Глава 2. Песнь близнецов

      — …Не, не оборачиваются они. Не могут обратно в людей. Почему тогда оборотнями зовутся, хочешь знать? Ну, были людьми, перекинулись волками, да и посмотри на них, кто ж они ещё, — Ласло без шлема, при свете разведённого костра разбирал трофейные клыки. Оказался вампир рыжеват, чертами лица крупен, ртом и носом широк. — Ты не перебивай, не перебивай, не о них думай а о себе. Больше часу прошло, ты жив, значит и дальше жить будешь…       — А мог умереть?!       — Спрашиваешь! За милую душу, ещё как мог. Ну, теперь уже и не переживай… Так вот, на солнце не выходи, сгоришь, то есть прямо полыхнёшь, правду говорю, сегодня день твой последний будет, потом ни-ни, превращаться в нашего начнёшь. Чуть раньше, чуть позже, ну, сам почувствуешь. Худо будет, жар, видения начнутся. Это обрывки моей памяти. Всякого можешь насмотреться, хе-хе, мне не жалко. Я тебя обратил, но не думай, ничего ты мне не должен, басни это, смертные выдумывают, сами себя пугают. И в гробах не спим, кроме… О, какой хороший клык. Тааак, что ещё… Хозяин твой не я, а Владыка — Маркус Корвинус. Первый, самый древний и самый сильный из нас! Раз он тобой заинтересовался, не пропадёшь… Так вот, кровь твоя единственная пища теперь. Всё остальное нутро обратно извергнет. Брагу понемногу можно, проверено, но пьянит слабо и привкус поганый во рту после… А жажду крови ничем другим не утолишь, только твёрдо усвой — человечью ни-ни! Да вот беда — на неё тянет перво-наперво, да и после тоже, вкуснее она животной, это всем известно. Закон наш таков, а за нарушение… Тебе ль, судейскому, не понимать! Ну, расскажут. Только обращая кого и можно напиться, я потому и добрый такой, налакался…       Коломан морщился — от тлеющих звериных туш ужасно смердело, Ласло жёг их явно без особого рвения. Болело перевязанное запястье, ушибы, адски саднила шея со следами укуса, к ней страшно было даже прикасаться. Также морщился он от сбивчивого маловразумительного сказа вампира, который, сразу понял Коломан, не слишком умён, и за толковым объяснением своего нынешнего — и будущего — положения, очевидно, надо было обращаться к кому другому. Так же очевидно, как и то, что прежняя его жизнь кончилась, окончательно и бесповоротно, в тот самый момент как услышал он выкодлачий вой. Всё что имел, к чему стремился, планировал — прахом пошло, и это Коломан понимал с острой жалостью, хоть и питал призрачную надежду, что всё же проснётся в своей постели, или хотя бы от встряски кареты на ухабе. И потащили его черти в эту поездочку… Да пропади оно всё пропадом! Он встал и решительно сказал:       — Я понял. Не будем терять времени, отведи меня куда следует.       — Лады, — воин как раз сгрёб отобранные клыки в мошну. — Так и сделаем. Вещи бери только самые нужные, те что в перемётные сумы поместятся, остальное брось, весь этот мусор тебе больше не понадобится. Налегке и доскачем быстрее.       — Куда?       — В наше логово, вестимо. Замок какого-то барона был, так оборотни на него напали в полнолуние, стены низкие, внутрь перелезли… Мы за ними, взяли на копьё, так и вышло, что нам остался.       — А как барона того звали? — заинтересовался Коломан. Он ведь как раз ехал… — Не Димитаром ли, слывущим Жестокосердным?       — Кто б его знал, оборотни имён не спрашивают, а мы как подоспели, так и не у кого особо интересоваться было. Правда, жив кое-кто ещё был… — вампир сладко сощурился, аки кот, умявший хозяйскую сметану. — Закон ведь законом, да бывают моменты, когда он что дышло… Кхм. Тесновато там, правда, да Старейшинам, свитам их, да нам — воинам, разместиться три крыла нашлось. А вот помню, прошлой весной…       Коломан так и не услышал что случилось прошлой весной, не успел спросить кто такие «Старейшины», и почему крыла им нужно было именно три. Ласло вдруг насторожился, глянул вдоль дороги, воскликнул — «Да откуда ж вы берётесь!», и бросил в руки Коломана свой меч, освобождая руки для арбалета. Неловко поймав клинок за середину и порезавшись, судья обернулся туда же. В прострацию от ужаса, как в прошлый раз, он не впал, но внутренне похолодел: по обеим сторонам дороги, на этот раз без предупредительного воя, приближались к ним четыре звериных силуэта. Четверо, а боец здесь теперь только один!       Но Ласло их численный перевес, казалось, нисколько не смутил. Он выстрелил в переднего, бросил арбалет, не тратя времени на перезарядку, и сдёрнул с конского седла сулицу. Замерев в позе метателя, выждал миг, прицеливаясь… и когда до врага осталось две дюжины шагов, швырнул дротик с силой неимоверной, хватило чтоб оборотня, в которого тот попал, на бегу остановить. Двое оставшихся разделились — один кинулся к коням, другой на них, но Ласло, уже с тяжёлым шестопёром в руке, унырнул от раскрытой в прыжке пасти и мощным ударом размозжил волчий череп. Сбоку, успев порвать лошадей за несколько мгновений, весь в дымящихся внутренностях, последний оборотень накинулся на вампира, и оба упали на землю, борясь. Зверь оказался сверху… Тут Коломаном будто бес овладел, и он, сжимая меч обеими руками, с диким криком, срывающимся голосом, ругаясь и богохульствуя принялся как попало рубить хищника по спине. Жизнь свою проклинал, трусость, что не дала ему умереть человеком…       Дальше всё было как в тумане. В себя он пришёл от жуткого удара в лицо — как оказалось, Ласло дал ему лёгкой, по своим меркам, пощёчины.       — Уймись, буйный! Хуже бабы… и меч мой отдай! — воин придирчиво осмотрел лезвие на предмет зазубрин, и вдруг усмехнулся. — Ну что, с почином тебя, штафирка статская! Первый оборотень, такое не забывается…       — Как их… много… — тяжело дыша, пробормотал Коломан.       — Чёрный лес наша хоругвь сейчас штурмует, вот они из него и разбегаются, — вампир сходил к подстреленному из арбалета оборотню, который, ещё живой, порывался встать, и добил его шестопёром. — Мы вокруг патрулируем, перехватываем, Владыка брата своего ищет, он здесь где-то. Ну, про них долгая история.       Перестраховываясь, он раскроил череп и тому зверю, что лежал пронзённый сулицей. Устало выдохнул и отёр ладонью пот со лба — теперь уж точно всё. Возвращаясь, Ласло увидел своего лежащего коня… и, подбегая к нему, взвыл сам:       — Гром!!! Я ж тебя жеребёнком взял, выходил, растил как родного… — он гладил мёртвого скакуна. — У, твари нелюдские, что сделали!       Второй, предназначавшийся Коломану, с широко распоротым брюхом был на последнем издыхании. Ласло увидел и его, умолк, поднял глаза на Луну, оглянулся на запад, снова на мёртвого Грома, что-то подсчитал в уме… И принялся торопливо развязывать многочисленные ремешки доспеха, сбрасывая его с себя:       — Эй ты, крестничек, арбалет мой хватай, да держи крепче, потеряешь — осерчаю. Мы теперь пеши, до замка вёрст десятка полтора, а до рассвета часа два осталось. Смекаешь? Бежим!!!

***

      Маркус гнал своего вороного, Демона, галопом по тракту, следом едва поспевал на гнедом верный Дорак, первый меч трёх кланов. Остальные начинали отставать, растягиваться. Родная кровь била в виски: он всё ближе. «Брат, брат, не сходи с ума, дай настигнуть тебя; помочь, спасти!» Отчаянные мысли прервало знакомое завывание, совсем неподалёку был его источник, и за поворотом открылся вампиру пустырь, по которому во всю прыть своих массивных туш мчалась к нему стая волков, с два десятка числом, но даже не заметил их Маркус — ведь во главе, огромный, раза в два остальных больше, нёсся Белый Оборотень, Отец выкодлаков: Вильгельм Корвинус…       Маркус резко взял влево, Демон соскочил с дороги в высокую траву. Вильгельм устремился за ним, за их спинами с рычанием, грохотом и криками сшиблись вампиры и оборотни. Проскакав полсотни шагов, Маркус на ходу спрыгнул к коня и повернулся к настигающему его зверю, до которого было от силы шагов тридцать. Тот уже не мчался разъярённо, как на дичь — настигнуть, сшибить, разорвать! — а, замедлившись, приближался осторожно и… нерешительно?       Маркус зычно запел.       Не пытай ты меня, барин, отчего грущу!       А иначе ненароком я слезу пущу…       Вильгельм остановился совсем.       Не скажу тебе ни слова, хоть сажай в острог,       Хоть сажай в острог, хоть сажай в острог…       Теперь Маркус сделал шаг, медленный осторожный шаг ему навстречу. Мир вокруг прекратил существование, только близнецы, такие разные с виду, и хрупкая нить расстояния между ними.       А грущу я оттого что прежде добрым был,       Оттого что мало брата твоего сгубил,       Да усадеб ваших барских слишком мало жег,       Слишком мало жег, слишком мало жег…       Древняя залихватская разбойничья песнь лилась, и вампир надеялся что поёт её так же, теми же интонациями, с тем же надрывом, как они с братом певали её вечность назад. Двадцать шагов.       Если б рядом был со мной хотя бы брат родной       Да друзей десяток верный поднялся стеной,       Твой бы домик, барин, первый полыхал в огне,       Полыхал в огне, полыхал в огне!       Маркус демонстративно вынул из ножен меч и воткнул в землю. Понизил голос и пел уже ровно, не торопясь, вкладывая душу в каждое слово:       Но мой брат лежит в земле — он не забыл твой кнут,       А друзей моих головушки в волнах плывут,       Я один на целом свете — вот и грустно мне,       Вот и грустно мне, вот и грустно мне…       Десять шагов. Вильгельм напряжённо прислушивался. Маркус видел как на его голове, полуповёрнутой и наклонённой к нему, подрагивало, ловя слова, оттопыренное ухо, как бессмысленные звериные глаза прояснялись узнаванием.       — Здравствуй, брат.       Но Вильгельм вдруг резко уставился за его спину. Сам Маркус не обернулся, боясь потерять контакт глаз, так важный сейчас. Но зверь, взрыкнув, развернулся и, набирая ход, устремился вдоль дороги назад, чтобы через минуту нырнуть вглубь чащи. Не догнать… Маркус проводил его долгим взглядом, полным боли. Подозвал Демона, смирно ждавшего хозяина в сторонке, вернулся к мечу, выдернул его из земли, вытер, наконец осматриваясь. С противоположного края леса двигался цепью загонный отряд, пара дюжин Вестников Смерти, это их заметил Вильгельм. Не кинулся безоглядно в драку, а говорят — «безумен»… На дороге было людно, развевался штандарт с вышитой золотыми нитями буквой «А». Значит, и Амелия здесь же, а прибывшие рыцари — её ближняя гвардия.       — Лазаря на куски порвали, а вы стояли и смотрели! — донёсся до Маркуса разъярённый голос Дорака. Тот стоял на месте сшибки, над телами людскими, звериными и лошадиными, держась за окровавленный бок.       — Кто ж знал, что вам помощь нужна, — равнодушно протянул в ответ амелиевский десятник. — Вы ж сыны Владыки, первые после Бога, вас невозможно убить, вы семерых зубастых одной левой…       «Вилы нам, хозяин, без тебя, — вспомнились Маркусу давнишние слова Ласло. — Очередь передашь, спать ляжешь, нас и передавят как кутят». Пролетело в голове и забылось, потому что сама Амелия отделилась от свиты, направив к нему коня прямо через Дорака, как сквозь пустое место, чуть не стоптав вампира.       — Он слушал тебя, — поражённо сказала Старейшина.       — Да. О чём я и толковал, — раздражённо ответил Маркус, сдерживая гнев на не вовремя явившееся подкрепление. — Я могу его успокоить и привести в чувство. Ты сама видела, всё что требуется — отбить его от остальных и дать мне несколько минут с ним побыть без помех.       — Как ты и приказал, повелитель, — Амелия склонила голову. Идеально подогнанные по фигурке латы, точёный лик, пригожа собой была Старейшина с какой стороны ни посмотри, но как-то нехорошо блеснули глаза её из-под чёрных бровей… Не важно. С ней никогда не поймёшь. Всё не важно, всё потом.       — Он бежит на юг. Шли гонцов к Виктору и ко всем отрядам. Пойдём по следу, будем гнать до последнего, пока не настигнем!       — Восход близок, — не поднимая глаз, произнесла Амелия. — Нам пора выдвигаться в сторону убежищ.       Чертыхнувшись, Маркус отвернулся от неё в сторону леса, вслед Вильгельму. В его распоряжении теперь целый световой день. А ведь он был так близок…