Глава 5. Графиня

      Две недели минуло с Чернолесского побоища. Надвигалась поздняя осень, задули холодные ветра, ночами воздух становился стыл и звонок, и природа неспешно сбрасывала свой красно-золотой наряд, готовясь отходить в зимнюю спячку. Приходила самая обожаемая вампирами пора, ведь удлинялись ночи, а значит и время, что не надо прятаться от солнца. Всё быстрее оно уходило с неба, даря больше свободы ночным созданиям. Морозы им были не страшны: здоровье бессмертных против самой суровой погоды было непробиваемым адамантом. Они купались в испускавшей туманы реке перед замком, устраивали подвижные игры на поле, воины без конца упражнялись с оружием в руках.       В эту ночь светила серебряная Луна, чистая, словно напитанная красотой небесных сфер, незапятнанных злобой, завистью и глупостью тех, кто от зари времён копошится внизу, на бренной земле.       Старейшина Амелия была сегодня изрядно раздражена.       «Бессмертные… «Полубоги этого мира», как наши барды поют — как же! Чем мы, кроме срока жизни и силы, отличаемся от людишек?! О болезнях хоть и не вспоминаем, но проклятые регулы, кровавая течка, бич всех женщин, что-то и не подумали прекратиться после обращения!»       Она маленькими глотками пила ледяную воду, щедро сдобренную маринованным лимоном. Потрясающий вкус, но увы — много не выпить, организм не примет. Что ж, тем больше причин смаковать каждую каплю.       «Право слово, великое счастье, что озаботилась я в своё время научиться нужным зельям: и кровозатворяющим, и болеутоляющим, и не даю сему искусству заглохнуть в своём клане, отчего вампиршам здесь гораздо легче, нежели в других. А началось ведь с бабки-знахарки лесной, у которой я тайно училась, ещё будучи юной девой… Зато теперь даже вытравить плод безвредно можем, хоть такая наука и пригождается реже всего. Забеременевшая вампирша скорее редкость, и хорошо — не хватало и нам свиноматками быть, живущим ради приплода!..»       Кому было знать о таком, как не ей. Смертною была она дочерью влиятельного графа, и дом их был полной чашей. Когда пришла пора, вышла замуж как полагается, за равного. Но брак — вопрос не чувств а семейных союзов, а в родах высоких вельмож ещё и политических альянсов. Поэтому выдали её за старика в чужой край, и вытерпеть от него юной графине пришлось предостаточно… А вскоре после рождения ребёнка и скоропостижной смерти мужа, уже единовластно распоряжаясь вотчиной, испытала она всю шаткость своего положения, была вынуждена отражать удары и интриги мужниных родичей, алчными взорами глядящими на его наследие, и не иметь истинной свободы, лишь потому что не повезло родиться женщиной!       Но это всё далеко в прошлом. В себе Амелия разбираться умела, знала, какое раздражение телесными недугами вызвано, а какое нет. Были сегодня поводы позлиться и извне. Готовился турнир, да не простой — вампиры удовольствия не видели друг дружку на скаку на копья насаживать. Участниками турнира будут люди. Маркус задумал набрать разом много смертных послушников, собрать их в особые охотничьи отряды, которые будут действовать против оборотней днём. В перспективе самыми отличившимися из них он будет пополнять ряды своих Вестников Смерти. «Хоругвь моя сражается больше всех, и потери несёт немалые, — сказал. — Так что под моей рукой им быть, вы своими силами обходились, и дальше обойдётесь». Сразу и о задуманном турнире поведал. Виктор только рот раскрыл, а рыжий сразу — «Игрищам кровавым быть, никаких возражений. Знаю — и сложно, и опасно, и дорого, вот и устройте всё наилучшим образом. Пусть кланы отвлекутся от забот и потерь, и мы потешимся».       «Устройте»! Легко слово сказать, да тяжко дело сделать. Но, однако же, сделали. Перед замком выровняли площадку, сейчас заканчивают с трибунами, выставляют рядами друг за другом сиденья, рассчитанные на всех вампиров что есть в замке, да ожидающихся гостей из других мест — широко и быстро разошлась весть, многие хотят посетить уникальное зрелище и готовы ради него рискнуть путешествием по небезопасным землям. Сам замок и вовсе гудит от нетерпения. Ещё несколько дней, и всё будет готово.       «Мужчины, мужчины… Вам лишь бы душонки свои тешить, что угодно готовы принести на алтарь своего удовольствия. Зачем думать, зачем измерять толщину стены прежде чем пробивать её лбом? Зачем голову рассужденьями трудить, ведь любой узел разрубается мечом, так? Для Маркуса только так, и небось давно свернул бы он себе шею, не будь рядом верных захребетников… Проклятый Гунтрам, угрожать, даже достаточно, как ему показалось, иносказательно — мне?! Слишком поздно старик обращён, сила мужская ушла из его тела задолго до этого, а в голове схимником он был и того раньше. Потому чары женские на него и не действуют, сохраняет рассудок там где многих других можно заморочить, этого не отнять. Многим кажется, будто он действительно что-то знает, иным недоступное…»       Амелия вспомнила, как лично через щель в камине подслушала обрывок его рассказа: «…Мир сиречь многомерен, наша плоскость есть лишь грязная оболочка, мир нижний, но есть и вышние планы, и обязаны мы наше бессмертие употребить с пользой, познать незнаемое, сим возвысясь…» Витиеватое словоблудие, ловкачи длинноязыкие испокон веков им облапошивают простаков, которые уши развесят, а потом слепо несутся исполнять чужую, якобы высшую, волю. Хитро наловчился старый пень, так что даже Маркус, бешеный пёс к любой науке равнодушный, и то к нему прислушивается! Дневные охотники под контролем только Владыки, быстрое восполнение потерь — неужто Маркуса мысли? Да он те потери если и заметил, то значения не придал. Направить его в нужную сторону — рука германца видна, он кукловод. Второй, Филипп — грек мастеровитый, тоже не дурак, но исполнитель он, фигура на доске а не самостоятельный игрок. Несмотря на силу свою безмерную и показное жизнелюбие, будто пришиблен чем-то, в сердце его чуется рана незаживающая — дознаться бы, что там скрывается, и на крючок… Однако же, его стараниями сотник Гидеон щеголяет теперь стальной левой рукой, которая даже наловчена сжимать поводья и лёгкое оружие. У облезьяны волосатой лапы золотые, вот что в нём действительно ценно, их бы оторвать, и себе забрав, выкинуть остальное за ненадобностью. К их марионеткам Фавсту и Вуку тоже подкопаться не удалось, и в Совете их фракция крепка, ибо по сути есть она полурелигиозная секта поклонения их божку. С другой стороны, это тоже открывает возможности, ведь слепая преданность негибка, а стало быть, предсказуема… Зато к самому Маркусу близко, уж ближе некуда, удалось подвести её фрейлину, Маришку. Строптива та, с норовом и не больно-то умна, но такие ему в первую очередь и по вкусу, «укротителю самок». Пусть теперь резвятся, эта комбинация работает на перспективу.       Да, только с первого, неглубокого взгляда Маркус подавляет мощью своей силы, харизмой, напором, кажущейся непобедимостью. На самом деле «Повелителя всея бессмертных» делало его окружение. Им бы получше пресекать его выходки — самого Корвинуса однажды за малым не загрызла жалкая пятёрка оборотней, и вспоминать он об этом ох как не любил! Амелия было улыбнулась, но прикусила губу, вспомнив ту самую ночь — ночь своей первой встречи с вампиром…

***

      Было так.       Однажды на тракте, когда она с эскортом затемно возвращалась из монастыря, путь ей преградили девять конных латников на вороных конях. Предводитель был высок и крепок телом, но восьмёрка его спутников, держащаяся позади — то были истинные гиганты!       Вожак молча, неторопливо спешился, пошёл один навстречу её воинам. Неуловимым движением располосовал он первого из них от головы до пояса — никто и заметить не успел, как в его руках оказался меч. Дальше всё было как в страшном сне — за несколько минут он порубил всех её защитников. Последнего, Горма, старого камердинера мужа, он пригвоздил к карете, так что окровавленное лезвие пробило салон в паре пядей от пассажирки. «Здесь постой», — сказал ему убийца, и тот, ловя воздух ртом, тихо скрёб не дававший ему упасть клинок.       — Ну что, графиня? — повернулся Маркус к Амелии. — Совсем ты, я смотрю, запуталась? Под старикашкой вонючим лежала-лежала, да его гнилым семенем до-о-олгонько забеременеть не могла. Торопилась, знала — муж помрёт, а без наследника какое наследство? Вдовью долю в зубы и обратно к родителям, а лежалый порченый товар кому нужен? Или в монастырь, на хлеб с водой. И рада была б уже понести хоть от конюха, да соглядатаями ревнивец тебя окружил, что и шагу не ступить. Так?       Амелия, трепеща, подавленно молчала. Восьмёрка позади них спешилась и разбрелась, склоняясь над ещё живыми… но не за тем, чтобы помочь — были их движения хищными, словно добычу настигали и вгрызались в неё.       — Когда затяжелела наконец, думала — травану дедка и заживу наконец регентшей при сыне, сама себе хозяйка, а? Думала, но как же ошиблась, или боженька над тобой и здесь посмеялся с чёртом на пару: дочь родилась! — рыжий насмешник откровенно наслаждался каждой фразой. — Снова бы тебе под муженька поскорее, да оправиться после родов не успела, как выхлебал он слишком много зелена вина заморского, да и помер прямо на пиру… Откуда, спросишь, я всё это знаю, — он кивнул на камердинера, ещё не испустившего дух. — Да вот от него. Что знал как на духу рассказал, даже причитающиеся Иуде тридцать сребреников не взял, так тебя ненавидел. Остальное додумать несложно. Старого козла он пёс верный, его змеиной родни, а не твой. Так что попала ты меж молотом и наковальней, графиня. Сколько, думаешь, тебе жить отмерено было, коль я б сейчас не вмешался? Вот что. Скачем в твой замок, разберёмся с твоими оставшимися проблемами, а потом… поговорим о твоих серебряных рудниках. Есть у меня предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Да и не захочешь.       Он отошёл от кареты. Несколько минут Амелия сидела опустошённая, глядя перед собой. Шатаясь, вышла наружу. И, вынув из складок платья кинжал, со злобой воткнула его в горло старика.       Много чего было после… За власть, силу и бессмертие пришлось ей заплатить своим телом — Маркус брал её как грязную сенную девку и так и этак, по всякому. Благо быстро пресытился её холодом и перешёл на других. Гораздо больше его интересовало серебро и связи: самой Амелии, её родичей и мужа покойного, что были сговорчивы более остальных.

***

      Или так.       — А я сказал, вашей госпоже будет интересно, — спешился один из всадников, в отличие от остальных, преградивших путь её эскорту, неодоспешенный и безоружный.       Рыжий, нахальный, он заложил руки за спину и пошёл на людей графини. Те попытались удержать его, но не сбивая шага он растолкал их всех грудью, нескольких опрокинул, и оказался возле кареты. Клинки со звоном выскочили из ножен, но рука хозяйки, появившаяся из-за шёлковой шторки, жестом остановила кровопролитие.       — Чем же может заинтересовать несчастную вдову ночной незнакомец?       — С тех пор как старый граф отдал Богу душу, — сбавил тон Маркус, по-хозяйски ставя ногу на подножку, — благосостояние его семьи только укрупняется. Твоего муженька я знавал давно, и он, в отличие от своего отца, не был силён в делах. Больше скажу, был он большой дурак и кобелина, и вижу, даже на старости лет не исправился…       Даже сквозь ткань занавески и вуаль Амелия ощущала, как его яркие шалые глаза скользят по ней.       — Так что никаких подвалов с туго набитыми сундуками ты после него не вскрыла. Серебро, вот что нам с тобой ко взаимной выгоде надо обсудить.       Немного позже сидели они за дальним концом стола в полутёмной обеденной её замка, негромко разговаривая. На другом конце — верный камердинер Горм и бойцы наготове в полном вооружении. Не должно приличной женщине оставаться с мужчиной наедине. Его же спутники остались у ворот, никакого волнения за своего вожака не выказывая.       — …Копи твои столько не дают, знаю, в действительности захудалы они. Серебро поступает через порты, от иноземной торговли, и частично теряется по пути в государеву казну. И это не считая контрабанды специй из Святой земли… На побережье ты всех купила, таможню, чинуш приказных при дворе. Просто загляденье, и кто заподозрит в тебе, слабой вдовице-затворнице, королеву подпольную?! Советы дельные нашёптывать супружнику любимому было бесполезно, развернуться смогла, только когда одна осталась.       — Складная сказка, сударь. Столько времени её выдумывали, но чего ради? Учёные немцы по стране ездят, поверья народные записывают, вам бы с ней к ним.       — Не будем играть в игры. Серебро мне нужно постоянно и в огромных количествах, за него я готов предложить цену истинно высокую… Для кого стараешься-то, графиня? Сынуля, молокосос мелкий, вырастет — и передашь всё ему? А родственнички его, эта голодная свара, тебя сразу сожрёт?       — Пусть сперва вырастет. — Амелия равнодушно пожала плечами. — Пусть попробуют сожрать.       — Твоя главная проблема — бабой ты уродилась. Хозяйства между ног не болтается, а грудь природой дана, а не пивом. К нам тебе надо. Там женщина равна мужчине. Может всё что может он, имеет все права, володеть, распоряжаться, приказывать, коль добилась. Не прячась за спинами подставных харь, которые якобы чем-то руководят. Их, кстати, смени — я ведь тебя через них нашёл, стало быть и другие найдут.       — И где это место, «там»? — уже откровенно насмешливо спросила она. — В той же сказке, где и мои мифические сокровища?       — Тебе понравится, — широко оскалился Маркус в предвкушении, закатывая рукав. — Достань кинжальчик, что прячешь в складках платья, и полосни меня по вене.       Брови графини поползли вверх.       — Давай-давай, не боись. Представь, что это вена твоего плешивого похотливого дедка.

***

      Следом перед глазами незванно явился Хорст, один из вечных его спутников-сынов. Лицом бел, стать богатырская, небесная синь глаз и златые кудри до плеч. Неистов в битве — но голову, как хозяин, не терял, жёсток когда нужно — но не жесток, умён — но не заумен… А как играл на лютне! Даже у вековых бессмертных в глазах стояли слезы.       Как увидишь чёрны очи,       Не захочешь, загрустишь.       Брошен вызов прошлой ночью,       Смерть не ждёт, торопит жизнь…       Амелия впервые в жизни влюбилась. Сама себе не хотела признаваться, ночами сходила с ума, и чтобы не завыть, грызла зубами подушку — снился он, только он… И чувство оказалось взаимным.       — …Это кулон матери, всё что осталось у меня от прежней жизни, — в её руку лёг золотой медальон. — Прошу, возьми.       — Нет, я не могу, оставь, все знают что он твой…       — Возьми, — мужчина ласково прижал пальцы к её губам. — Спрячь до поры. Я поклялся никогда не снимать его, но… ты моя жизнь, моя душа, и я уверен, матушка была бы рада.       — О, Хорст… — одинокая слезинка скатилась по её щеке. — Что ты делаешь, что мы делаем? А как же он? Владыка никогда не допустит…       Его лицо исказила страшная судорога:       — Всё кончено, я клятвопреступник, но так тому и быть — без тебя жить я не могу и не хочу! Видеть, как он использует тебя, выше моих сил. Я готов на всё ради тебя… Завтра я брошу ему вызов!       Амелия подняла на него непонимающие глаза.       — Да! А после…       — О чём ты говоришь? Не будет никакого «после», он тебя убьёт!       — Ты не знаешь моей силы, женщина!       — Знаю, любимый, знаю! Но он Первородный, и равных ему нет. А кроме того — как же твои братья по оружию? Никто из них не поддержит тебя.       Хорст замолчал, упрямо глядя в сторону. Лоб его пересекла морщина.       — Они убьют тебя сами, едва ты скажешь, что променял своего Вождя на женщину! Для них любая из нас не более, чем минутная услада чресел.       — Будь проклят этот поганый мир, ты права! Но тогда, что же…       — Нельзя с Маркусом вот так напрямую, не одолеть его, это верная смерть, мой милый. Иначе надо, всегда есть пути окольные, надо просто подума…       Хорст замер в её объятиях, впервые почувствовала она идущий от него холодок:       — Что ты имеешь в виду? Как — «окольно»?! Только честная сталь может показать, кто прав. Иначе просто предателем я стану господину моему, изменником, а на такое я не пойду никогда!       — Как скажешь, любимый. Будет так, как ты скажешь.       Амелия, закрыв глаза, подавила тяжёлый вздох и вновь прильнула к нему. Хорст успокоился, расслабился. Она бессильно стукнула кулачком по его широкой груди. Чувства застили ей глаза, но даже сквозь них она видела. «Глупый, какой же ты у меня глупый!»       — Тогда подождём, Хорст. Наберёмся терпения. Всё образуется, и мы будем вместе, клянусь, мы добьёмся своего…       Уже тогда она начала понимать, что Маркусу не по плечу владычество над разрастающимися кланами. Слишком горяча голова, слишком сумбурна мысль, и не в созидании она, а в разрушении. Ему бы одним замком верховодить, оброки выжимать, девок крестьянских портить, ратным подвигам навстречу скакать, да и сложить голову в сшибке с таким же хозяйчиком из-за спора о паре заливных лугов. Большим управлять — уже другие качества нужны.       Она стремительно набирала силу и вес в кланах. Видела, насколько большего здесь можно добиться, чем при наилучших смертных раскладах, и не жалела ни о чём — ради такого стоит поначалу и потерпеть. Дитя её, нелюбимое от нелюбимого мужа, с ней в бессмертии не осталось: занемогло огневицей, отступились лекари, и тогда взялся помочь маркусов учёный сын — Гунтрам Мудрый. Лечил неведомыми порошками да травами, трепетала жизнь в маленьком тельце пламенем свечи на ветру, а на третий день умерло чадо во сне. Ничего Амелия старцу не сказала, лишь посмотрела в безбровые рыбьи глаза, да поставила себе зарубку на память. Не горевала: всё, что тянуло в прошлое, смертное, потеряло значение. Не до того ей было. Осторожно приглядывалась к Виктору. С ним, расходясь во многом, о власти и Первом вампире мнением они были едины. Но Хорст, её Хорст…       Месяц! Столько они украли у Судьбы счастья, но какова была цена… Амелия помнила во всех подробностях: угрюмые, залитые своей и чужой кровью Лазарь и Янош внесли в зал два порванных плаща — всё, что осталось от Хорста и второго, Стефана. Сыны самонадеянно, принебрегши доспехами, вдвоём, в полнолуние схватились с целой стаей волков… От него остался лишь плащ, но Амелия должна была держать лицо и изобразить не более чем сожаление, да слегка закатить глаза при описании их безумства — чтоб её рыцари, заметив это, поняли что таких подвигов она не одобряет и по головке за них не погладит. А ноги подкашивались, хотелось плюнуть на всё и, зарыдав, на пол пасть, к себе дорогую ткань прижать, его запах и кровь хранящую. Не смогла она поцеловать его в последний раз, не закрыла ясных очей, не сложила погребальный костёр, витязя достойный…       Почему, почему пошёл он на погибель верную, не поберёгся, зная что она ждёт его? С тем-то ясно, амбициозен был Стефан и завистлив, мечтал стать правой рукой Первородного, превзойдя Дорака Меченосца, вот и пошёл на риск. Все к общему мнению пришли, что лихость и гордыня им обоим рассудок перевесила. Но ей теперь думалось — может, Хорст сам смерти искал? Хмур он был перед этим, былой яркой улыбки не выдавить, видела она в нём боренье, пыталась успокоить при кратких встречах украдкой, но тщетно. Что — вообразил он Маркуса королем Артуром из англицких сказаний, в ней увидел Гвиневру, а в себе, ни много ни мало, Ланселота? Разрывался между долгом служения сюзерену и чувством, остро переживал своё не свершённое, лишь возможное где-то вдалеке, но предательство? И вместо того чтобы проявить решимость, взять то что мог взять так или иначе, не силой так хитростью, не нашёл Хорст в себе духа, предпочёл сбежать от выбора, от решения, от неё — в смерть?       Если так, значит он ещё и трус. Если так, пусть горит он в аду, коли тот существует. Если так, то она ошиблась и безоглядно подарила свою любовь не тому… Нет, не могла она желать такого Хорсту. «Спи спокойно, мой храбрый, но глупый дурачок. Когда я разберусь с Маркусом, когда он будет низвергнут, в минуту триумфа я вспомню о тебе, и тебе посвящу этот миг».       В двери появилась служанка и, дождавшись её вопросительного взгляда, кивнула. Дела клана не ждут. Амелия приложила к глазам платок, взглянула в полированный металл зеркала — не видно ли следов слёз на лице. Нет: холодна, утончена, и невозможно догадаться, что у Старейшины на душе. Как всегда.