Глава 6. Турнир, ночь первая

      Потеха действительно обещала быть знатной. Смертных к назначенному сроку прибыло с разных краёв немало, встали они неподалёку разношёрстным лагерем. Все предупреждены были, чтоб к замку ни ногой под страхом смерти. Турнир проводимый ночью — ещё одна странность, но таковы уж причуды хозяина.       Луна и множество огней освещали посыпанное песком ристалище. Зрители заполнили длинный изгибающийся полуамфитеатр, Старейшины заняли троны на высокой ложе в центре. Сначала, для разминки, выступали бессмертные, демонстрировали ловкость и силу, играли мечами как пёрышками, гарцевали, стреляли из арбалетов на скаку, метали сулицы, топоры и кинжалы, рвали железо голыми руками…       — Так как же была обращена Амелия на самом деле? — спросил Коломан, следя за действом вполглаза. Филипп многозначительно усмехнулся в бороду:       — А что, младшой, есть какие-то сомнения?       — Слыхал я уже несколько вариантов. И одни будто выдуманы её недоброжелателями, другие наоборот, доброжелателями. Какой из них истинный?       — Меня там не было, а врать не хочу. Любой наш тебе скажет, что вертел он её как хотел… А хочешь наименее предвзятый взгляд, то с Танисом викторовским поболтай при случае.       Прервались, чтобы воздать должное ловкачу, на полном скаку метнувшему копьё через три кольца, каждое в полусажени друг от друга — и сразу, свесившись с седла почти горизонтально, мечом рассёкшему яблоко, установленное на тонком шесте.       — Отмирают славные традиции, — заговорил Апеч, широко развалившийся позади. — Мы, Вестники, таранного копейного удара не пользуем. А то, помню, соберутся великолепные рыцари, с гербами и плюмажами, на конягах весом пудов в три десятка, чинно-церемонно разъезжаются, и потом мчат навстречу друг другу, так что земля дрожит под копытами, сшибаются, с сёдел летят, и обязательно каждый день кого-то выносят вперёд ногами. Да, было зрелище! Всадники среди прибывших есть, драться будут, лишь бы без солнечного света не промахнулись…       Он замолчал: глашатай объявил о выходе первых двух смертных воинов, которым предстояло схватиться между собой. Язык не поворачивался назвать «новобранцем» никого из этих здоровенных, битых жизнью мужиков, чей боевой путь читался на не раз сечёных и ломаных лицах — но именно новобранцем в дневной страже станет тот из них, кто победит. Настала тишина, зрители затаили дыхание в предвкушении, разгорались синевой множество глаз: сейчас прольётся запретная человеческая кровь.       В них не было изящества Вестников Смерти. Вооружены они были секирами, бронированы тяжело, левые руки оттягивали большие круглые щиты. По сигналу горна они ринулись друг на друга медведями-шатунами, лес на двоих не поделившими. Удар за ударом, бугаи бились молча, лишь хэкая да тяжко сопя. Более высокий наседал, тесня коренастого, бил сверху, тот поднимал щит, норовя поймать момент, но… Сила сломала силу, раздался хруст, публика разом охнула: треснул щит от удара, и повисла сломанная рука. Однако раненый не потерял самообладания от боли, а бросился в ноги уже предвкушавшему быструю победу врагу, повалил того на землю и принялся рубить по голове. «Бей, бей, добивай!» — разразилась толпа криками.       Сталь шлема была доброй, выдержала несколько ударов, и оглушённый здоровяк сумел-таки сбросить с себя противника, тут же сам оседлал его и, не мудрствуя лукаво, выхватил из ножен мизерикорд и вонзил прямо в щель забрала.       Тишина, несколько секунд осознания, и — трибуны взревели! Коломану не столь было интересно происходящее на поле, сколько реакция бессмертных. Он осторожно поглядывал в ложу Старейшин. Весь спектр эмоций был там: Виктор в основном был безучастен; Амелия, чуть подавшись вперёд, следила за происходящим с явным интересом; Маркус же, кроме схватки, не видел ничего и никого — оттуда не отрывался его взор; вскочив, он жадно втягивал носом запах пролитой крови.       — Кто ты, победитель?! — перекрыл всё и всех его окрик. — Сними шлем и подойди!       Смертный, неуверенно встав, попытался это сделать — раз, другой… но, зашатавшись, упал лицом в песок. Тут же подбежал лекарь-вампир, перевернул воина на спину и с усилием, разгибая вогнутый ударами металл, стянул шлем. Громко сказал:       — Увы, такую рану ни один человек пережить не сможет!       И приподнял труп на всеобщее обозрение. Оказалось, голова была смята так, что удивительно было, как человек, умирая, ещё сумел убить своего соперника! Вампиры шумели, кто-то разочарованно, кто-то — наоборот, с энтузиазмом.       — Во людишки пошли! — воскликнул, рассмеявшись, Маркус. — Оставили нас без победителя… Уберите, и подавайте следующих!       Последовало несколько поединков, бились один на один, парами и по трое, до полной победы. Коломан аплодировал вяло, ему и раньше не по нутру были такие зрелища; теперь же смерти на развлечение толпе в прямом смысле кровожадной его угнетали. Он повернулся к Филиппу и Гунтраму… их сиденья были пусты.

***

      — Риск, Филиппушка, большой риск! — говорил германец ромейцу на задах трибун, куда они отошли от посторонних глаз и ушей, пока всеобщее внимание приковано к арене. — Да и что это золото, в конце концов, нам даст?       — Зарвавшейся стерве дадим по носу! Сам видишь — совсем со счетов нас списала, ничего не боится, чуть не в открытую свои интриги плетёт! А когда караван свой с золотом потеряет, занятие поважнее у ней появится!       — От потери такой она не оскудеет, зато искать будет рьяно, дело чести — краденое найти! И если хоть намёк отыщет, что следы ведут в клан Владыки…       — Через смертных всё устроим, есть связи. Проговорятся невзначай, что там-то будут провозить, в такое-то время, и разбойнички их встретят на большой дороге.       — Днём, обязательно днём! Чтоб ни одного вампира рядом не было, ни нашего ни ихнего.       — Само собой, чай не дурак. Дорога дальняя, металл тяжёлый, по нынешней темени и непогоде не могут они только ночами передвигаться, краешек дня цепляют, и бдительность давно подрастеряли, я за ними с недавних пор слежу… Здесь, кроме нас, об этом никто знать не будет. Даже Фавст с Вуком, а остальные и подавно.       — А разбойнички твои, они-то, понимаешь…       — И это я обдумал. Их самих потом быстро в канавах найдут, после того как они по притонам и борделям, радостные, пойдут добычу пропивать. Всё укажет, будто старые счёты неприятели свели. Да так оно и будет, шепнут кому надо. Только частью золота придётся пожертвовать, чтоб сыскные амелиевские его нашли и подумали, что воры у воров дубинку украли, а остальное уже растеклось… Основную часть как следует спрячем, закопаем, да на много десятков лет, пока память бессмертная не притупится.       — Ох смотри, ох смотри… Маркуса тоже в известность ставить нельзя, ни в жисть не разрешит! А коль засыпемся, то и он не защитит. Наоборот, решит что мы за его спиной свои грязные делишки обделываем, как тати грабим своих — не видит он, видеть не желает, что не свои они нам уже. Сам пришибёт в запале, и былых заслуг не вспомнит.       — А что делать прикажешь, брат? Коль мы хозяина не защитим, даже без его ведома, то кто? Ты, думается мне, тоже в сторону отойди, сам я всё устрою, и шишки в случае чего все на меня посыпятся.       — Это ты брось, когда я тебя одного оставлял? Тем более, я уже всё знаю, соучастник стало быть. Так что повязаны мы.       — Как всегда, — оба вздохнули.       — Пора возвращаться. А то заметят, что нас долго нет.

***

      Глашатай надрывал глотку, представляя следующих смертных, выходящих на поле:       — …А после лучников дикие норманны, что были изгнаны даже из своих варварских земель, прольют кровь во славу Высоких Старейшин — Первородного Маркуса Корвинуса, лорда Виктора и леди Амелии!       Филипп, хохоча и указывая на старца рукой, уселся на скамью:       — Старый хрен всё меня уговаривал его «Зоар» начать учить, да аскезу принять, но нет, я что, дурной?! Всласть пожить охота!       — А я-то думал, мудрей ты стал… — Гунтрам вздохнул. — Коломан, сынок, что мы пропустили?       «Темнят, темнят… Но и правда, кто я такой пока, чтобы посвящённым в их дела быть?»       — Стрелки с чудно-длинными луками собираются, которых Томас, военачальник Амелии, призвал. А с того конца северяне биться собираются, после того как те мастерство своё покажут. Более ничего.       — Добре, добре… — старец излучал безмятежность. — Посмотрим!       Лучники и вправду показывали чудеса. Их стрелы с визгом пронзали чучела одетые в кольчуги, вторая стрела расшибала первую, торчащую из мишени, третья — вторую. Слетали с подставок мёрзлые яблоки, одна стрела не успевала пронзить цель, как другая спускалась с тетивы мастера ей вслед. Филипп хвалился наукой: его ученик Вук придумал в болты и наконечники стрел примешивать серебро, да малость их подпиливать — чтобы в зверя попадая, они ломались от попыток себя вытащить, оставляя ядовитый металл в теле.       Выйдя из ложи Старейшин, возле них возник седовласый, высокий и широкоплечий вельможа в дорогой парчи кафтане, чёрным соболем отороченном. С ним чинно, хоть и несколько натянуто, раскланялись, представили Коломана воеводе Томасу собственной персоной. Похвалили его заморских стрелков:       — Одна беда, эрл, пеши они у тебя! — Филипп указал на ристалище. — Как таким в дозор, трусцой бегать? Оборотень от твоих умельцев удерёт, а они упарятся на своих двоих догонять. Непорядок!       — То не беда, переучатся быстро, — в искрящихся глазах и непроницаемой улыбке англичанина будто скрывалось больше, чем говорились. — А до тех пор стены будут охранять, да подходы к замку.       Потомки викингов, тем временем, не произвели на взыскательную публику особого впечатления: ни виду в них внушительного не было, ни умения биться красиво, что в глазах бессмертных сразу роняло их ниже некуда. Наконец Маркус, что всё предыдущее представление вскакивал, топал, стучал по перилам, улюлюкал, ругал промашки и подбадривал своих фаворитов — разразился грубой бранью в их адрес и пообещал слиток серебра размером с кулак тому, кто избавит его от сего убогого зрелища.       Услышав это, старшина лучников гаркнул своим бойцам команду. Те, примерившись, слаженно спустили тетивы вверх. Рой стрел, описав дугу, градом накрыл противоположный конец арены, и норманны, не успевшие закрыться щитами, попадали, как сжатые колосья. Второй и третий залпы добили выживших.       Плюнув в их сторону, Корвинус захлопал стрелкам в ладоши: «Хоть вы, молодцы, дело своё знаете!» — и сел обратно на трон. Слева от него заливисто смеялась Амелия. Настолько не вязался этот нежный девичий смех с произошедшим перед ними побоищем, что Коломана передёрнуло. Из Старейшин только Виктор остался равнодушным, и на его совсем окаменевшем лице одни лишь глаза тлели холодным пламенем.

***

      Он копил силы постепенно, продуманно и чрезвычайно осмотрительно. «Подать всё и сразу» Виктору претило. Потому и весь этот турнир Старейшине претил — он был колоссальной угрозой их скрытности! Всегда лишь считанные единицы смертных знали о вампирах, самые надёжные и крепко с ними повязанные. Через них, посредники за посредниками, цепочки влияния тянулись далеко и высоко в общество людей, каждое из звеньев знало только предыдущее и следующее. Одни понятия не имели что творят другие, не ведали ни целей ни масштабов происходящего, ни даже что они, делая подчас противоположное, подчинялись единой воле, остававшейся в тени. Нужные глаза отворачивались, ненужные закрывались, руки тянущиеся в сторону бессмертных ловили пустоту или хватали не тех, а мощь и благосостояние вампиров росли. Вот какую систему удалось выстроить им с Амелией. И что ж? Притащить сюда, в сердце клана, столько смертных! Естественно, всё делалось максимально скрытно. Турнир устраивает могучий местный властитель инкогнито, без огласки и не для всех, призывает только лучших воителей невзирая на их род и племя. Победителям сулится щедрейшая награда, служба, а в перспективе, об этом совсем шёпотом — сила и жизнь вечная… Что за властитель такой, не колдун ли? Пусть думают что угодно, прибывшие на зов уйдут отсюда или дневными послушниками-охотниками, или не уйдут вовсе.       Серебра в чужие карманы утекла прорва. А сколько ненадёжных глоток, передававших зов и через него узнавших лишнее, предстоит заткнуть в ближайшее время, чтобы обезопаситься… Кто этим будет заниматься, неужто Маркус? Даже в мелочах: кто озаботится весточкой о его новообращённом умнике, не сам же Первородный вспомнит, что безвестно пропавший судья, как и недавний барон — не мешки репы, их хватятся? Подчищать хвосты ему, как и всегда, когда Владыке взбредёт в голову очередная блажь. Только и делаем что пресекаем, подправляем, перенаправляем — но рано или поздно, если его не остановить, он всех нас под монастырь подведёт своими выходками. Главная обязанность государя думать, а не мечом махать… Сколько можно это терпеть? Ходить на вторых ролях, гнуть шею, произносить ненавистное «повелитель»!       Действовать бы немедля. Поднять свои хоругви, навалиться прямо сейчас. Виктор огляделся, оценивая позиции. Трибуны как на ладони, зрители на них рядами, мишенями. Задавить всех корвинусовцев кто здесь, штурмовать их крыло замка с оставшимися, забаррикадируются — подкопом обрушить всё здание, скрутить Маркуса…       Псу под хвост такие планы. Мало того что воинская удача переменчива, и исход боя с таким сильным противником плохо предсказуем. И не в «я умру — вы все умрёте» дело, как якобы обезопасил свою жизнь Первый. Многажды проверено: от смерти сынов не умирают обращённые ими внуки, от смерти внуков — правнуки… Тьфу, не родня они мне, а холопья! Есть только властитель и его сервы… Так умрут ли все вампиры, если умрёт первый из них? Сильно вряд ли, хотя риск того не стоит. Но главная причина в том, что затевать усобицу сейчас, пока Вильгельм свободен а оборотням не переломлен хребет, самоубийству подобно. Пусть звери и не главная угроза — главная, как известно, всегда исходит изнутри, а не снаружи. Тварей следует использовать против недругов внутренних. Зачем ломать о них силы, когда можно сделать шаг в сторону и наблюдать, как враги бьются меж собой? В жилах братьев течёт одинаковая бешеная кровь, благодаря ей Маркус чувствует присутствие Вильгельма, а его воины рвутся вперёд — так незачем им мешать.       И наиглавнейшее: восстание будет открытым бунтом против сюзерена. Даже в случае успеха, у власти бунтовщика не будет опоры легитимности. И тогда любой другой, осильнев достаточно, сможет замыслить то же против самого Виктора, провозглася себя восстановителем справедливости.       Поэтому их с Амелией план, складывающийся постепенно из полуфраз и намёков, ни разу не высказанный никем из них целиком вслух, куда сложнее: успеть использовать шанс, пока все трое Старейшин не спят — снова он не представится, а из гроба такого не провернуть. Сокрушить обоих Корвинусов разом, и их силу подломить вместе с ними, но не доводя до рискованной гибели ни одного из близнецов. Держать одного в повиновении жизнью другого, но при этом сохраняя видимость законности происходящего, столь необходимую для крепкости власти.       Много кусочков ещё предстоит сложить вместе, но победа не будет отдана на откуп случайности. Слишком велика опасность. Под заговорщиками тонкий лёд, а под ним — чёрная вода.

***

      Настал черёд конных риттеров: им предстояло биться всем сразу, нескольким десяткам стенка на стенку, и пока они строились, на трибунах нарастал гул — бой, бой, бой!       Закованные в железа рослые молодцы на тяжёлых скакунах ринулись друг на друга, и сшиблись на середине поля так, что аж песок взвился! Лансы с треском ломались, кони ржали в агонии, люди кричали, многие из них свалились чтобы не встать. Всё как Апеч описывал, и даже больше: оставшиеся в сёдлах развернулись и, выправившись, ударили снова, окончательно потеряли строй и смешались в кучу, перейдя на мечи, клевцы и булавы.       Гидеон, поглядывая на Владыку, ждал своей минуты. Уже несколько дней он как заново родился — рука, новая рука, хоть и не своя, но красоты небывалой: булатная сталь, поверх узорчата и посеребрёна, а самое диво — пальцы сжать на ней можно хитрым механизмом! Преподнесли старшие со всем уважением — заслужил, стало быть. Приладили, опробовали, на коня тут же вскочил, сам поводья металлом взял — всё, не калека убогий он более! И пешцом хорошо, щит держится, а то и без него — кулаком стальным с шипами в поганое звериное рыло дать, пусть повоет, тварь! В правой руке родимый меч, и Гидеон по праву мог собою гордиться: если одной рукой биться, то даже сейчас лишь Первородный, да его сыны с ним совладать могли.       Тем временем свалка кончилась. Она удалась на славу — шестеро убитых, восемь тяжелораненых. Маркус, довольный, окинул взмахом руки выживших, что крепко стояли на ногах, и воскликнул: «Достойны!» По этому слову, служившему ему сигналом, Гидеон молодецки перепрыгнул ограждение и оказался на песке перед людьми.       — Гляньте, бессмертные, — перед столькими слушателями речь давалась сотнику плохо, пот катился градом, но чувство гордости за оказанную честь помогало совладать с волнением. — Гляньте, как отважно и доблестно бились сии витязи! За это одарены они будут щедро Предвечным Владыкой нашим! Дарами, службой ратной… — сотник наморщил лоб, — а кто из вас и на ней себя покажет, тот познает силу истинную, и… с радостью приму я вас в свою хоругвь, станете, значится, щитом и разящим мечом клана!       Договорив, он облегчённо выдохнул, утёр пот и указал усталым воинам, куда им идти. Не зря столько репетировал, вроде ничего сказать не забыл… Пока публика рукоплескала и собиралась возвращаться в замок, обсуждая славную кровавую ночь, к уху Маркуса склонился посыльный:       — Повелитель, двое смертных припоздали, просят дозволения сражаться, не сегодня так завтра. Порознь прибыли, но настойчивы оба, пока спорили, между собой чуть не передрались.       — На завтра у нас оборотни припасены, — нахмурился вампир. Впрочем, настроение у властителя было благостным. — Каковы они из себя, стоящие?       — Оба богатыри! Каждый был чемпионом в своём краю, Карл Бургундский и Курт Баварский.       — Не слыхал о таких, ну да ладно… Дозволяю, пускай ждут, и после забав с оборотнями, на посошок ими закусим. Как раз глянем, не струхнут ли витязи от такого зрелища.