Глава 4. Пир победителей

      Ближе к следующей полуночи в замок прибыли отряды охотников во главе с Маркусом и Амелией. Опустив церемонии, едва снявши доспехи, они собрались с Виктором за закрытыми дверями в изолированной палате. К кубкам с кровью за круглым столом никто не притрагивался. Маркус после встречи с братом был задумчив, смотрел в основном в сторону и молчал, оставив Амелии рассказ о случившемся:       — …Мы не могли преследовать Вильгельма дальше, ночь была на исходе, — кратко повествовала Виктору вампирица своим бархатистым голосом. — Вновь мы с этим сталкиваемся, охота требует больше времени. Раньше упускали мелкую рыбку, теперь упустили главную цель. По следу со всеми предосторожностями отправили нескольких смертных охотников, с закатом отрядили им вдогонку отряд Вестников, но надежды мало. Вильгельм успел преодолеть огромные расстояния, запутал следы, ушёл в непролазные чащи… А возможно, наши охотники уже мертвы.       — Меньшие из проблем — выследить его, увидеть и даже приблизиться, — согласился Виктор. — Главное, что последует дальше.       Глаза Старейшины договорили собеседнице то, что нельзя было произнести вслух: «Надо поймать его так, чтобы наш «первородный» не помешал, и успеть затемно доставить в надёжное и безопасное место».       — Когда братья встретились лицом к лицу, Маркус пел, а Вильгельм слушал, — продолжила Амелия. — Он остановился как зачарованный… В нём ещё теплится искра сознания, и я видела собственными глазами, как наш господин её раздул. Если дать им больше времени, то мы можем смело рассчитывать на то, что он полностью приведёт Зверя в чувство.       Её глаза договорили: «Они одного поля ягоды. Нельзя, чтобы оборотень остался на свободе подле брата, даже если его разум начнёт выздоравливать. Риск возвращения безумия слишком велик для нас всех… И, кроме всего прочего, Маркус неимоверно усилится за счёт него».       — Что наш сюзерен говорил, то и подтвердилось, — сказал Виктор. — Каковы потери?       — Ночь была тяжёлой. Мои загонные отряды потеряли троих. Пока нет вестей от хоругви Владыки, ударившей в главную стаю Вильгельма напрямую. У него самого пали Лазарь и… и…       — Янош, — кратко сказал Маркус. Разговору он в своей отрешённости уделял мало внимания, лишь изредка кивал, и один раз поморщился от слова «Зверь».       — Янош, — эхом повторила Амелия, склонив голову. Взглянула на Виктора исподлобья: «Маркус потерял двоих сыновей, одних из самых старых и верных, просто так, в бестолковых сшибках, за сутки. Он продолжает слабеть и не замечает этого, одержимость братом застилает ему глаза».       — Печально, когда гибнут лучшие. — Виктор поднял кубок в честь павших. Сделали по глотку, степенно помолчали, глядя перед собой. Старейшина заговорил снова:       — Но надо продолжать. Маркус, ты по праву первенства и родства на острие копья, твой поиск родной крови священен. Мы с нашими силами помогаем и не даём заразе расползтись окрест, и да будет так впредь до победного конца…       «Пусть носится и дальше, пусть стачивает клыки, а мы будем готовиться и ждать. Если так и дальше пойдёт, то когда момент настанет, возможно, мы даже обойдёмся без резни его сподвижников — третье поколение не имеет значения, а второе быстро сокращается и без нашего участия. Нет двоек, кроме Старейшин».       «Нет двоек, кроме Старейшин», — отозвались, блеснув, глаза Амелии, чтобы сразу потухнуть под прикрытыми веками.       — …Но нам следует действовать более планомерно. Поступим так: как только он вновь появится, мы должны широкой облавой выдавливать его в нужном нам направлении — в горы. Он постоянно голоден, там меньше кормёжки. Используем деревни смертных как приманки, в них он задерживается, пирует и обращает себе подобных. Если понадобится, обезлюдим их все, кроме цепочки нужных, не оставив ему другого пути — а затем настигнем, все трое совокупными силами. Отобьём от стаи, и Маркус взовёт к его разуму. Таков и будет финал этой войны.       Виктор замолчал, давая понять что закончил. После непродолжительной паузы Маркус посмотрел, наконец, на обоих Старейшин и поднялся. Они встали вслед за своим повелителем.       — Тогда на сегодня всё.

***

      Глубоко за полночь тяжёлые тучи заволокли Луну. Стало черным-черно: кромешная, воровская ночь окутала всё окрест. Караульные со стен напряжённо всматривались в темень, вслушивались в густую тишину, перекликались, жгли больше огней.       Вдалеке грозно и тревожно затрубил рог, и сразу ещё раз. Удостоверившись, что не будет третьего сигнала, говорящего о дурном, дозорный дал двойную же круговую отмашку факелом — и тем кто приближался снаружи, и тем кто ждал их внутри.       Вестник Смерти торопливо вбежал в главный зал, где собрались все вампиры, а их властители как раз рассаживались по тронам: Маркус в центре, Виктор по правую руку, Амелия по левую.       — Старейшины! Хоругвь Владыки вернулась!       Первородный хищно оскалился и вскочил:       — Дружина возвернулась, ну теперь зададим мы жару всем тварям!       Только этой вести и ждавший, он стремительным шагом вышел во двор, ближники последовали за ним. Только Гунтрам остался, да Коломана удержал с собой. Старец, внимательно поглядывая влево и вправо, шептал что-то новообращённому, тот почтительно слушал. Амелия с блуждающей на устах улыбкой смотрела и на них, и сквозь них. Казалось, все затаили дыхание. Некоторое время было очень тихо…       Обождав, пока снаружи не донеслись скрежет распахиваемых ворот, конское ржание и многоголосый людской говор, нахмуренный Виктор поднялся, подошёл к трону Амелии и галантно склонился к вампирше:       — Не соблаговолит ли сударыня пройти на балкон, посмотреть оттуда на прибытие воинства?       — Сударыня соблаговолит, — отозвалась Амелия, беря его под локоть.       На замковом дворе Маркус встречал свою хоругвь. Воины спешивались, передавали уздцы слугам, которые уводили лошадей на конюшню; снимали шлемы, раздоспешивались, плескали воду в лица. Маркус был среди них как рыба в воде, распоряжался, громко требовал подробностей, хвалил, шутил сам и смеялся шуткам других. Победа! Волки полностью разгромлены, отрубленных голов привезли целых две телеги. Чёрный лес отныне чист, и у Вильгельма больше нет его стаи.       Виктор и Амелия неторопливо вышли на балкон и разглядывали этот водоворот сверху. В основном молчали: умудрённым веками не нужно было много разглагольствований, чтобы понимать друг друга. Тщательно взвешенные слова, отмеренные эмоции, взгляды, говорящие больше слов. Делающееся и произносящееся — всегда с оглядкой на то, что оно может стать известным Владыке. Пока есть риск, они не скажут неосторожного слова, не отдадут прямого компрометирующего приказа.       — Действительно славная победа, — произнесла наконец Амелия. — О ней сложат баллады и будут петь веками.       — И кровопролитная, — заметил Виктор после паузы. — Хоругвь была равна боевой сотне, Маркус любит красивые цифири… а вернулось их едва за семь десятков.       С третьей телеги как раз разгружали мечи павших. Тела после крупных схваток не забирали: разорваны зверьми они зачастую бывали так, что не просто не узнать, а и частей не найти. Да и искать обычно было некогда, день и Солнце всегда дышат вампирам в затылок. Клали кого могли из мёртвых побратимов в ряд, воздавали последние почести и оставляли: утром светило соберёт свою жатву. Вестники Смерти относились к этому спокойно — какое погребение для воина лучше огненной купели?       — Победа, в которой теряешь треть войска, зовётся пирровой, — повернулась к собеседнику Амелия. — Я не потеряла столько бойцов за всю кампанию.       Виктор пожал плечами:       — Рыцари нашего господина всегда впереди, в самом горниле. Как и он сам, так и подобает истинному вождю. Кто мы, чтоб переть поперёк батьки в пекло, как говорят смерды. Так будет, и когда мы все вместе настигнем Зверя.       Маркусов сотник, оказывается, потерял в бою левую руку по локоть, и один из советников, бородатый Филипп, повёл его внутрь. Сам Корвинус посмотрел им вслед, поднял голову и увидел Старейшин. Те сделали подобающие, сдержанно-радостные лица, и Амелия воскликнула:       — Пусть все воины идут к столу, пусть расскажут о славной ночи схватки и подвигах своих, и да льётся кровь рекой! Зарезать лучших молочных поросят сейчас же!       И добавила тише, Виктору:       — Мои инженеры придумали прикрепить к арбалетному болту лёгкую цепь. Разматываясь при выстреле, она гарпунит волка. Конструкция ненадёжна, но больше одного выстрела из такого и не понадобится.       — Думаешь поймать таким образом Вильгельма, если его надо будет утихомирить… чтобы он внимательнее слушал брата?       — Именно так. Арканы здесь бесполезны, а бегает он быстрее любых скакунов. Нужен надёжный способ для крайнего случая.       — Для самого крайнего, разумеется. Всё обойдется лучшим образом, я уверен, сестра моя, — улыбнулся Виктор. — И всё же пусть пара штук таких арбалетов будет у нас под рукой.       — Пара десятков штук. Пойдём… брат мой, а то отец заждался детишек своих, без нас ему кровь в горло не полезет.       Амелия умела в каждое слово вложить пуд сарказма и иронии.

***

      Выражение «к столу» у вампиров ещё жило, хотя самих столов почти не осталось. Смертным они, длинные и громоздкие, нужны чтоб на пиршествах загромождать их горами еды — и валиться под них, ужравшись и упившись до потери сознания. Ни тем, ни другим бессмертные не занимались, пороки их были иными, куда более изысканными и разнообразными. Столы ужались до небольших, удобных разве что для чаш, перчаток да игр — зато мебели, на и за которой можно свободно располагаться, сидеть, прислоняться, облокачиваться, пришло изобилие. Его вампиры привезли в замок с собой, и кресла, диванчики, стулья разных высот, форм и конструкций, соревнующихся друг с другом изгибами, хитростью резьбы и обивки, расставлены были островками по всей зале, так чтобы группкам бессмертных удобно было собираться у одних и расходиться, сходясь вновь у соседних. Чистым оставалось пространство только на возвышении перед тронами Старейшин.       Слуги сбились с ног, снуя по зале с бутылями и кувшинами. Кровь действительно лилась рекой. Сегодня чествовали победителей, все кланы смешались. Роскошные одеяния знати, строгие Вестников, кто-то гремел железом, не желая расставаться с доспехами. Громкие разговоры, смех, песни, бархат, шёлк, меха, обнаженные женские спины и руки…       Хоругвенный, сотник Гидеон, сидел за одним из немногих стольцов и смотрел прямо перед собой в пустоту. Вокруг был шум и гам, но витязь лишь машинально поднимал правою рукой серебряный кубок на тосты, да кивал в ответ на поздравления.       Вот же жизнь! Выехали они из замка полным составом, и у него были обе руки… А сейчас тридцать семь его Вестников растерзаны, он сам чудом выжил, и рука у него теперь одна. Как жить воину без длани?! Щита не взять, арбалета не перезарядить, даже бронь без сторонней помощи не надеть, и силы прежней больше нет… Добила его новость, которую рассказали несколько минут назад. Погиб его отец по бессмертной крови — Лазарь, самый благородный и возвышенный среди них. Гидеон дико и страшно вскрикнул, распугав стайку щебечущих бездельников рядом, а после затих, замкнулся в себе. В душе поднималась холодная ярость на весь мир, особенно на волков… но те скоты безмысленные, на них гневаться — как на буйство стихии, наводнение, лавину горную, что толку? Справил он по товарищам кровавую тризну, сам добивал оборотней-подранков ещё дышащих, рубил головы, велел вылить бочки греческого огня и запалил, уходя, лес — и что, опять же, это изменило? За что гибнут лучшие? Ради поимки Вильгельма, которого он в человечьем обличье и не видел никогда, но чьи выкормыши отгрызли ему руку? Поймать, непонятно как, чтобы образумить? А если не выйдет?! А коль и выйдет, то сколькими ещё ради этого придётся пожертвовать? Скольких ещё побратимов ему придётся оставить на солнце? Впервые его абсолютная верность Маркусу Корвинусу дала трещину. Брат хочет спасти брата, это понятно и благородно. Но почему цена — столько наших голов?! Перед глазами встала картина: огромный белый волк, порыкивая, ходит по коридорам на задних лапах, сидит на троне, и он ему кланяется… Прежний мир, простой и понятный, рушился, и вчерашний сотник Гидеон Верный, а ныне Однорукий, не знал, как ему дальше жить… Да и зачем?

***

      С высоким ажурным бокалом в руке, Амелия грациозной, плавной походкой выступала по тронной зале. Второй раз за ночь она переменила платье, и за то, что на ней было надето сейчас, у смертных она немедленно оказалась бы на костре.       Маркус по-прежнему вращался в эпицентре всеобщего внимания, Виктор отсиживался на троне, а она теперь была радушною хозяйкой, всем открытой, для всех находящей нужное слово или улыбку. Слушала, поздравляла, смеялась, закатывала глаза от восторга, касалась грубых солдатских рук, чувствовала спиной раздевающие взгляды. Один, строго отмеренный раз даже позволила капле крови от неаккуратного глотка стечь по подбородку и шее, «спохватившись» только на линии декольте.       Она давно заприметила маркусова сотника, и не выпускала его из поля зрения. Он сидел глубоко погружённый в себя: то неподвижный, то разгорался в его глазах огонь и, что-то бормоча, он взмахивал единственной оставшейся ладонью. Бессмертный без руки, жалкое зрелище. Главный герой ночи, а сидит один. Носи он её руну на шлеме, она бы крепко спросила с него за десятки прерванных бессмертий. Огромные потери, вот что должно было всех ужаснуть, сразу вслед за первой радостью… «Небось Старейшина приказал, а ты и рванул, дуболом, на полном скаку ворвался в лес, стенка на стенку с волчьём выяснять, у кого срамной уд крепче? Не я ли учила — тоньше надо быть, тоньше…» Хотя, конечно не она, а такой же дуболом Маркус, которому и невдомёк, что можно как-то иначе. Впрочем, неважно. Нужные слова уже вложены в нужные ушки, горе-командир сегодня ищет уединения в своей печали, а найдёт утешение в обманчиво беззащитных женских объятиях, ищущих ласки победителя. Ничего лишнего, ронять в его разум крамольные искры рано, пока только завязать знакомство.       Маркус чёрств и эгоистичен. Он не ценит своих ближников, как должно. Когда Ласло сказал ему — они думали, что их не слышат, ха! — «Спать ляжешь, нас и передавят как кутят», Первый вампир ответил: «Если кутята, то и передавят. Я обращал лучших из лучших, а не тех кто ревёт едва от сиськи отнимут». Зря он так… Ласло отлично смотрелся бы в её десятке личной гвардии, ражих бугаёв готовых не раздумывая своё несмертие целиком отдать, если она от этого проживёт днём больше. Ласло, хоть и тоже примитивный мужлан, а с чуйкой. И чует он, что смерть идёт за ним по пятам, и не в оборотневском обличии. Правильно чует. Жаль, что его верность неколебима. Дурак, нашёл кому быть верным…       Полно, размечталась. Сейчас — сотник. По касательной к нему медленно, словно невзначай, приближается одна из её девчонок. Такая, которая ему точно понравится. Амелия знала амурные предпочтения всех, кто представлял мало-мальский интерес. Вкусы Гидеона были так же незамысловаты и скучны, как и у большинства вояк.       И тут Маркус поднял кубок и заговорил. Амелия пропустила начало, но суть ухватила быстро: он поднимает тост за рыцаря Гидеона, что в критический момент, уже раненый, отважно повёл в бой, крушил, переломил ход, и так далее, и тому подобное… Однорукому преподнесли в дар инкрустированную рубинами златую чашу, полную крови до краёв, лично из рук Первородного. Вампир осушил её единым глотком, крякнул. Маркус обнял его, говорил что-то ещё, обычный завиральный трёп о порубленных врагах и прочее из «школы безмозглого кулака», как про себя называла этот набор Амелия. Она подняла руку к лицу и, убирая пряди со лба, сложила пальцы в отрицательный жест. Отбой, не сегодня, калечный взбодрился. План не отменяется, лишь откладывается. Ибо дело закончит терпеливый, торопливый же — упадёт.

***

      Гунтрам и Филипп переглянулись и, не сговариваясь, прошептали: «Шлёндра!» Среди всеобщего праздника, советники были придавлены смертью сразу двоих своего поколения, но на миру вида не показывали.       — Смотри, младшой, какова у тебя тётя теперь, — ромеец глазами указал Коломану на бесспорно прекрасную Амелию. — Всё думает, что любой по одному её слову на солнце выйдет. А вот ей!.. У нас такими обычно евнухи были, но и стервий из блааагородных хватало.       Гунтрам с отвращением помотал головой:       — Евино отродье. Хуже только Лилит с порождёнными ею демонами. Запомни, парень: самки зло этого мира, мы выходим из их чрева, и оттого они имеют над нами власть. Я многажды видел, как одна-единственная смазливая девка сводила с ума целую деревню. Все бежали за ней, точно кобели за течной сукой…       Коломан смутился. Он давно ослабил воротник — глаза с трудом отрывались от женских прелестей, которые вампирши не стеснялись выставлять напоказ, и взглядов, которые на него время от времени бросались. Новички здесь, похоже, определённый интерес вызывали… И в отличие от закутанных до подбородка смертных женщин, здешние обитательницы не стеснялись ничего и никого. Столичные нравы, конечно, были весьма испорчены, да и сам судья, несмотря на то что жизнь вёл по рангу благообразную, монахом не был… Вертеп, ведьмин шабаш, не иначе, и слова Гунтрама точно не выражали мнения большинства. Филипп глазами подал знак, знаю, мол, не все женщины таковы, да у старца свои воззрения, не переспорить. Отвернувшись от зала, Коломан сказал:       — Мне доводилось разбирался с последствиями подобного… — рот его перекривился, — да что говорить, сам пострадал от такой! Я ведь третий сын барона, из мелкопоместных, вы про род наш поди и не слышали. Старший брат, Денеш, погиб на турнире: победил, но кровь пошла горлом, а лекари наши, вы и сами знаете…       — Коновалы проклятые! — сделал старец неприличный жест. — Их к псу, и то подпускать нельзя — жаль пса того!       — И я о том же. Отец был безутешен, матушка от горя зачахла, а может то была лихорадка, кто разберёт… Остался Иштван за наследника, я к нему со всей душой — брат ведь родной! А он…       Коломан замолк. Чего вдруг понесло на откровенность, после стольких лет? Он этого не рассказывал ещё никому, в себе держал. Но Филипп нетерпеливо дёрнул себя за бороду и подбодрил:       — Ну-ну, что?       — Да оженили дурака. Я к тому времени уже отучился, приехал домой, думал буду управителем при брате, он-то звёзд с неба не хватал, грамоту и то еле-еле осилил… — мужчина вздохнул, оправил кафтан. — А жёнка его, ну чисто эта ваша, — он неопределённо повёл подбородком в сторону зала, — только гонору поболе, а в голове пожиже. Стала она мне врагиней, а почему? Видел я, как она муженьком крутит, точно шнурком на гульфике. Я ему слово, а он мне — «завидуешь ты нам!» Не сдержался раз, велел ей заткнуться и знать своё место, так взвилась бешеной рысью, к брату побежала, он на меня с кулаками… Крепко я обиделся, уехал. Батюшка меня провожал с грустью, обещал воли невестке не давать. А полгода спустя весть пришла — помер он. Ночью с балкона донжона сверзился и, понятное дело… Только спал отец всегда так, что хоть псалмы на ухо пой — не услышит! И зачем бы он туда ночью полез? Сдаётся мне, и свёкр этой гарпии надоел, Иштвана против него подговорила, а может и сама его… Вот так. С тех пор я по стезе закона лямку и тянул, дом родной из сердца выдрав, коль нет мне в нём места. Что там, живы ли они вообще — знать не знаю, да и не хочу!       На него смотрели, его слушали, ему сочувствовали. А не рассказывал никому, понял он, потому как и некому было… Помолчав, закончил:       — Смотрю я, к себе прислушиваюсь — и, самому удивительно, не сильно-то и убиваюсь, что нелюдем стал. Всё, хватит! Отныне не простой я слабый смертный без корней, живущий непонятно зачем, и никто из прежних недругов мне не ровня и не соперник, да и плевать на них, больно мелки теперь, чтоб вспоминать. Чувствую, что попал, ну… — он потряс пальцами, подбирая слова, — как иголка с ниткой. Сказали вы, «куда он туда и все», и такое мне дюже по нраву. Здесь у вас братство истинное, а не как у нас с Иштваном.       Филипп положил ему руку на плечо и сжал. Ответных слов не требовалось, одобрения в глазах старших братьев было достаточно. Сидели молча и наслаждались тем, что не нужно говорить. У выплеснувшего наболевшее Коломана на сердце стало легче. Душой он нисколько не кривил — прежняя жизнь отпускала, подёргивалась туманом, скрывалась за поворотом, и даже оборачиваться не тянуло. Видать, подспудно совсем не был он ею доволен. Впереди густела тьма ночи, неизведанностью дышала, опасностью, но по венам струилась кровь будто быстрее чем всегда, и чувствовал — живёт! Наконец-то, живёт!       Пока выдалась минута покоя, он ещё раз перебрал новые знакомства, раскладывая в голове по полочкам маркусовцев, с которыми его сегодня познакомили. Ульрих — сын Дорака, зело учёный толмач, лицо северного склада, блондин высокий и худой. Апеч по прозвищу Свирепый — невысокий воин, внешности полуцыганской, обращён погибшим Яношем; говорят, люто рубится двумя восточными саблями сразу, хотелось бы взглянуть на такое редкое мастерство… Прикрывал в лесу Гидеона, пока тот себе культю факелом прижигал, за что произведён в десятники. Фавст и Вук — крестники Гунтрама с Филиппом и их верные помощники в Тёмном Совете, как с гордостью отрекомендовал их ромеец. Сказал — «Положись на каждого, никто не подведёт».       Сам Совет — навроде курии: двенадцать мест, по четыре от каждого клана. Сейчас, пока все трое Старейшин бодрствуют, решения принимаются ими самими. Но когда двое примут вековой Сон и их очерёдность правления, Цепь, восстановится, Совет вновь вступит в силу, и фракции будут блюсти интересы своих кланов… Как же тут всё непросто устроено! Хотя, как известно, один раз как следует разобраться, и дальше пойдёт легко.       — Ну-с, чего высиживаем, ась? — перебив его мысли, заговорил деятельный старец. — Филиппушка, иди-ка ты к Гидеону, утешь витязя. Вишь, к нему уже свою Юдифь чуть не подослала Амелия. Нельзя дать им парня одурманить, он сейчас не в себе с горя. Замкнётся, озлобится, так и до беды недалеко… У тебя руки брильянтовые, скуй ты ему протез стальной на левый обрубок! Ульрих поможет, он в этих делах понимает, начертает подробно. Я же пойду и потолкую с графиней нашей, которая младше меня в разы… Да намекну ей кое на что. А ты, Коломанушка, пойди к Виктору, представься чин чином, будь вежествен, не гневи воеводу, но и не лебези аки смерд — помни, ты внук Первородного!       Сильным мира сего следует больше внимать, нежели при них чесать языком самому. Ибо язык, как судье было прекрасно известно, и на дыбу возведёт, и до плахи доведёт. Слушая, дай раскрыться собеседнику, и поймёшь его сильные и слабые стороны. Так, с осторожностью, и следовало вести разговор.       — Ваша милость, — Коломан отвесил Виктору низкий почтительный поклон, держа руку на груди. Этого было достаточно для правителя чужого клана при не первой встрече, и не следовало звать его господином, поскольку им для него был Маркус. К счастью, основная часть сложного придворного этикета у вампиров отмерла, и большего сейчас не требовалось. — Вследствие моего сумбурного прибытия и незнания здешних обычаев, мне не удалось представиться как следует. Я Коломан, новообращённый клана Владыки Маркуса Корвинуса.       — Твоё имя мне уже известно, — Виктор открыто разглядывал его с ног до головы, оценивая перемены. — А ты сразу узнал бы моё, родись сильно раньше. Когда-то весь здешний край был в моей руке… Как здоровье главного королевского судьи Шандора Пальфи?       — Он здравствовал, когда я покидал город, — ответил Коломан, хотя внезапный вопрос и сбил его с толку. «Причём здесь коронный судья, откуда он ему известен?..» — Его приступы подагры поутихли.       — Я рад это слышать. Шандор исправно выполняет нашу волю, и пусть лучше умрёт позже, чем раньше.       Коломан не сдержал поражённого взгляда и не нашёлся, что сказать. Насколько, оказывается, далеко простирается влияние бессмертных!       — Он не знает, кто мы, — пояснил Виктор, удовлетворённый смятением собеседника. — Но его карман всегда открыт для щедрых старых друзей, и мы через своих людей всегда держим его полным.       — Живёт мой начальник и правда широко, — сокрушённо покачал головой Коломан. Суд самой короны в руках тайного клана вампиров, и он, при нём находясь, ни сном ни духом!       — Ему будет послана весточка, чтоб немедля объявил о твоей смерти. Коль обращён ты был столь… — Виктор пожевал губами, — внезапно, и без загодя принятых мер, имущество твоё, увы, достанется наследникам.       — Благодарю и на том, ваша милость. Карман мой был закрыт и для друзей и для врагов, так что не Бог весть сколько им достанется, но надеюсь, это смягчит им горе по мне, столь рано призванному на небеса.       Виктор ухмыльнулся и похлопал по подлокотнику:       — А вот Димитарка, что поживал здесь припеваючи, данником справным не был. Поэтому, когда самодурства его потеряли всякую меру, наши люди не шепнули за него Шандору словечко и толстым кошелём его не подкрепили. И сам я нисколько не опечалился половинке его трупа, найденной вооон в том углу.       Старейшина указал, в каком. Там как раз собралась толпа вампиров и что-то оживлённо обсуждала. Коломан учтиво посмотрел, и высказал гложущую его мысль:       — Превратности судьбы… За него не шепнули словечко, и Пальфи послал меня вершить правосудие. И вот барон мёртв, а я стою теперь пред вами, живой лишь милостью моего господина и клыками его сына. Но будь прежний хозяин замка более щепетилен, то главный судья, получив мзду, положил бы все жалобы на него под сукно, и я так и остался бы в стольном граде.       — Фатум и вправду порой выкидывает замысловатые коленца, — ухмылка, должно быть максимальная улыбка на которую был способен Старейшина, уже не сходила с его лица. — И раз уж ты оказался здесь, то обязан с честью послужить и своему господину, и всему нашему общему делу.       — Смею надеяться, что не буду бесполезен, ваша милость.       — В кланах пользу несут только «солдаты» и «умники», — Виктор сделал акцент на этих словах, и кивнул в сторону празднующих, не отрывая пытливых глаз от Коломана. — Остальные накипь, поглощающая кровь и злато. В военном походе место нам да Вестникам Смерти, но они как пиявки, присосались и двигаются вслед за двором… Ты из каких, Коломан?       «Он знает, из каких. Значит, ему интересна формулировка».       — Пользу принесёт мой ум, однако, смею надеяться, что с силой бессмертного и постоять за себя я смогу.       — Надеюсь, способности твои под стать самомнению. Fac quod debes?..       — Fiat quod fiet, — без запинки закончил Коломан. — В этих словах великая мудрость, ваша милость. И великая обречённость.       — Воистину так. Если б это понимали все, устроенности в мире было бы куда больше. А будь в наших кланах больше умников… Ты учен игре в шатрандж?       Виктор не сбавлял напор. Коломан сообразил не сразу:       — …Шахматы? Кое-что в них смыслю, играю я неплохо.       — Я помню их ещё шатранджем. Эта игра — отец всех стратегий.       — Говорят также, что природа игроков отражается на доске. И на ней нет места лжи и лицемерию.       — И в этом их единственный недостаток, — блеснули глаза Старейшины. — Поле боя абсолютно открыто взору, в отличие от жизни, где царит обман и хитрость. Избегать чужих, и плести свои, шатрандж не учит. Всегда держи это в голове, юный вампир, когда двигаешь фигуры по-настоящему.       — Я ни на минуту не забуду вашу мудрость.       Коломан снова поклонился, видя что Виктор поднимается с трона и делает знак свите, что пора покинуть залу.       — И правильно сделаешь, — сказал тот напоследок. — Думаю, мы с тобой сыграем. В будущем… Посмотрим, на что ты способен.       Пока Коломан, переводя дыхание, возвращался на место и гадал, кто в итоге больше слушал а кто больше раскрылся, он заметил, что торжество понемногу стихает. Маркус, громко воскликнув «Меня ждёт ещё одна тяжкая битва!», под такие же крики и смех вояк взвалил на плечо одну из девиц и утащил её, наигранно повизгивающую, наверх. Филипп всё сидел с Гидеоном — сперва оживлённо говорил, жестикулировал по-южному горячо и много, разводил руки, прижимал их к сердцу, возводил палец вверх призывая высшие силы в свидетели, кажется, даже что-то декламировал. Теперь он затребовал больше свечей, к ним подсел Ульрих с чистой доской, и они погрузились в вычерчивания на ней. Апеч, в общем веселье не участвовавший, зыркал из дальнего угла по сторонам чёрными, пытливыми глазами.       Коломан сел и нашёл взглядом Гунтрама: тот как раз перехватил Амелию во время её хода по зале. Склонясь, он сказал несколько фраз, та с улыбкой ответила — со стороны будто ничего не значащая светская беседа о соколиной охоте. Старейшина приблизилась, положила руку на локоть престарелого вампира, что-то прошептала ему на ухо и, чокнувшись напоследок своей хрупкой стеклянной диатретой с его простой бронзовой чашей, пошла себе дальше. Постояв и посмотрев вслед ей и её фрейлинам, Гунтрам вернулся на своё место к Коломану.       — Всёк я ей по первое число, — задумчиво изрёк он, оглаживая подбородок. — …а она мне. Чертовка, в аду сам Люцифер выйдет приветствовать её, как родную! Но, думаю, от нашего страдальца она теперь отвяжется.