен их озвучивать, иначе он выглядел сумасшедшим).       Сейчас был похожий случай. Она выдохнула.       — Что?       — Что — «Что»?       — Я могу слышать, как ты думаешь.       Когда он ничего не сказал, она с трудом открыла глаза и наклонила голову к нему, выдыхая через нос.       — Ты завладел моим вниманием — так что?       — Иноуэ звонила.       Она приподняла брови.       — И?       — Она хочет завтра пойти на пляж; будет довольно прохладно, так что мы вряд ли сможем поплавать, но…       Она недоверчиво вскинула бровь.       — Спрашиваешь моего разрешения?       — Нет, — он фыркнул. — Спрашиваю, хочешь ли ты пойти.       Драматично вздохнув, она слегка приподнялась, чтобы лучше его видеть.       — Я не собираюсь снова вмешиваться в не-свидание; я тебе уже говорила, что я ей не нравлюсь.       Едва ли Рукия могла ее упрекать. Не то чтобы Иноуэ целенаправленно давала ей понять, что она чувствует — скорее это были ее восприятие и интуиция, Рукия просто это знала. В конце концов, Рукия и сама когда-то была в похожей ситуации.       Хотя, между ними была ощутимая разница: у Рукии никогда не было шансов с Кайеном, она это знала и не настаивала ни на чем большем (даже когда не знала, что он женат), в то время как Иноуэ…       — Это не не-свидание, — сообщил Ичиго, закатывая глаза. — Тацуки, Кейго, Мизуиро и Исида тоже идут, и Чад тоже должен быть здесь завтра.       — О.       — Мы пойдем около десяти, так что, скажи, если тебе надо что-то собрать.       — М-м, — она задумалась: — Я скажу тебе утром.       Между ними повисла пауза, и она приподняла бровь.       — Это все?       На мгновение Рукия подумала, что он собирается ей соврать, но вместо этого он спросил:       — Ты уверена, что в порядке со всеми этими вещами относительно Иноуэ?       — С какими вещами, Ичиго? Я давно это знала. — Она не могла скрыть свое замешательство. Почему это так его беспокоило?       — Тогда почему я не знал?       Так вот в чем дело. Она вздохнула.       — Ичиго…       — Она пошла со мной в Общество Душ, чтобы спасти тебя, как ты можешь ей не нравиться?       — Потому что ей нравишься ты, — терпеливо пояснила Рукия. Это было не что-то неизвестное ему. Он мог быть иногда тупым, но он не был глуп. Он, вероятно, знал это еще до того, как стал замещающим шинигами — не то чтобы намеки Иноуэ были слишком прозрачными.       Когда он ничего не сказал, она снова вздохнула и села в постели, положив подбородок на сложенные руки.       — Она пошла ради тебя — так же, как Чад, а Исида в основном пошел из-за Иноуэ. Ты был единственным, кто пошел ради меня.       По его сведенным бровям она могла видеть его несогласие — ведь они были твоими друзьями тоже, и ее взгляд смягчился. Нет, они не были.       — Меня это не трогает, правда. Я не была особо удивлена тому, что ты пришел.       С его губ сорвалась усмешка.       — Думаешь, я позволил бы им получить тебя без борьбы?       — Вот почему я сказала, что не была так удивлена, даже если ты мог умереть, — произнесла Рукия; воспоминания заставили ее закатить глаза. Дурак не понимал, как сильно она была готова умереть тогда там, если бы только это позволило ему быть дома в безопасности. — Ты такой идиот.       — Идиот, который спас тебе жизнь.       — Все еще идиот. — Когда он заворчал от недовольства, она покачала головой и легла на подушку рядом с ним. — Ты мой идиот, так что, думаю, я могу с этим жить.       Повернувшись на бок, чтобы прямо смотреть на нее, он произнес со странным выражением:       — Иноуэ не любит тебя из-за меня.       — Похоже на то. — Она пожала плечами. — Не могу винить ее за это. Иноуэ влюблена в тебя, и сильно. Как бы ты чувствовал себя, когда кто-то, к кому ты испытываешь сильные чувства, связан с кем-то другим на уровне, до которого ты не можешь дотянуться?       Он помолчал, взгляд карих глаз скользил по ее лицу в темноте.       — Меня бы это не радовало.       — И если бы ты видел это постоянно, — добавила она.       Он шумно выдохнул через нос.       — Ладно, я понял тебя.       — В этом нет особой проблемы, — повторила Рукия. — Ты слишком сильно беспокоишься.       — Ну, когда мне не нужно думать об учебе или гоняться за Пустыми, в моей голове, как правило, много места для других вещей, — выдал он в качестве объяснения, и свет луны из окна высветил смущенный изгиб его губ.       — Иноуэ сильно заботится о тебе, — продолжила она. — Ты можешь быть друзьями и с ней, и со мной одновременно, ты же знаешь.       — Знаю.       Когда он больше ничего не сказал, она закуталась в одеяло; все еще слишком близко к нему — настолько, что каждый его выдох мягко касался мятным теплом ее кожи, и она сопротивлялась желанию смахнуть мурашки, которые побежали по ее шее и рукам.       — Рукия.       — М?       — Мне жаль, что я не заметил раньше.       Она улыбнулась ему сквозь темноту. Он был таким мягким. Поддавшись желанию вознаградить его за внимательность, она сжала его руку, лежащую на ее колене.       — Все в порядке. У меня все равно никогда не было много друзей, а ты сразу как целая горстка, так что…       Он не отпустил ее руки, когда фыркнул:              — О боже, спасибо.       — Обращайся. А теперь давай спать, раз мы утром идем на пляж.       Утром, когда она обнаружила, что они сместились с прежних позиций лицом друг к другу, и теперь она раскинулась на нем, и их все еще сплетенные руки лежали на его груди, она проклинала в своем разрастающемся румянце и раздражающем требовании сердца остатьсяостатьсяостаться свой неисправный гигай.       Быть человеком было опасно.       (И не потому, что она признавалась себе, что ей это нравилось.)