Четыре — когда Баки не знал, зачем она рядом. Но не прогнал.

Он редко бывал в общей кухне утром. Слишком много шума. Слишком много жизни. Люди. Свет. Запах кофе, подгоревших тостов и болтающего Сэма — всё это било по нервам, как допрос в гидре, только с мультиварками. Поэтому он пришёл в 05:47. Когда башня спала. Когда Джарвис, даже он, говорил тише, как будто шептал. — Доброе утро, сержант Барнс. Чайник уже закипает. Кофе свежий. Уровень тревожности — ниже среднего. Почти уютно. Он молча кивнул. Взял кружку, присел за стол. Его бионическая рука чуть звякнула об металл. Он вздрогнул — раздражённо, сам на себя. — Ты слишком громко думаешь, — сказала Наташа. Он вздрогнул уже по-настоящему. Обернулся — она сидела в углу кухни, будто была там всегда. В руках — книга. На ногах — шерстяные носки. Человек-призрак в образе утренней бытовухи. — Как давно ты здесь? — Достаточно, чтобы видеть, как ты нюхаешь упаковку чая с видом, будто это взрывчатка, — ответила она спокойно. Он скривился, но ничего не сказал. — Ты обычно не приходишь сюда, — продолжила она. — Боишься людей? — Устал от них, — коротко бросил он. Пауза. — От себя среди них. Она закрыла книгу. — А ты пробовал... не быть один? Баки фыркнул. Безрадостно. — Я много лет был один. Ещё пару месяцев не убьют. Наташа встала, налив себе кофе. Не спеша, без движений-угроз. — Я двадцать лет была тем, кем меня сделали. И ещё семь — тем, кем я решила быть сама. Он перевёл взгляд на неё. — Не пытайся меня понять. — Не пытаюсь, — ответила она. — Просто делаю кофе. Она поставила чашку рядом с его кружкой. Не напротив — рядом. — Буду сидеть здесь. Молча. Если ты не против. Баки смотрел на неё долго. Внимательно. В прошлом он бы вычленял слабости. Искал угрозу. Угроза ли женщина в шерстяных носках с книгой и кофе? Может быть. Но не сейчас. Он пожал плечами. — Как хочешь. Она снова открыла книгу. А он просто сидел. В тишине. Почти уютной. — Уровень тревожности — заметно снизился, — сказал Джарвис. — Можно даже сказать: утро задалось. Баки выдохнул. Глухо, но без тяжести. Он всё ещё чувствовал себя чужим в этом времени. Но, может быть, не совсем одиноким.