Глава 3. Знакомство с кланом

      Коломан — на последнем издыхании, Ласло — сохраняя остатки молодцеватости, они вбежали с замкового двора в первый внутренний покой, под защиту надёжной крыши. За ними захлопнулись массивные двери. Судье было не до оглядок на окружающих и новую обстановку — согнувшись в поясе, он шумно переводил дыхание, сдерживая рвоту. Внутренне удивлялся себе, что вообще выдержал долгий бег, чего от своих немолодых ног не ожидал. Страх его подгонял, вот и сил прибавилось. Ласло говорил, что ещё минимум день до обращения у него есть, но когда рассвет стал приближаться, сквозь одежду словно начало поджаривать, а воздух будто раскалился… Усталость это была, самовнушение, но поди рискни, да ещё с примером Ласло, бежавшего впереди, над которым под конец начал столбом подниматься пар, и явно не от испарины…       А замок-то, похоже, тот самый. Провидение его таки сюда привело, а барона и без суда людского настигло. Коломан, наконец, выпрямился и обнаружил себя с Ласло в центре внимания целой толпы здешних обитателей. Среди них регалиями, богатством костюма и почтением окружающих выделялся высокий и костистый старик весьма грозного вида, длинные седые волосы которого были зачёсаны назад и убраны за уши. Иронично задрав бровь, он, как и все, разглядывал их.       — Виктор, Старейшина, — пробормотал негромко Ласло спутнику. — Три шага к нему, ты впервые, поэтому глаза в пол, на правое колено, и до трёх досчитать…       Сам Ласло ограничился рукой на груди и склонённой головой. Коломан выполнил указанный церемониал, поднялся. Дождавшись этого, Виктор изрёк:       — Хорошо бегают налегке дружинники моего брата Маркуса. Мы до последнего наблюдали за вашим променадом со стены, пока не стало жарко. Конечно же, я с негодованием отмёл голоса тех, кто ставил на то, что вы не успеете. Было бы невыразимо жаль, храбрый Ласло, закончись твоя вечность в нескольких шагах от тени…       Окружающие не позволили себе неуважительного смеха, но краешки губ поползли вверх. Здесь им явно не были рады.       — У моего брата пополнение, если глаза меня не обманывают? — продолжил Виктор, воззрясь на Коломана. Будто пронзил его жуткой синью своих очей насквозь, измерил, взвесил и оценил.       — И готовое занять достойное ему место подле своего господина, — подбоченившись и выпятив грудь, ответил Ласло. Даже в одном стёганом поддоспешнике и с мечом в ножнах подмышкой он выглядел внушительно и, казалось, был готов защищать себя и новичка от всех нападок.       — Несомненно. Располагайте всеми удобствами, что обеспечит вам эта скромная обитель. Вчера сюда прибыли ваши сподвижники, учёные мужи. Твой господин же прибудет только завтра. Буквально перед вами прискакал гонец: они столкнулись с Вильгельмом, но упустили его, из-за близости рассвета охоту пришлось свернуть, а им — дневать вне замка.       После этих слов Виктор утратил к ним интерес, и со свитой покинул залу. Ласло дождался пока они достаточно удалятся, выдохнул и повернулся к Коломану с видимым облегчением:       — Значит, Алхимик с Ромейцем здесь, это хорошо. Они главные советники нашего Владыки. Идём, представлю тебя. Они, ну, как ты в общем, найдёте о чем побалакать.       Коломан заметил, что Ласло присутствием Виктора порядочно напрягался и был рад, что их оставили в покое. Почему? Разве все вампиры не одно дело делают? Ох, видно, всё здесь непросто…       — Арбалет мой куда дел?       — На дворе, кому-то из прислуги бросил. Он в укрытие не бежал, получается?..       — Слуга смертный, не беспокойся, он почистит и принесёт. Хорошо, я думал по дороге выкинешь куда раньше, чтоб легче бежать было.       — Так слуги смертные.       — Есть и смертные. Немноги числом, да многим полезны. Кусать не вздумай, здесь люди только особо доверенные, не для утоления жажды…       Ласло повёл его за собой вглубь замка, ворча себе под нос «Ишь, «моего брата»… брат нашёлся, такой же сын как и я, даже младше, а в братья лезет, да в гробу мы таких братьёв видали…» Все окна, которые попадались на глаза Коломану, были забраны тяжёлыми непроницаемыми ставнями. Очевидно, присуща была бессмертным основательность, и коль этому месту, глубоко вдававшемуся в кишащие оборотнями земли, по словам Ласло, предстояло на неизвестное время стать их обителью, то и обосновывались вампиры в нём крепко, полностью переделывая под себя. Отделка, мебель, украшения, гобелены, статуи и ковры — кое-где обстановку ещё доделывали — всё было не как у смертных властителей. Преобладали мрачные, багровые и чёрные тона — цвета крови и ночи. В стиле вампиров не находилось места ни безвкусице, ни фанфаронским нелепицам, наваливаемым подчас беспорядочно людьми лишь по принципу дороговизны. Чувство вкуса их было холодно и высокомерно, но выверено до безупречности.       Едва вошли в самое просторное из помещений, предназначенное для торжеств центральное замковое, как Коломан опешил: здесь собралась как бы не сотня лю… нелюдей. Зарубить на носу, перестать думать о них, и о себе тоже, как о людях, твердил себе судья. И сам он не судья больше… Что дивно, женщин здесь было много, едва ли не половина, и бросалось в глаза, что держались они с мужчинами наравне, без стеснения и приниженности. Прояснить и этот вопрос, чтобы не попасть впросак, отметил новообращённый… И снова они приковали к себе всеобщее внимание.       — Видок у нас, скажу я тебе… — процедил с неудовольствием Ласло, одёргивая грязный поддоспешник и нарочито громко обращаясь к паре вампиров, приближавшихся к ним:       — Приветствую моих младших братьев и сестёр! Что полезного вы сделали за эту неделю? — нападение он явно считал лучшей защитой, и также явно отыгрывался за разговор с Виктором. — Мы с Владыкой перебили полсотни тварей, наши дружинники пошли, одни! — Ласло поднял указательный перст, его сильный голос звенел серебряным колоколом, — на штурм Чёрного леса. А вы?!       Коломан в свою очередь рассматривал глядящих на них: на десятках лиц читались самые разные чувства, от уважения до брезгливости, от смущения до страха; половина, впрочем, уже отвернулась с равнодушием.       Подошедшие к ним оказались субтильного вида невысоким коротковолосым мужчиной, в лице которого было что-то от грызуна; и дама в летах, несколько грузная, но вида важного и властного.       — Достопочтенный витязь Ласло, мы рады тебе, — цепкие глазки мужчины перебегали с одного гостя на другого, голос был предупредителен, даже чересчур, настолько что Коломан заподозрил в нём иронию.       — Воистину, мы рады вам обоим, — низким голосом произнесла женщина. — Дел и в замке великое множество, не только ратным подвигам есть место в мире. Иначе куда, да и зачем, возвращаться воинам… Так кто же рядом с тобой?       — Мой кровный крестник, — Ласло покровительственно положил руку спутнику на плечо. — Сегодня я обратил его по приказу Владыки. И он, цивильный, а и то сумел одного оборотня зарубить! Это Коломан, знатный судья столичный. Зело образованный, в законах, науках и языках многих разумеет, даже латынь знает.       — Вот оно что… — те переглянулись. Латынью здесь удивлять явно было некого, но на Ласло они посмотрели понимающими взорами, в которых читалась зависть. «Только обращая кого и можно напиться, я потому и добрый такой, налакался», — вспомнились Коломану его недавние слова, весёлость и слегка заплетающийся язык.       — Что ж, добро пожаловать, брат: я Урсула, советница и личная камеристка Старейшины Амелии.       — Я тоже безмерно рад новому брату, — мужчина даже пришаркнул ногой, ирония его уже почти не скрывалась. И представился: — Танис, архивариус и письмоводитель клана Старейшины Виктора, к твоим услугам.       Тут Коломан не выдержал — сколько ещё на него все будут смотреть свысока и упражняться в остроумии? Мальчик он им, что ли?! Сделал шаг вперёд и, нацепив свою самую непроницаемую светскую улыбку, отвесил совершенный полупоклон всем присутствующим:       — Премногоуважаемые господа и дамы, безмерно счастлив я войти в великий клан властителей ночи, и буду всеми силами способствовать его величию. К вашим услугам, а сейчас прошу нас извинить: мы должны привести себя в порядок после тяжкого боя и долгой дороги.       Все присутствующие вновь уставились на них. Урсула и Танис были откровенно впечатлены, Ласло аж рот от изумления открыл, но не успел он и слова сказать, как ещё не вампир, но уже и не человек, Коломан крепко взял его под локоть и потянул в сторону противоположной двери, сохраняя со стороны вид, что это рослый рыцарь ведёт его.       Выбрались. Шли узкими коридорами, вновь и вновь поднимались по каменным лестницам.       — К чёрту этих жеманных крысюков, — болтал развязно Ласло, уже дружески приобнимая насупленного Коломана, такого панибратства в обычных обстоятельствах не терпящего. — Таких подначивать одно удовольствие.       Вошли, наконец, в покои отведённые маркусовцам: не настолько просторные, но в отличие от многолюдства предыдущих, и вампиров здесь было всего двое. Освещаемые обилием свечей, они сидели за шахматной доской. Фигуры на ней были слоновой кости, инкрустированные драгоценными каменьями, работы чрезвычайно искусной — это Коломан определил сразу глазом, намётанным на неброскую, статусную роскошь. Такая говорит о хозяине больше, чем самые крикливо-дорогие одеяния и массивное золото, развешанное на нём.       Увидев пришедших, оба бессмертных неторопливо встали, и с чувством собственного достоинства приветствовали их.       — Это Гунтрам, он из немецких земель, — подводя к ним спутника, ткнул пальцем Ласло в того, кто справа. — А это Филипп, из ромеев, — палец перешел на того, кто слева. — Представляю вам Коломана, моего свеженадкушенного крестника. Пока Владыку ждём, передаю вам его с рук на руки, а сам я отдыхать, да и воняю аки свинота в луже. Объясните ему как и что в нашей жизни, ну вы знаете, как обычно.       И, помахав рукой, воин вышел вон.       — Ну здравствуй, младший брат, — названный Гунтрамом с улыбкой протянул руку.       Германец был старцем в полном смысле этого слова, даже Виктор с виду был моложе него, а старше того новичок вампиров пока здесь не видел. Роста Гунтрам был выше среднего, болезненно худ, породист лицом… и полностью обрит: голова, лицо, даже брови. Культист-фанатик? Коломан перебрал в уме известные ему ереси, но не припомнил ни одной, заставлявшей адептов изводить волосы. Глаза же старца, что внезапно приятно удивляло, не вымораживали ледяной синью, а хоть вроде и были как у остальных вампиров, но лучились светом, навевая воспоминания о дне, ясном полудне, им более недоступном… Одет он был также странно, просто и даже бедно: грубой серой холстины штаны да рубаха навыпуск, простым ремнём подпоясан. О статусе его говорила лишь толстая серебряная цепь на шее, с круглым серебряным же амулетом, на котором выбит был треугольник в круге.       — «Свеженадкушенный», стало быть… — руку Коломану старец пожал крепко. — Что ж, тяжко обращение, а перерождение есть испытание. Но в награду…       — Ба! Снова завёл свою дудку старый хрыч! — грохнул басисто второй вампир, Филипп, обходя стол. — Владыка абы кого не прикажет Ласло обратить, так что будь здрав!       Ромей обнял мадьяра, за малым не удавив — силища в нём была страшенная. Германца он ростом не превышал, но был не в пример шире, и кряжист что дуб; кожа цветом чудна, смугла как у мавра; нос мясист, волосы до плеч черны, жестки и густючи, бородища росла аж до глаз. Не в пример старцу, высокое положение его было очевидно: дорогое сукно полукафтана крашено в тёмный багрянец, на пальцах перстни с рубинами, ухо украшала серьга, а цепь на шее была златой.       — Ну-с скажи, кто таков, откуда, за что тебе выпала такая честь и удача?              Гунтрам неодобрительно покачал головой и цыкнул на силача:       — Будет тебе, парень после пережитого на ногах еле стоит. Потом обстоятельно расспросим… На-ка, выпей пока, братец молодший, — старец передал Коломану витиеватый восточный кувшин, от которого резко пахло полынью.       Не отказываться ведь? Коломан принял кувшин, глотнул и… Точно кислоты хлебнул, захрипел и раскашлялся.       — Не бойся, — заботливо хлопая его по спине, усмехаясь и переглядываясь с улыбающимся Филиппом, сказал Гунтрам. — То лишь настойка из корня аконита…       — Аконита?!       — Ну да, для людей яд смертельный, а нам наоборот — в малых дозах лекарство от всего, да усталость прогоняет… Ты уж достаточно часов назад укушен, чтоб сила бессмертия перевесила отраву. Чувствуешь?       Коломан недоверчиво, поглядывая то на одного то на другого, прислушался к себе. И впрямь, будто разливался в нём огонь, но не сжигающий, а силу по венам разносящий.       — Благодарствую, — вежественно произнёс он, отставляя кувшин от себя подальше.       — Да что ты всем эту дрянь суёшь! — снова громогласно воскликнул Филипп, снимая с пояса флягу, вынимая пробку и протягивая ему. — Вот оно, лучшее в мире лекарство!       Запахло кровью. Новичка передёрнуло, и он замотал головой.       — Дурак, не боись, не человечья! А жаль… Питаться теперь только так, а нет — так и помрёшь скоро!       Собрав всю волю в кулак, Коломан взял флягу и осторожно попробовал, буквально на язык… и присосался, точно дитё к мамкиной титьке, и пил, пил, пил…       — Во запойный, всё выдул!       — Организм перестраивается, тяжело ему сейчас, — тихо произнёс старец.       — Что же это… Я точно сам не свой, — сказал ошарашенно новоиспечённый кровосос, разглядывая пустую флягу в своих руках. А ведь зарёкся удивляться чему бы то ни было, иначе так дураком с отвалившейся челюстью и ходить. Но оказалось, что нет на свете питья ни более освежающего, ни более пьянящего, чем кровь…       — Ты хищником стал, братец, как и мы все. А кровь знатная, с быка-двухлетки сцедили.       Коломан осел на лавку, машинально сцепил и расцепил пальцы на руках, рассматривая их, точно не свои. Двое переглянулись:       — А пошли-ка и мы все к Ласло, искупнёмся, да поговорим как полагается, по душам. Многое тебе, парень, надо усвоить, и чем быстрее тем лучше. Не те нынче времена, чтоб долго неофитов обучать да постепенно их с укладом нашим знакомить.

***

      — …Такая беда и приключилась с братом-близнецом Владыки нашего, великое горе! Ить как оно было?! — Ласло покраснел, от крови немеряно выпитой, от горячей воды в купальне, да от собственного рассказа, сопровождаемого активной жестикуляцией. — Луна стояла полная — волчье солнце, смекаешь? Белый как лунь волчара, весь пеной исходит, ну и на Маркуса прыгнул, тот щитом прикрылся, да конь на дыбы встал, сбросил с себя, знатно его приложило об землю, прям как тебя давеча! А Вильгельм зверюгу-то зарубил, но… она его всё ж, извернувшись, грызанула.       — Сие было фатально, — продолжил Гунтрам. Трое вампиров объясняли новообращённому по очереди. — Луна почти так же важна для нашего мира, как и Солнце, а уж когда она полна… Очень необычен сей феномен! Я долго изучал его, давно мудрыми замечено, что приливы и отливы морские с ним связаны. Воды поднимаются, словно хотят поглотить не только сушу, но и её… В нашем же случае хуже всего то, что волк был болен бешенством. Оттого и пеной исходил, и напал один на двоих всадников без страха… Близнецы прискакали в замок отца своего Александра Корвинуса: там на целую неделю Вильгельм впал в беспамятство, горячку, агонию и крик, после чего начал превращаться…       Коломан тёр переносицу, крепко чесал затылок. Ему требовалось хоть немного покоя и тишины, чтобы разложить всё по полочкам. Голова уже шла кругом: преданья старины глубокой, человек обретший бессмертие через смертельную болезнь, три сына его, превращения, ссора и размолвка отца и братьев… Но продолжал выяснять дальше, чтоб быстрее войти в колею:       — То есть, Маркус тогда тоже вампиром не был.       — Его летучая мышь потом покусала, говорю же, и счастье наше что не превратился он ни в кого, как брат. Тоже загадка: отчего один превратился, а другой нет?..       — До того, получается, и Маркус и Вильгельм, не будучи ни вампирами ни оборотнями, но бессмертными людьми, — пытался не запутаться новичок в водопаде знания, которое вчера посчитал бы не самым складным мифом, — они не боялись ни дневного света, ни серебра, и ни кровь, ни плоть им были не нужны?       — Истинно так. К луне и ночи их повергли укусы. Что до того было, Владыке рассказывать дюже не любо, а то что мы тебе поведали, сами по крупицам собирали, по словам его брошенным невзначай, да по оговоркам…       — В чём же первопричина? Как простой укус животного, даже бешеного, мог настолько преобразить неуязвимого бессмертного? А если б не волк и летучая мышь, а кто другой их покусал? Медведь али рысь какая?       — Сие неведомо, — покачал головой Гунтрам. — С той поры минули века, и видоков тем событиям нет. Будь мы в богов верующими, сказали б что те сперва вознесли род Корвинусов, а потом прокляли, поразив сынов его. Но веры не осталось ни в ком из нас ни крупицы. Разве только во всемогущую Судьбу.       — И повторить то, установить истину невозможно, — сдался наконец Коломан. Но тут же воспрял: — Так, так, так, постойте… После нашего укуса, если жертва не умирает, то становится вампиром. И мы, — он уже уверенно причислял себя к их числу, — мы, как вы говорите, разумно регулируем своё количество, не обращаем бездумно многих, ибо тогда возникнут проблемы и с питанием, и со скрытностью… А вильгельмовы оборотни? Если они кусают всех подряд без разбору, то число их должно расти неконтролируемо, и разлететься зараза должна подобно чуме, охватив всю Европу. Но этого не происходит. Что я упускаю?       — Дайте я скажу, а то они тебя своими умствованиями совсем заболтают, — перехватил нить разговора Ласло. — Послушай старого охотника: они, оборотни, животные дикие, смекаешь? Ярости в них немеряно, это да, силушки тоже, завидят — кидаются почём зря, но повадками недалеко ушли. А хищники, они что, кусают да отпускают? Чёрта с два! Голод не тётка, они перво-наперво его утоляют! Чтоб пожрать, добычу прикончить надо. И чтобы оборотнем стать, человеку для начала надо из их пасти укушенным, но живым вырваться, да ещё свой счастливый шанс урвать — не умереть в первый час, как ты не умер. Смекаешь?       — Кажется, да…       — М-да, — вздохнув, продолжил Гунтрам. — Распространять заразу они целенаправленно не стремятся. Основной источник её Вильгельм. Он во злобе своей остатки разума сохраняет, и специально множит своё племя. И так как он первый из них, то его жертвы выживают и обращаются почти всегда. Ведь и у нас так: с каждым поколением от отца-Маркуса вероятность передать бессмертие всё ниже, а умереть от укуса всё выше. Не с Ласло, а с кем из его сынов, шанс твой выжить был бы куда меньше. Когда ты сам обращать будешь, имей в виду: выживет или умрёт укушенный — как монетку подкинуть, один к одному. Так что с умом подходи, бывает, особенно поначалу, и хочешь обратить кого — близких своих, любимых, кого потерять навек кажется невыносимым, ан трижды задумаешься: сыграть их жизнью в кости в надежде на выигрыш, иль видеть как они стареют и в конце концов умирают…       — Понял ты, отчего мы друг друга поколениями меряем и родичами зовём? — заговорил Филипп. — При том что, как по лицам видишь, не одной матерью мы рождены?       — В общем, да. Маркус, Владыка — первый, источник, отец всем, значит те кто обращён лично им, поколение второе…       — «Сыны». И «дочери».       — Обращённые сынами и дочерьми — третье, они же внуки. Внуки обращают четвёртое, и так далее.       — Быстро схватываешь, молодец! — Филипп был искренне рад понятливому ученику. — Парень, ей-ей ты мне нравишься. Место своё, однако, помни: не только сословия у нас в почёте, а и поколения, на крови и её чистоте от Владыки считающиеся. Запросто можешь «двойками» да «тройками» звать, никто не обидится, хотя, ха-ха, и сказать можно по-разному… Сила тоже идёт по нисходящей, но быстрее: начиная с внуков все примерно равны, промеж вас изначальная силушка, навыки да тренировки решают. Ты вот, например, нашему сотнику Гидеону поколением, а значит и силою вроде бы равен, а поди, потягайся с ним…       Ласло хлопнул в ладоши и громко расхохотался, представив себе такой поединок.       — Владыка не обратил меня сам. — Коломан не задал вопроса, но глядел вопросительно.       Филипп кивнул, давая понять что направление мыслей правильно:       — Обращение вообще дело тонкое. Нас — заметил? — мало, обращённых лично Маркусом. Сам посчитай: «боевые сыны», наш Ласло, — он указал на воителя, — Дорак, Лазарь и Янош, их ты с Маркусом видел. Затем наш дюже вумный Гунтрам, ну и я.       — Меня Маркус в пещере встретил… — старец, вспоминая, улыбнулся одними глазами. — Пришёл в ней день переждать, а я там умирал: понял, что время пришло, лежал себе, ждал, а тут он. Моей кровью он побрезговал, разговорились мы… И к ночи он сам предложил мне вечность для постижения тайн мирозданья. Я согласился без колебаний.       Ласло опять захохотал:       — Самого Владыку умучил своей заумью: «ибо что Вверху, то и Внизу», так?       Филипп засмеялся вслед за ним:       — А помните, как он Лазаря учил писать?       — Он же те чернила выпил! — Ласло хрюкнул и сполз с лавки. — Слуги потом два дня комнату чистили, так он её заблевал!       Пока те успокаивались, германец продолжил за Филиппа:       — Нашему Маркусу толп подданных не нужно, не таков у него склад. Поэтому, когда много понадобилось вампиров чтоб с вильгельмовым потопом совладать, обратил он Виктора, а тот свой дом и дружину, куда более многочисленные. Владыка получил в свои руки готовую вассальную лествицу. Позже к ним присоединилась Амелия со своими, и с тех пор наш клан всё больше разделяется на три малых, со Старейшинами во главе, хоть и под рукой Маркуса, но… Не всё гладко с ними. Вместо того, чтоб сыном и дочерью в ряд со всеми стать… В общем, Владыка стал осторожнее: плодить настолько мощных, но не настолько преданных бессмертных может оказаться опасным. Так и с тобой, посуди сам: ты ведь тоже у нас лошадка пока тёмная, и за какие заслуги такая силища, как ты ей распорядишься, ведь неизвестно? А встанешь одним махом с нами вровень. Согласен?       Коломан вспомнил колючий взгляд и едкие слова Виктора. Возразить было нечего.       — Так и получается, что лично Маркус давненько сам никого не обращал. Сие дело он перепоручает нам.       — Не то блазнилось, помнишь, старый? — посерьёзнев и посмурнев, добавил Филипп. — Что станем мы, изначально чужие друг другу люди, кровью иною — бессмертною, связаны крепче родственной, заодно с Владыкой каждый вампир, куда он, туда и все…       — Помню, Филиппушка.       — Не пошло клану на пользу разрастание, младшой. Все пороки человечьего общества, вместо того чтоб миновать нас как минуют их хвори и немощь, не просто на нас перекинулись, а пуще расцвели чем при дворе императора Константинопольского. Насмотрелся я на то, смертным будучи, ох и насмотрелся! В той мельнице воды своекорыстия вертят колёса хитрости, зубчатки честолюбий двигают жернова интриг, что размалывают зёрна жизней… Так что не на то смотри, что вслух говорится. Больше жесты, мимику и глаза читай. Истинные намерения скрываются в них.       Коломан стремительно менял мнение о ромейце, поначалу показавшемся ему простоватым. Лик того, между тем, стал грозным:       — Было ведь нас больше. Были ещё четверо: Гней, Стефан, Хорст и Руд. Но… Стефан и Хорст сами смерти искали, и нашли. Мыслимое ли дело — вдвоём на целую стаю броситься?! Тех дюжины две, а то и больше. Сила в них великая была, но… Окружили, да порвали, они и броней не вздели, всё мол нам нипочём! Половину тварей изрубили, остальные их, по обрывкам плащей только и узнали. С Гнеем и Рудом и вовсе тёмная история… Мы тогда так чётко друг от друга наособицу не держались. Гней был в рейде с Виктором, а Руд с амелиевскими. Обоих привезли мёртвыми… Якобы на них напали стаи огроменные и погрызли воителей. Тела мы осмотрели, Гунтрам и в медицине разумеет, и впрямь оборотнями рваны, но… Что у Виктора, что у Амелии потерь в те ночи почти не было, так, шелупень… Смекаешь?       Не успел Коломан ответить, как Ласло рубанул кулаком воздух:       — Эти выблядки предали нас, братов наших в пасть тварям отправили! — рявкнул он, не обращая внимания на шиканья остальных, здесь мол и у стен есть уши. Слёзы навернулись на глаза воина, и он зарыдал:       — Братцы, а Яноша тоже ведь убили!       На него воззрились поражённо. Гунтрам подался вперёд и первый выдавил:       — Что?!       На Ласло посыпались вопросы — как, где, когда? Почему до сих пор молчал?       — Да сутки назад тому, по-глупому! Мы как обычно, в пещере задневали, а тут волчары эти! Мы их из самострелов, а тупое зверьё себя не жалея внутрь сунулось, Янош ближе всех к выходу был, вытянули его на солнце, полыхнул аки хворост промасленный…       Гунтрам и Филипп остолбенели, сидели как мешком пришибленные.       — Получается, нас осталось всего пятеро?! И то если Дорак с Лазарем вернутся…       — С ними Владыка, они в порядке, я уверен, — пробасил Ласло, уже взявший себя в руки и смущённый своим срывом.       — А что же другие? — спросил Коломан. — Говорили, в Чёрный лес поскакали?       — Крестники наши, — оглаживая бороду, в глубокой печальной задумчивости ответил ромеец. — Все как ты, тройки, но воины лютые, сто десять их, чин-чином десять десятков с десятниками, чтоб окружить эту сволоту косматую. Гидеон Верный во главе, огня греческого у них с собой вдоволь, я изготовил. На случай, если придёт нужда лес запалить… Я и баллисты на вращающихся лафетах сконструировал. Те, что замковые стены теперь охраняют. Инженером в смертной жизни был, вот и здесь таланты не пропали.       — Ничего, браты, — Ласло хищно сузил глаза. — Вот поймаем Вильгельма, образумит его Владыка, затем его отродья перебьём, ну а опосля соберёмся с силами и покромсаем на жаркое всех не наших! Близнецы будут править, мы, ближники, подле них, а людишки дань нам платить будут златом, да серебром!       Филипп положил тяжёлую, точно свинец, ладонь на плечо Коломану.       — Кровь в тебе ласловская, с нами тебе и быть. Писцом для начала, а дальше как ум твой поведёт, он у тебя, смотрю, немал. Они, остальные, тебе чужие и ты для них чужой. Предашь нас, на кол посадим и шкуру сдерём. А если и не успеем… Сам подумай — кому нужны предатели? Век их короток. Ну, чего скажешь?       На Коломана смотрело три пары глаз.       «Разве есть здесь выбор? Да и зачем мне те гады надменные, воистину удавят по-тихому, как перестану быть полезен. Кровь здесь решает всё — обращённый одними для других навеки чужак. А тут выходит: сын я сына, внук аж Первого вампира и уже принят в его ближний круг…»       — Да что тут думать, братья старшие! Я с вами до конца.

***

      — …Память наша в крови содержится, то что слышишь, и то что видишь, — вкрадчиво рассказывал Гунтрам. После такого истощающего разговора в купальне, теперь, в прохладных покоях, они пребывали в состоянии расслабленном и беседу вели неторопливо. — Твоё время, младший, приходит. Вижу, глаза в кучу; думаю, с часу на час начнётся лихорадка, в полубреду и во сне ты будешь видеть фрагменты воспоминаний нашего рубаки Ласло, тогда удостоверишься сам. Отведавши крови чужой, также увидишь память его; наиболее полно передастся то, на чём он был в тот момент сосредоточен, то что обдумывал. Старейшины так передают друг другу отчёт о правлении за целый век, мысленно охватив его целиком; тебе, к сожалению или к счастью, таких высот постичь не дано…       — Так значит, ничего здесь утаить невозможно.       — Почему же, — старец хитро сощурился. — Сокрытие своей памяти, в крови таящейся, здесь дело одно из первейших. Всегда есть риск, что враг узнает твои секреты, испив твоей крови. Тому есть множество способов и уловок; поэтому будь осторожен, в прямом смысле вынашивай опасные мысли только наедине с собой. Когда окружение твоё ненадёжно, особо полезно смешивание мыслей, или как наш византийский друг Филипп этот навык зовёт, «хаотизация». Освоив его, можно часами поддерживать беседу, заседать в Совете, вести планирование, не держа в голове целостной картины своих реальных замыслов, складывая их частично вместе и рассыпая вновь. Этому ум тренируется, мы научим тебя.       — Соитие, — с мечтательной улыбкой добавил Филипп, и Ласло, уже откровенно скучавший от поучительно-неторопливой речи мудреца, закатил глаза и откинул голову назад, подтверждая. — Питьё крови во время любовных утех усиливает удовольствие неимоверно. Твоё наслаждение, умноженное на её наслаждение, которое чувствуешь напрямую из её крови, а она из твоей, и вы оба чувствуете ощущения другого — волнами на воде, что сталкиваются, и отражаются от берегов чтобы столкнуться вновь… Не описать словами. Именно умножение, а не сложение удовольствий. Уж простите что о низменном, но вампир ведь должен знать все радости влачения своего «безбожного и проклятого существования», не так ли?       — Да за той дверью столько амелиевских самых изысканных козочек только и ждут, чтобы отведать моей крови, — оживился Ласло наконец-то интересной ему темой, — сколько ты, штафирка, баб в жизни не имел. Куснуть на пике, что-то разобрать в памяти и побежать к госпоже докладывать. И каждой надо пообещать себя, и каждой надо предоставить этот шанс… представляешь себе что-нибудь эдакое, и кааак вшибаешь в неё с кровью, хах, ты бы видел, главное держать крепче… Праведных трудов непочатый край. Кстати об этом… — вампир встал, удало повёл широкими плечами. — Засиделся я, эдак ваши умы ко мне перетекут, мысли из ушей польются, а вы глупы станете и через это Владыке бесполезны. Приливы, вишь, и Луна, во чудаки, а горы тогда со звёздами, хах… Откланиваюсь!       И Ласло, впрочем не поклонившись, что-то насвистывая, покинул покои нарочито вихляющей походкой. Старец, посмотрев ему вслед, сокрушённо покачал головой — как родитель непутёвому отпрыску.