Часть 5

Трексио замер. На долю секунды показалось, что я совершила самую страшную ошибку в жизни. Он не отвечал — руки безвольно висели вдоль тела, а губы оставались неподвижными. Холодная волна стыда почти накрыла меня с головой, заставляя отпрянуть и сбежать, сгорая от унижения. Я вообще не хотела его целовать. Просто от злости в голове что-то перемкнуло. Теперь я прижималась к мягким губам и ненавидела себя, ненавидела его, ненавидела то, как бешено колотится сердце, превращая поцелуй-месть во что-то опасное и… Тут Трексио издал низкий, гортанный звук — что-то среднее между стоном и мольбой. Его ладони, горячие, как раскаленное железо, взметнулись наверх, цепляясь за мои волосы и притягивая ближе. Он перехватил инициативу с пугающей скоростью и прижался к моим губам с разрушительной силой.  Я могу с уверенностью заявить — это был не поцелуй.  Это было нападение. Наказание. Попытка стереть в порошок стену равнодушия, что он выстроил между нами. Три дня молчания, недосказанности и взаимного раздражения нашли выход — выплеснулись лавой и сожгли нас дотла.  Я не планировала сходить с ума. Хотела отомстить — собиралась сказать что‑то колкое, резкое, чтобы он никогда не понял: я раздавлена его молчанием, но не подам виду. А вместо этого… Его руки — большие, сильные — впились в мои бедра, приподняли и с силой прижали к двери. Как будто Трексио боялся, что я исчезну, стоит ослабить хватку хоть на секунду. Поцелуй превратился в битву: он был властным, требовательным, безжалостным. Я впивалась в волосы Трексио, с силой притягивая ближе, пропуская пряди между пальцев. Кусала губы, чувствуя солоноватый привкус, тонула в нахлынувшей волне острого, запретного удовольствия. Волосы. Губы. Руки. Всё смешалось. Его пальцы — на моей шее. Мои ногти — на его спине. Стоны. Шёпот. Ничего больше. Только это. Я не мстила. Я сгорала. Сгорала от нетерпения, от злости, от того, что три дня не могла ни есть, ни спать, ни думать хоть о чем-то, кроме того, как он смотрит на меня, и как не смотрит.  Поздравляю, Виксария, ты на дне.  — Виксария... — выдохнул парень в губы, и в этом шепоте было столько же боли, сколько и желания. Трексио оторвался от меня, чтобы перевести дух. Наши сердца колотились в бешеном ритме, сливаясь в один гулкий стук. Его глаза в полумраке кладовки казались почти черными. — Ты хоть понимаешь, что делаешь? — его голос вибрировал от сдерживаемого напряжения. — Если ты сейчас не уйдешь... если не прекратишь это прямо сейчас... Я не дала ему закончить. Снова потянула Трексио на себя, заставляя замолчать единственным доступным способом. Сейчас мне было плевать на последствия, репутацию и свою гордость. Если я и достигла дна, то пора обосноваться там с максимальным комфортом. Губы снова нашли мои, но грубая ярость сменилась сокрушительной нежностью, что была в тысячу раз опаснее. Трексио уже не брал штурмом, а исследовал. Целовал так, будто пытался доказать — себе, мне, кому угодно, — что-то важное, о чем нельзя сказать вслух.  Язык медленно, почти лениво скользил по линии моих губ, прежде чем прорваться внутрь. Вкус его был опьяняющим, знакомым и чужим одновременно. Одной рукой Трексио все так же прижимал меня к двери, а другая гладила ключицы и шею. Эта его внезапная нежность пугала до тошноты. В голове билась только одна мысль: нет, нет, пожалуйста, только не это. Я не хочу верить, что тебе не все равно. Лучше рви на мне одежду. По-другому я не могу. Мне страшно. Это было ни черта не романтично. Это было откровенно, болезненно, искренне — и если бы я была хоть немного в сознании, то бежала бы от Трексио, не оглядываясь. Но мой разум помутился — только так я могу это оправдать.  Мои пальцы, дрожа от нетерпения и адреналина, нашли пуговицы его рубашки. Первая. Вторая. Третья. Ткань разошлась, обнажив гладкую кожу его груди, упругий пресс. Я провела ладонью по телу, где бешено билось сердце — ровно в такт моему, и Трексио застонал, опьяненный прикосновениями.  Его рука скользнула под мою футболку. Ладонь была шершавой, но нежной. Она медленно ползла вверх по спине, и кожа вспыхивала, как от ожога.  Это было неправильно. Это было правильно. Это было слишком. Беги, шептал внутренний голос. Беги, пока еще можешь. Но я не двинулась с места.  Когда пальцы наткнулись на застежку бюстгальтера, я невольно задержала дыхание. Одним точным движением он расстегнул крючок, и тесная лента ослабла, освобождая грудь. Ладонь легла на оголенную плоть под тканью, большой палец провел по чувствительному соску, заставив меня выгнуться и тихо простонать. — Мы должны остановиться… — прошептал Трексио прямо в губы.  Но я уже не могла. Сама не поняла, как схватила его руку и повела себе под юбку. Пальцы впились в голую кожу бедра. Он не просто касался — врезался в плоть, оставляя на коже следы-воспоминания, едва ли не синяки, желая обладать. Пусть это будет просто секс. Пожалуйста. Давай мы быстро и грязно перепихнемся на полу, и всё. Так мне не будет страшно. Я буду знать, что тебе нужно мое тело. И мне твое. Ничего больше. — Может, заткнешься уже? — голос сорвался на хрип.  Трексио ответил новым поцелуем, глубоко, доставая до сердца. Пальцы медленно, неумолимо двигались по внутренней стороне бедра, скользя по нежному бархату кожи. С каждым сантиметром дыхание все чаще обрывалось, в висках стучало. Все мое тело напряглось в мучительном, сладком ожидании.  Он не остановился. Пальцы скользнули глубже, проникая туда, где было запредельно влажно. Я резко вскрикнула, все тело выгнулось дугой. Несколько мгновений он изучал меня с медленной, почти невыносимой точностью. Несколько блаженных мгновений. Мир сузился до этого темного угла, до его руки под моей юбкой, до судорожного шепота и прерывистых стонов. Когда между ног стало влажно и горячо не только от стыда, а его палец уже не просто касался, а владел мной, я невольно выдохнула: — Трексио... Его движения на секунду сбились. Пальцы всё еще были там, под юбкой, но больше не двигались. Трексио напрягся — будто удерживая себя, дыхание стало тяжелым, рваным. Он закрыл глаза — на мгновение, собираясь с силами. Еще секунда — и все было бы кончено. Мы бы сгорели дотла в этой проклятой кладовке, на полу, среди швабр и пыли, и мне было бы на все наплевать. Но он остановился. — Нет, Виксария, — хрипло выдохнул Трексио. Рука резко выскользнула из-под юбки. Он отстранился так быстро, что я едва не ударилась о дверь. Между нами возникло пространство — холодное, затягивающее пустотой. Свет из щели под дверью резал полумрак, освещая его лицо: сжатые губы, опущенные ресницы, румянец, еще не сошедший с щек. На секунду потеряв опору под ногами, я едва не упала. О чем он говорит? Мое тело гудит и требует внимания.  — Что? — вырвалось. — Я сказал «нет», — повторил он дрожащим голосом.  Я стояла, прислонившись к двери, юбка все еще задрана, футболка пузырится на груди, губы опухли. Моя рука потянулась к чужому лицу, но Трексио поймал запястье в воздухе.  — Не надо.  Он отступил на шаг, давясь словами. С силой провел рукой по лицу, сметая с губ следы помады. Грудь Трексио тяжело вздымалась, едва прикрытая рубашкой. Мое сердце, только что заходившееся в истерике желания, теперь колотилось от паники, злости, жгучего, унизительного стыда. По моим щекам, скрытым в полутьме, разлилась краска.  Он меня отверг. Трексио, который, казалось, готов был сносить все мои уколы и проглатывать злые слова. Он отверг меня, когда я принесла ему себя на блюдечке, словно глупая первокурсница.  Отлично. Просто замечательно. Внутри всё сжалось от мерзкого, знакомого чувства. Я видела это сотни раз. Мой отец проделывал такой трюк с мамой постоянно: сначала обещал с три короба после очередной измены, а потом холодно отстранялся, увиваясь за очередной юбкой. Это была его любимая игра — во власть. Покажи, кто тут главный и кто на самом деле решает, когда всё закончится. Отец уходил, оставляя мать раздавленной, а она унижалась, ползала, вымаливая крохи внимания. Я не такая. Не такая! Я фыркнула, стараясь, чтобы в голосе зазвенела привычная насмешка, хотя внутри что-то жгло и терзало. — Что, не понравилось, Тэ? — какое же мерзкое прозвище! — Обычно ты не такой разборчивый. Или я что-то не так сделала? Я сделала шаг к нему, вызывающе вскинув голову. Он замер, в глазах промелькнуло что-то дикое, животное — боль, смешанная с отвращением. К себе? Ко мне? Непонятно. — Наверное, я просто не так хороша, как глупенькие блондинки, желающие заполучить вожделенный член.  Я сама не знала, что несу. Хотела ранить. Задеть. Ударить побольнее. Чтобы он распробовал хотя бы десятую часть той гадкой кислоты, что разлилась у меня под ребрами. Он не перебивал. Слушал.  — Говори прямо. Что я сделала не так? Не так двигалась? Может, надо было раздеться и отдаться тебе прямо на полу? Этого ты от меня ждал?  Трексил побледнел, челюсть напряглась, будто он стиснул зубы, чтобы не крикнуть. Пальцы, только что ласкавшие мою кожу, сжались в кулаки. Но меня несло, и я уже не могла остановиться. Обида засела под кожей и отравила кровь.  — Или ты понял, что я не стою даже этого быстрого перепиха в подсобке? — почти крикнула я, борясь с предательскими слезами. — Чего молчишь? Слова кончились? — голос стал низким, сиплым от напряжения. Злость выгорала, оставляя после себя горькую, едкую золу. — Обычно их хватает на каждую дурочку, что ведется на твою улыбку! Я ткнула Трексио в грудь, вложив в этот тычок всю боль и разочарование, что клокотали внутри. Но он даже не дрогнул. Его тело, казалось, было высечено из гранита, и мой удар не оставил на нем ни единой трещинки, что нельзя сказать о моем сердце. На секунду меня окатило воспоминание о нашем общем безумии — как он стонал, как пальцы скользили по моему телу, изучая, не желая отпускать... А затем ударило новой волной ярости. Подлой, отчаянной. — Вот она, Виксария Принс собственной персоной, — произнес он с ужасающей, непривычной медлительностью, взвешивая каждое слово, — А я едва не поверил, что действительно тебе интересен. Жаль, ведь тебе просто понадобилось развлечение на вечер.  Я засмеялась. Короткий, сухой, фальшивый смех, застрявший в горле. — О, Боже, — закатила глаза, поворачиваясь к двери, скрывая дрожь и едкие, разгорающиеся чувства, что жгли кожу. — Какая драма. Слушай, если ты не в настроении, так и скажи. У меня других дел полно. Моя рука легла на холодную металлическую ручку. Еще секунда — и я выйду. Выйду с высоко поднятой головой, и никто не узнает, что здесь произошло. Это будет моя маленькая победа.  Я так и сделаю. Сейчас. — Не в настроении, — голос Трексио прозвучал у меня за спиной так тихо, что я замерла, не решаясь открыть дверь. — Ты права. Не в настроении быть твоей игрушкой на сегодня. Не знаю, почему, но эти слова меня задели. Ударили наотмашь так, что я слегка покачнулась, собирая всю волю в кулак, чтобы устоять на ногах.  — Ой, да брось, — я медленно обернулась. — Только не строй из себя оскорбленную невинность. Ты только что был очень даже в настроении, — опустила взгляд на стоявшую колом ширинку. — Или память отшибло? Я сделала шаг к Трексио. Потом еще один. Подходила ближе, сознательно сокращая дистанцию, что он так старательно выстраивал. Опасно близко. Чтобы он снова почувствовал запах кожи, увидел истерзанные губы, вызов в горящих глазах. Чтобы увидел то, что больше никогда не будет его.  Потому что я больше никогда не позволю себе потерять контроль. И на что ты надеялась, Виксария? На любовную сцену? Признание? Близость? Выкинь из головы эти мысли, пока не растеряла остатки самоуважения.  — Я тебя не заставляла, — продолжила ядовито. — Ты сам меня целовал, обнимал, лез под юбку. А теперь вдруг решил поиграть в принципы?  Трексио смотрел сверху вниз, и в этом взгляде была такая бесконечная усталость, что мне стало не по себе. — Ты права, — сказал он медленно, — я виноват. Не сдержался.  — Как драматично, — фыркнула я. — Да ты у нас просто жертва. Может, еще слезу пустишь? Для полноты картины? Злость пульсировала в висках, а слова вырывались быстрее, чем я успевала их отфильтровать. Каждое предложение — удар, каждое слово — осколок стекла, больно впивающийся в плоть.   — Какая сцена, Трексио Олдридж отказывается от того, что само плывет к нему в руки. Неужели мне суждено стать первой, кого отверг тот, кто даже кусок мяса облапает?   Я шагнула ближе, почти толкнула его грудью. Внутри кипело — злость, обида, растерянность, сплетаясь в тугой узел, грозились разорвать меня на части. — Ты же так хотел победить. Так хотел владеть мной, как очередным трофеем. Хотел, чтобы все знали, что ты затащил Виксарию Принс в постель. Так чего же теперь ломаешься? Он молчал. Молчание затянулось, стало физическим — густым и давящим, плотным, почти осязаемым. Оно заполняло кладовку, вытесняя воздух, заставляя задыхаться. Я чувствовала, как дрожат пальцы, как горят щёки, как внутри всё сжимается в тугой комок. Мне хотелось, чтобы он сказал хоть что-нибудь. Оскорбил. Рассмеялся. Толкнул в ответ. Всё что угодно — лишь бы не это молчание, в котором я тонула. — Приятно наконец-то узнать, что ты думаешь обо мне. И на что я, дурак, надеялся?  Трексио заговорил тихо, почти шепотом, так сбивчиво, что я не нашла в себе силы его перебить. — Наверное, надо трахнуть тебя в этой подсобке, чтобы ты наконец успокоилась и перестала надо мной издеваться. Таким же ты меня видишь? Парнем, который трахает все, что движется? — в голосе сквозило такое отчаяние, что мне враз расхотелось ехидничать. — Так давай покончим с этим, — он потянулся к ширинке, в два шага сокращая расстояние между нами.  Я сделала шаг назад, потом ещё один, пока не уперлась спиной в шершавую стену. Холодная поверхность обожгла кожу сквозь ткань, но это было ничто по сравнению с тем, что плескалось внутри. Я знала, что Трексио не причинит мне боли. Это был инстинкт — бежать, когда контроль высказывает их моих рук.  Трексио сделал еще пару шагов мне навстречу, притворяясь, что расстегивает брюки. Пальцы уже легли на пряжку, взгляд был тяжелым, почти яростным. Но увидев, как я отстраняюсь, парень неожиданно расхохотался — так громко, что сейчас сюда явно сбегутся толпы студентов, надеясь узнать пикантные подробности.  — Боже, — выдохнул он, вытирая ладонью уголки глаз. — Интересно, что я такого сделал, что ты считаешь меня чудовищем?… Я стояла, прижавшись к стене, не зная, то ли ударить его, то ли заплакать. Грудь тяжело вздымалась, а в горле застрял ком из противоречивых чувств. — Я ведь верил, что ты ко мне что-то чувствуешь, просто притворяешься хорошо. Дурак. Ждал. Терпел. С ума сходил в ожидании, когда снова тебя увижу и получу новую порцию дерьма. Под этими колючками ведь должно было скрываться что-то настоящее? — тяжелый вдох. — Увы. Ошибся. Для тебя я просто придурок, которого можно ни во что не ставить. Он помолчал. В тишине я слышала только гул собственной крови в ушах. — Наверное, я сам виноват. Полез к тебе с сальными шуточками — просто не знал, как еще привлечь твое внимание. Как мальчишка, который дергает девочку за косички, потому что не может сказать: «Ты мне нравишься». Но ты отбрила, и я пропал. Ну и начал вести себя как придурок. Сначала позлить тебя хотел, потом — задеть, потом — забыть… Лучше бы я и правда трахал все, что движется, было бы легче, — в голосе проступила горечь.  Я открыла рот, чтобы что‑то сказать, но слова застряли в горле. Перед глазами промелькнули образы: он с очередной красоткой у входа в кампус, смеётся с подругами на вечеринке, небрежно обнимает кого‑то за талию… Грудь пронзило болью — откуда она только взялась?  Трексио шагнул ко мне, его пальцы на секунду коснулись плеча — так нежно, что я едва не расплакалась. Но не успела я сделать вдох, как пальцы соскользнули, и Трексио сделал шаг назад. Потом ещё один.  Дистанция в полметра. Не трогать. Не приближаться.  — Но ты меня переиграла. Меня штырило и ломало, а тебе всего лишь хотелось позабавиться, — голос звучал ровно, но в нём чувствовалась боль, которую Трексио тщетно пытался скрыть. — Нашла себе податливую куклу, с которой можно поиграть, как приспичит, а потом выбросить. Ведь только твои чувства имеют значение, да? Мне отведена роль безмолвного манекена.  Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Да, именно так. Ты прав, Трексио. Я никогда не думала о твоих чувствах. Я использовала тебя, чтобы бежать от своих — от страха, неуверенности, странного, пугающего волнения, которое просыпалось всякий раз, когда ты оказывался рядом. Трексио нашел мои глаза в темноте — я не хотела смотреть на него, не хотела расслабляться, но не сдержалась. И меня как огнем окатило. Я почувствовала странную, животную потребность шагнуть вперед, зарыться пальцами в волосы и дотянуться до его губ.  Виксария, ты заболела. Тебя явно продуло из прохудившегося окна в кампусе. Отсюда и горячка, и бредовые мысли, и дрожь, переходящая в лихорадку.  — И теперь вот это, — его голос стал чуть тверже. — Ты тащишь меня сюда, набрасываешься, как будто хочешь доказать, что все еще можешь взять меня, когда захочешь. Разве я мог сказать «нет», когда ты засовывала язык в мой рот? Как идиот, пошел на поводу у л… — не договорил он и резко замолчал.  Словно сам испугался того, что только что сказал. Что-то внутри меня дернулось — резко, болезненно. Я стояла, парализованная, чувствуя, как слова, которые он не произнес, пульсируют между нами, жгут язык. Хотелось сделать шаг — куда угодно, лишь бы выйти из этого состояния, — но тело не слушалось. Мысли путались, сталкивались, разлетались осколками. Как идиот, пошёл на поводу у любви… Это не может быть правдой. Он просто использует запрещенный прием. Как и все остальные.  Не верь. Не смей верить.  Виксария, ты же прекрасно знаешь, как они умеют врать. Вспомни своего драгоценного папочку, он в этом деле ас. Как изящно он врал маме, глядя в глаза. Как убедительно клялся ей в любви, пока за спиной окучивал малолетку. Как обещал быть всегда рядом, а потом…  Я будто снова увидела отца, с этой обаятельной улыбкой, чьи слова  рассыпались в прах, стоило ему встретить очередную «любовь» за поворотом.  Для них это спорт. А я не собиралась быть чьим-то трофеем. Если сейчас я не возьму ситуацию в свои руки, он меня уничтожит. Внутри всё сжалось в тугой комок — знакомый, леденящий страх сковал грудь, сдавливая, терзая. Мозг лихорадочно искал выход, щит, спасение. И, как всегда, нашел самое простое: ударить первой. Ранить, чтобы не ранили тебя. — Прекрасная речь, — прошипела я, отводя взгляд, чтобы скрыть истину. — Ещё немного красивых слов, и я отдамся тебе прямо тут, а потом мы заживем долго и счастливо. Таким был твой план?  Голос дрогнул на последнем слове, но я тут же сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. Боль отрезвляла. Держись. Не показывай слабость. — Думаешь, твоя вшивая сказочка меня растрогает? Думаешь, я поверю, что ты не хотел затащить меня в постель забавы ради? Да ладно тебе, Трексио. Мы просто использовали друг друга. И я, и ты. Неплохая игра получилась, правда? Не ври, что ты не этого хотел.  Я говорила и сама не верила себе. Что‑то глубоко внутри кричало: остановись, ты ошибаешься. Но страх заглушал этот голос — густой, липкий, всепроникающий страх, который годами овивал мое сердце паутиной.  — Использовали друг друга, — повторил он тихо, словно пробуя эти слова на вкус. — Значит, так ты это видишь? Хотела кивнуть, но не могла пошевелиться. Хотела отвести взгляд, но его глаза держали меня, будто пригвоздили к месту. Я чувствовала, как внутри что‑то надламывается, но не могла — не смела — признаться в этом. — Забавно, — продолжил Трексио, и голос стал почти безразличным. — Ну, ты снова победила, Виксария. Пусть все будет по-твоему.  — Не прикидывайся, что тебя это волнует, — бросила я ему в спину, стараясь, чтобы голос звучал холодно и равнодушно, — Удачи. Он остановился уже у двери. Не обернулся. — Знаешь, что самое смешное? — сказал он. — Я ведь действительно верил, что ты другая. Что за всеми этими колкостями — человек, который умеет чувствовать. Ошибся. Ведь ты именно такая, какой кажешься. Бездушная.  И ушел. Дверь захлопнулась, и этот звук отозвался в моей груди коротким, сухим ударом. Я осталась стоять в густом полумраке кладовки, окруженная пылью и едким запахом чистящего средства. Воздух всё еще хранил тепло его тела, аромат его парфюма — смесь табака и специй, от которой минуту назад у меня подгибались колени, — но теперь этот запах душил меня. Бездушная… Ну и пусть. Бездушным не больно. Бездушных не бросают ради девчонок посвежее, им не вешают лапшу на уши про чувства, их не оставляют рыдать в пустых квартирах. Я коснулась губ. Они горели, припухшие и истерзанные. Я ведь хотела этого. Хотела оставить последнее слово за собой, вонзить в него слова-кинжалы по самую рукоятку, чтобы он почувствовал хоть каплю той едкой кислоты, что разъедала меня все эти дни. Но почему тогда победа на вкус оказалась точь-в-точь как поражение?