Глава 9. Дева, медведь и алхимия

      Демон шёл карьером, и даже под двойным грузом никто не мог соперничать скоростью с могучим вороным Маркуса. Остальные охотники заметно отстали. Часовые, узнав всадника издалека, едва успели распахнуть ворота. Первородный влетел во двор, спрыгнул сам и сорвал с седла перекинутую через него бесчувственную Маришку. Только теперь все заметили, что за наездниками тянется кровавый след.       — Гунтрама позовите, быстро!!! — страшен был Владыка ликом, истощён, с ног до головы в крови. Он осторожно положил свою ношу на землю. Одежда на вампирше была изодрана, на теле не осталось живого места: кости переломаны, рёбра торчат наружу, пол-лица будто стёсаны рубанком. Левого глаза и уха просто не было, на их месте — две тёмные дыры с ошмётками плоти. Дышала Маришка через раз, едва слышным хрипом.       Алхимик прибежал легко и быстро, точно юнец — и даже он, многоопытный, застыл в изумлении.       — Старец, прошу — спаси её! Моя вина…       — Да кто ж её так изувечил-то?! — спросил Гунтрам, совладав с собой.       — Шатун… — тихо прошептал Маркус, отведя взор и зло скрипнув зубами.       — Ох, беда… Нужно отнести её в мою лабораторию, но сначала… — он снял с пояса одну из двух фляжек, ту что поменьше, и всю вылил на раны. Едко запахло чем-то щелочным, Маришка выгнулась от боли, дико закричала… Гунтрам на это внимания не обратил — жадно всматривался в бьющееся тело, соображал, что тут можно сделать. Научный интерес, опять же… Раствор прижёг раны и привёл страдалицу в чувство.       — Мда… Всё равно умирает. Она нужна тебе?       — Да!       — Тогда дай ей своей крови.       Не теряя ни секунды, Маркус выхватил кинжал и резанул себе вену, обильно окропив женщину с головы до живота. По сбежавшимся поглазеть на происшествие волной прокатился вздох… Гунтрам как пушинку поднял Маришку на руки и понёс в свой подвал.       Тем временем в замок, наконец, доскакали остальные участники охоты. Только двоих смертных загонщиков не досчитались, а вампиры все живы, хоть некоторые и потрёпаны. Ласло и Дорак прибыли последними и кратко рассказали: уже завершая облаву, наткнулись в глубине леса на нескольких оборотней, недобитков вильгельмовой стаи, и пока с тварями управились, задержались… На возах лежащая добыча никому в радость не была, хотя поохотились на славу: огромный секач, здоровенный сохатый, большой олень, полдесятка волков, лиса-чернобурка редкая, да мелочь всякая. Шатуна злополучного оставили валяться в лесу, в ярости Первородный буквально порвал зверя на части. «Как же такое с ними приключилось?» — «Да как-то так», мрачно отсекал любопытных Дорак.       Угрюмый Маркус, что-то шепча себе под нос, мерил двор шагами, грозно сведя брови и сжав рыжую бороду в кулаке. Толпа подавалась перед ним — знали, что к Владыке в такие моменты лучше даже не подходить. Он осушил залпом чашу крови, бросил не глядя посуду слуге и ушёл к себе — не желал показывать, как ему самому больно и тошно. Раны зажили, но жутко чесались, крови хотелось не бычьей а свежей человечьей, да её нельзя… «Нельзя, мне — Первородному?!» Ярость накатывала волнами. Еле сдерживаясь, дошёл до своих покоев, и пока с него снимали порядочно подранное платье, выпил ещё чашу. Немного полегчало, и почти успокоившись, он уже вполне ровным голосом послал известить Амелию, чтоб ожидала его визита сей же час.

***

      — Мой клан в лице Маришки пострадал, однако ты, Маркус, как мне рассказали, сразу подарил мне в её же лице «сестру», — находясь в выигрышной позиции, Амелия позволяла себе минимум почтения. — Так что урона я не понесла. И не буду требовать виры за произошедшее.       Старейшина умело скрывала истинную причину своего недовольства. Ещё одна двойка, да ещё своя, да ещё эта… Почему медведь не задрал их обоих?!       — Не так всё быстро и просто, — складки на лбу Маркуса не разгладились. — Я, считай, обратил её заново. Поэтому теперь она должна перейти под мою руку, в мой клан.       Амелия вспомнила самые чёрные ругательства на нескольких языках.       — А вот это, дорогой брат, требуется особо обсудить…       — Больно ты дерзка стала, дочь моя! — повысил голос Корвинус, вновь закипая. — Али забыла, кто тебе подарил вечную жизнь?!       Глаза в глаза — синее пламя против ледяного стекла.       — Вовсе нет, мой повелитель…       — Вот и следи за языком, женщина! В Маришке моя кровь, сегодня она переродилась, чтобы носить мою руну. Не вижу что тут обсуждать, кроме выкупа, который возместит тебе утрату. Получишь мешок серебра, девица того стоит, а я не привык быть должным.       — Кхм… Твоё притязание на неё обосновано, но хотя бы дай девушке выздороветь и придти в себя после такого потрясения. Она закончит служение мне, выполнит все обязательства перед кланом, соберётся без спешки, и тогда…       Маркус утвердительно кивнул. Амелия спросила:       — Теперь же, расскажи наконец — что произошло на охоте?       — А ничего особенного не произошло, охота как охота. Мы с Маришкой сообща загнали и убили оленя, да случайно наткнулись на шатуна, она была ближе, вот он её и поранил… Но я сам убил эту злобную тварь, вот этими самыми руками! — он поднёс к лицу Амелии обе ладони, с которых ещё не была начисто смыта засохшая кровь. — Сама готовься, и Виктору передай: скоро большой смотр проведу, чтоб все рати конно, людно и оружно были готовы идеально, лично проверять буду, за каждую ржавинку спрос будет с вас, вятших моих!       — Слушаюсь, мой лорд, — склонила голову Амелия, сменив тон на покорный. — Виктор спешно убыл в Буду по каким-то людским делам, вернётся сегодня-завтра, я всё ему сразу же передам, сотворим как велишь.       — Так-то лучше. А дела все спешные здесь, Вильгельма выследить да оборотней извести! — Маркус фыркнул, резко повернулся на пятках и вышел, хорошенько хлопнув напоследок дверью.       «Какая же ты скотина, мой «лорд», какая же скотина! И — о да, всё будет в лучшем виде, подавишься нашей заботой!»

***

      Танис спустился в лабораторию к Гунтраму, неся с собой несколько свитков. Хозяин сидел в прихожей, отдыхал, потирал красные от недосыпа глаза, дальше никого не пускал: писец не первый, кто заходил беспокоиться о несчастной, несмотря на то что обычно вампиры это место обходили десятой дорогой — отсюда странные звуки доносились, что-то шипело и бурлило, воняло серой… Непонятные, и потому зловещие эксперименты давно покрыли Алхимика таинственным флёром чуть ли не колдуна. Приглушённые камнем, исполненные мукой крики Маришки разносились по замку весь прошедший день, и её судьба стала главной новостью, благодатным материалом для разговоров и пересудов. За неё переживали, ей сочувствовали, над ней злорадствовали, а среди маркусовских вампириц и вовсе было много желавших скорейшей смерти выскочке-чужачке, их опередившей на пути к владыкиному сердцу.       — Тишшше, спит она. Скоро опять за неё возьмусь, а пока пущай отдыхает.       — Мой господин всегда напутствует, — вполголоса зачастил Танис, — помогать старшим братьям чем могу, вот я и порылся в записях, которые можно назвать медицинскими, — Гунтрам не особо заинтересованно пожал плечами, и писец зашелестел пергаментами: — Столетия полтора назад наш клановый врачеватель пришил раненому вампиру палец, взятый у смертного. И он прижился! Правда, почти не двигался. Поэтому, я считаю, вернуть потерянные части тела, по крайней мере малые, осуществимо.       — Где же сам ваш лекарь?       — Он сейчас в твердыне Виктора… — замялся Танис, и продолжил, глядя в написанное: — Дело, однако, непростое. Палец прижился, но только третий по счёту, брались какие были без разбору, понятно — века тёмные. Тот воин, увы, давно погиб, но даже без его осмотра я склоняюсь к тому, что тут важна схожесть организмов, точнее, содержание жидкостей в них.       — Ты о преобладании сангвы, флегмы, чёрной и жёлтой желчей?       — Да, ими определяется стихия, к которой человек тяготеет, от них зависит его характер… Вижу, за Маришку вы принялись всерьёз.       — Серьёзнее некуда. Жизнь её Владыкой спасена, но в нонешнем виде бессмертие ей мученьем покажется, так бедняжка изуродована. Внутренности я ей с трудом как надо сшил, рёбра обратно вставил, кости слажу — срастутся, поди, ровно. Снадобьями своими её накачал, а главное, кровь первородная чудеса творит, никогда такого глазами не видел, в руках не держал. Пальцы-то у неё все на месте… — Гунтрам оглянулся на запертую дверь, подумал. — А вот уха не хватает. Я думал соразмерности ради отнять и второе, потом волосами замаскировать… Но отчего не попытаться его приладить и так, как ты говоришь. Отрезать никогда не поздно.       — И я о том же! Грех упускать шанс такую операцию провести, воякам на рваные уши плевать, им они украшения и доказательства доблести, но девица красная — совсем иное. Так вот, чужое ушко приживётся только взятое у такой же смертной, как Маришка, по долям жидкостей…       — Этим оглоедам волю дай, они их мешками натащат. Приходили уж дважды, спрашивали что для зелий нужно — яичек оборотня, трав в полночь сорванных, корней мандрагоры из-под висельника вырытых… Солома у них в головах, думают я даже четвертованного заново соберу, заклинание произнесу, из фляги побрызгаю, он и оживёт… Поэтому чтоб строго: сангва — кровь — воздушная стихия, флегма — вода, жёлтая желчь — огонь холерика, чёрная — земля меланхолика.       — Знать бы, какая Маришкина, мне ж вертопрашки Амелии…       — А мне и подавно. Камни! Её украшения, их ведь по стихиям-покровителям подбирают. Я всё что на ней было срезал вместе с платьем, вон в углу лежат, — Танис полез рыться в окровавленном тряпье. — Как выяснишь, распорядись, да поскорее. Мне к ней пора, невпроворот работы и без того. Жаль, глаз нитками не пришить…       — Сделаю, — и писец продолжил, бормоча: — кровь-то и правда разная… Иная мягко-мягко, медовухой течёт, а иная, бывает, скребёт и стоит потом внутри колом. Никогда не задумывался, что дело в этом!

***

      — Да, браты, поохотились так поохотились… — Дорак покрутил головой, шея до сих пор ныла — едва не сломал, с коня в лесу упавши: оборотень хитрый попался, прямо с дерева прыгнул.       Маркусовы бойцы, кроме Гунтрама, собрались в своём крыле замка.       — Ну, ну, не томите! — Филипп руками разорвал толстое полено надвое и бросил в камин. — Что было-то, а?       — На заимку приехали, хорошо всё было, то-сё, расположились, выпили малость… Даже меня бес дёрнул…       — Да не малость, братка, не малость… — вздохнул Ласло. — И девке плеснули браги в кровь. А опосля, значится, поскакали: псы да людишки на нас дичь загоняют, мы давай её бить, а Маркус одну Маришку только с собой взял — и в сторону, нам велел на расстоянии держаться: с ней вдвоём, мол, буду, не мешайте!       — Зато мы во какого громадного секача уделали! — развёл свои ручищи в стороны Курт, показывая.       — Да, так и было, — согласно кивнул Карл. Их вражда, похоже, окончательно сошла на нет.       — Ага, только и псов и смертных при этом загубили! — побагровел Дорак. — Зачем столько пили?!       — Нуууууу…       — Гну!       — Ладно, будет вам, — вмешался Филипп. — Не хватало нам ещё друг с другом пересобачиться! Эти твари только того и хотят.       — Прав ты, Филипп, все мы держаться должны кулаком, а не врозь! — припечатал Гидеон ладонью правой руки по столу. — Только одного не могу уразуметь, Владыка ж наш сильнее любого из нас, а то и всех вместе взятых. Что же он не убил медведа сам?       — Тож не пойму, сотник, — на удивление заговорил нелюдимый молчун Апеч. — Оборотней пластал он при мне и по четверо за раз и больше, замечать не успеваешь как мелькает, шо твой призрак!       Сыны переглянулись, смущённо покряхтели. Ласло принялся рассказывать:       — Князь наш зело на шутки горазд, вот похоже и решил проверить смелость барышни… Мы не приближаемся, как велено было, зрим: выскочил на них шатун, Маркус ей свой кинжал даёт и говорит — убей, мол, косолапого, раз хочешь моей настоящей, боевой подругой стать. Та и кинулась прям под когти, да разве ж на медведя без рогатины ходят? Ну, вестимо — поддатая была, а он голодный и злой аки чорт с рогами… Ну, а когда медведь её под себя подмял, тогда уж Маркус и вмешался, да немного опоздал…       — Только, родичи, ни гугу мне, ясно? Нечего о наших делах всякой сволочи гутарить! Болтунам я лично языки-то вырежу, — Дорак славился мужиком спокойным и незлобливым, а тут рассержен был, похоже, всерьёз. Воины прижухли, уж на что матёрые бойцы, но взгляда его никто из них выдержать не смог. Гидеон натянуто улыбнулся:       — Да ну, старшой, что ж мы тут, аль без понятия все?

***

      Танис с только что вернувшимся Виктором шли прогулочным шагом по замковой стене. Луна разливала по тихой равнине своё бледное сияние. Любил Виктор свет Селены, мог часами, размышляя, смотреть на её лик.       — …Вестники и другие вампиры-доброхоты рассеялись по округе в поисках уха по примерному описанию смертной, которое я составил. У этой Маришки, как оказалось, много поклонников.       — Не успел я ненадолго отлучиться, как он отчебучил новую историю… Даже интересно, как они посреди ночи найдут подходящую этими вашими «стихиями».       — Сказали: «то наше дело, не изволь беспокоиться, бумагомарака». Подозреваю, будут вламываться в дома сельских солтысов, вырывать их с постелей, кинжал к горлу — и вызнавать, в какой избе живёт такая-то лицом, телом и характером. Брать будут с запасом, шороху наведут… Но никто из Старейшин не выступил с запретом.       — Ещё не хватало. Неосторожно, но плевать мне, в конце концов, на шашни Маркуса и экзерсисы его подручников. Очередное безрассудство, у Амелии как обычно «нет проблем», значит мне-то чего волноваться. А ты — дело говори.       Танис собрался с мыслями и вернулся к старому разговору, прерванному срочным письмом Семиры.       — Вассалы, и вассалы их вассалов, вся властная лествица донизу не в безопасности, если сюзерен рушит её, ведя всех в пропасть. Ленные отношения смертных к нам подходят с оговорками, но… Все трое властителей — Старейшины, и хоть Маркус именуется Владыкой, вы Триумвират, и ваш статус одинаков. И Маркус, таким образом, первый среди равных, не более.       — Иные, ничего за душой больше не имея, любят кичиться былыми заслугами. Обратил, так значит вечно в его ногах валяться только из-за этого? Не дождётся! Обратил он меня от отчаяния. Не мог совладать с бешеным братцем и его отродьями, вот и пришёл. Важничал, многословил, бога ночи из себя строил… — Виктор оборвал себя. Негоже срамить властителя, даже такого, при низкородном.       Десяток шагов, не торопясь, молча прошли до башни, развернулись обратно. Луну затянула туча, и в сгустившейся темноте Танис, будто по книге читая, произнёс:       — Коль сюзерен нарушает ленную клятву, или рассудок его явно помрачён и он не в состоянии выполнять свои обязательства по ней, или притесняет своих верных вассалов без оснований, то те, испробовав все способы взывать к его мудрости и благоразумию, имеют право восстать против такого сюзерена, дабы восстановить древнюю правду. Справедливость будет на их стороне. Deus vult, как приговаривают смертные. Такова воля Господа.

***

      Шесть ночей минуло, и на седьмую объявил учёный старец Гунтрам, что Маришка его усилиями отныне не только жива и здорова, но и готова к возвращению в общество. Преувеличивались слухами увечья вампирицы или приуменьшались, но мало кто верил, что руки даже такого искусного врачевателя вернут хоть половину прежней писаной красавицы, даже с таким подспорьем как кровь самого Первородного. А ведь выходило, что Маришка после Амелии вторая женщина на все кланы, ею осчастливленная! И когда к первому её выходу в свет Маркус объявил торжество, лицезреть чудо в тронную залу собрались все, от нетерпения напоминая пчелиный улей. Свет был приглушён, а воздух насыщен воскуривавшимися восточными благовониями: в нём витали ароматы амбры, мирры и ладана.       Наконец, после объявления, в полной тишине растворились двери, и вошли в залу двое: старец, в своей обычной серой груботканной хламиде, держал под руку величаво выступающую деву. Маришка была в чёрной одежде мужского кроя, по вороту и рукавам поблёскивающей серебряными нитями. На боку у неё, на наборном поясе, в ножнах усыпанных драгоценными каменьями, висела сарацинская сабля с узорчатой рукоятью. Роскошные волосы были уложены в высокую причёску, позволявшую видеть — оба уха на месте, и одинаковы настолько, что лишь в упор, долго и специально сравнивая, заметишь разницу. В них были вдеты массивные златые серьги с крупными рубинами, такое же роскошное ожерелье обрамляло лебяжью шею. И оба глаза были целы! Почти… В левую глазницу был вставлен сапфир, круглый и гладко отшлифованный, точно под цвет правого, целого глаза. На бледном лице Маришки остались лишь едва заметные следы шрамов, а взгляд… Надменность, жёсткость и холод — истинная вампирская леди!       Так и пересекли они всю залу, через коридор зрителей к тронам, на среднем из которых, что был чуть выше других и немного выдвинут вперёд, восседал Маркус. Остановившись пред ним, склонились.       — Ну ты и кудесник, старче! — Владыка встал, сам прошёл остающийся до них десяток шагов и обнял обоих разом. — Теперь проси чего хочешь, должник я твой отныне!       — Благодарствую, о великий, немногое мне нужно: умные книги читать, да тебе по-прежнему служить.       — Ха, вот что значит «бессребренник» — учитетесь, златолюбцы! Прими мою благодарность, советник. Маришка! Отрада моя, как здравие твоё?       — Уже всё хорошо, повелитель мой, благодарствую. Гунтраму Мудрому я вовек обязана спасением, и тебе, ибо… — она запнулась, но германец, с ласковой улыбкой поглядывая то на Маркуса с Маришкой, то на Виктора с Амелией, договорил за неё:       — …Ибо твоя, властитель бессмертных, святая первородная кровь бежит отныне по жилам сей храброй девы. Муки страшные, истинно нечеловеческие перенесла она, но терпела их стойко, когда я исцелял её раны.       — Рада я несказанно, — сказала Амелия со своего трона, — что ты, моя наперсница, поборола смерть с помощью великого врачевателя, чьему искусству нет равных!       — Благодарствую, леди, — ответила Маришка. — Душа моя чувствовала ваши молитвы, и я век буду помнить и уют прежнего клана, и заботу обо мне прежней госпожи…       — Прежних?..       — Много я говорила с советником Гунтрамом, — голосок Маришки едва заметно дрогнул на этих словах. Она помнила каждое слово, что говорил ей этот жуткий старик, и что делал с ней при этом, и боль снова просыпалась в ней, и боялась она его пуще смерти. — Поведал он мне радостную весть, что не ваша я отныне, а целиком принадлежу Владыке.       — Вот как, — произнесла Амелия, глядя на Маркуса, что всё стоял возле Маришки, разглядывая и любуясь. — Казалось мне, что меж нами с Владыкой…       — Да что тут рассусоливать? — перебил её Корвинус. — Как я решил, так и будет. Пусть запишут в хрониках, — он нежно поправил локон на лице вампирши, провёл пальцами по её щеке. Она, млея и улыбаясь, преданно смотрела на него, — что я своей волей ввожу вампирицу Маришку, клана Амелии, с согласия госпожи её, в свой клан. Отныне и впредь быть посему!       И он как ни в чём не бывало повернулся к Амелии. Старейшина сморгнула, секундная задержка выдала её замешательство, прежде чем она расплылась в улыбке, чуть дрогнувшей по краю:       — Неужели так сразу, с кланом и подругами не попрощавшись…       — Коли рвать, — нетерпеливо дёрнул плечом Маркус, — так сразу и с корнем.       Возникшую паузу нарушил Виктор, который произнёс, пряча улыбку, с которой разглядывал всё предыдущее действо:       — Спрошу чудесно спасённую нашу: зачем ей сабля, что я вижу на ней? Тяжела воинская ноша её тонкому стану, а белым ручкам смерть несущее железо не пристало. Или пропустил я обряд посвящения её в Вестницы Смерти?       Раздались неуверенные смешки, тут же смолкшие: шутка была небезопасной.       — Отнюдь, Виктор, — ответила Маришка, едва к Старейшине обернувшись. — Это значит лишь, что если потребуется, я за себя постою.       На этот раз её слова, в которых и до того проскальзывали нотки нахального сарказма, были откровенно вызывающи. Напряжение, и так витавшее в воздухе залы, мгновенно сгустилось, окружающие вампиры поскучнели лицами и будто усохли. Будь их воля, подались бы они назад: наблюдать за сварами господ всегда лучше на порядочном расстоянии. Все взоры сошлись на Викторе… Старейшина подался вперёд, неестественно прямой, в глазах его скакали злые огоньки, полуоткрытый рот словно взвешивал слова, вертящиеся на языке. Наконец, он процедил:       — Быстро нежные девицы становятся грозными воительницами бок о бок с повелителем нашим. Жаль, что и забываются они столь же быстро, — он медленно покачал головой. — Вежество и приличия хозяевам придётся вколачивать в них заново.       И он вопросительно посмотрел поочерёдно на Маркуса с Амелией: чья хамка на главу клана огрызающаяся, вы уже определились? Амелия смотрела в сторону, не моё, мол, это теперь дело. Маркус же, растянув в жестокой улыбке губы, пошёл обратно к тронам:       — Моя она, Старейшина, моя, да и все остальные тоже — ведь источник я любого здесь присутствующего, и твой в том числе. — Он приблизился к Виктору вплотную, и с лёгким хлопком положил левую руку ему на плечо. — Женщину мою не трожь, не твоя она, своя ведь рыбка есть — пусть вяленая, зато своя… А что бесцеремонна — не серчай, сестра ведь она тебе теперь, вот маху и дала по-семейному, молода ещё. Пообвыкнется, научится, а мы ей поможем… — Он обернулся к толпе, поднял левую руку сжатым кулаком вверх, сигналом своего клана. — Поможем?!       — Поможем! — гаркнули его воины. Вдруг оказалось, что всё время разговора Старейшин они тихой сапой протискивались сквозь остальных вампиров вперёд. Чуяли угрозу, смотрели на предводителя, слова его ловили. Как и бойцы остальных кланов — в первых рядах теперь почти не было видно придворного, невоенного платья. Боевые сыны Маркуса возвышались над всеми.       Тут Маришка, которой Гунтрам всё это время нашёптывал что-то на ушко, сделала шаг вперёд и сделала глубокий реверанс:       — Да не сочтёт Высокий Старейшина мои неосторожные слова оскорблением. Не совсем отошла я от потрясения и ран, и лишь от великой радости язык мой побежал вперёд ума.       Виктор выслушал, глядя пристально на Маркуса, который уселся, наконец, на свой трон и явно считал произошедшее исчерпанным. Колюче оглядел залу, прикидывая… Сказал:       — Коли так, то положимся на то, что радость более не помешает тебе.       И вновь откинулся на спинку трона, а в зале словно невидимая пружина отпустила. Все незаметно выдыхали, украдкой оглядывались — о как! Неужто чуть не сцепились насмерть только что, и из-за чего, кого — этой, что ли? Многие даже не разобрали всей остроты слов, которыми перебрасывались ночные владыки мира сего.       — Мир, собратья, мир и согласие, — мягко заговорила Амелия, окончательно разряжая обстановку. — В последнее время будто силы недобрые пытаются столкнуть великие кланы лбами, пробуя на прочность узы их дружбы. Но ничему не бросить на них тень, ибо сила наша — в единстве.       — Давайте уже музыку! — взмахнул рукой Маркус. — Сегодня всем велю веселиться!       Отодвинув великанов Карла и Курта, вперёд вышел Филипп, держа в руках большой кожаный чехол:       — Княже, отец наш! Дозволь мне сыграть на мандоле, потешить и тебя, и всех прочих! Я её под свои размеры сладил, настроил, а то вдруг думает кто, будто мои ручищи только для грубой работы приспособлены!       — А что, сыграй! Люб ты мне, Филипп — и мужик рукастый, не зря Мастером кличут, и с постной рожей не ходишь, как некоторые! Эй, вы там, — Владыка указал вагантам на балкончике: — Подыграйте, жарь музыка, жарь!

***

             — Что «ну и как»? — Сорен чуть насмешливо воззрился на подошедшего к нему Крэйвена. — Не мельтеши, садись, вид заслоняешь.       Место он занял угловое, откуда просматривалась вся зала, бурно обсуждавшая возвращение Маришки, и тихонько — стычку Старейшин из-за неё. Сорена недавний накал страстей почти не встревожил: своего господина он знал хорошо, видел, что тот стерпит, на более серьёзную конфронтацию не пойдёт. Теперь вампир наблюдал за группкой женщин, с поздравлениями окружившей виновницу торжества.       — Интересно, как её удалось залатать, если без колдовства, — неторопливо продолжил он. — Я ведь видел мельком, когда приволокли её с охоты, ясно было — если и выживет, то скрюченная-скособоченная, проще добить чем так дальше жить. Хотя, было б цело куда совать, на остальное и мешок накинуть можно…       — Всякое колдовство есть наука, непонимаемая глупцами, так мудрые говорят, — Крэйвен говорил тихо, но нетерпеливо. — Далась она тебе. Дела наши, о которых покалякать давно пора, долго ещё ждать будут?       — Почему бы и не далась… У нас остались какие-то дела? Или мы не квиты?       — Квиты-то квиты, да мой вклад повесомее будет. Следы я твои замёл с той смертной господарыней так, что никто и никогда не докопается, да таким способом, до которого ты сам бы ни в жисть не додумался. Старик строг, всплыло бы — и лететь тебе из его ближней дружины кувырком, да с отпечатком его сапога под хвостом.       — Ловко устроил, ничего не сказать, — признал тот нехотя. — Так я разве неблагодарен был?       — В том-то и дело, что был! У нас хорошо получается. Прикрывать друг друга. Так и надо двигаться дальше, в сцепке. Ты мне, я тебе, рука руку моет, будем друг дружку вверх по очереди тащить.       — Я телохранитель Старейшины, — Сорен ткнул пальцем в красные прожилки на рукаве. — Куда уж выше?       — То-то и оно, что ни-ку-да. Телохранительство — тупик, хоть и сытный, да выше него не прыгнешь, даже с твоими «особыми поручениями», слыхал я о них…       — Коль слыхал, то поостерёгся бы про них говорить.       — Потому и говорю тебе с глазу на глаз. Под твоими ногами самоцветы, но ты за ними не наклоняешься. Не надоело на побегушках, а? Не хочется самому другими крутить, и иметь десятикратно больше чем сейчас? Лично мне обрыдло, лично я хочу! Мне до уха Старика не допрыгнуть, а ты возле него обретаешься, да молчишь. А словечко, в нужный момент сказанное… Я соображаю — хорошо? Хорошо, ещё как! Ему такие нужны: надёжные, доверенные, тем более теперь, когда, чую, большие сдвиги намечаются… Мне первый толчок необходим, дальше сам начну карабкаться, и тебя потяну.       — Ты, меня, — усмехнулся телохранитель, однако, призадумавшись. — Ну, отчего нет, посмотрим. — И вампиры ударили по рукам, после чего Сорен вновь воззрился на Маришку. — По крайней мере её не скрючило, — протянул он вскоре. — А глаз… ух, как похорошела! Я бы отхлестал её своим кнутом.       Он плотоядно облизнулся.

***

      Так и получилось, что не вышло у Амелии обстоятельно расспросить Маришку о том, что та узнала из крови Маркуса. Не специально упорядоченный отчёт о правлении, из которого, умеючи, можно сознательно изъять целые фрагменты — но случайный хаос мыслей рыжего в момент когда, спасая, он пролил на неё свою кровь. Редчайшая возможность упущена! Скорее всего, в том сумбуре ничего полезного и не было, но решать, что полезно а что нет — ей, Старейшине. И крови Маришки уже не выпить, чтобы не полагаться на её способности к разбору чужой памяти: вместо плавного перехода из клана в клан, растянутого на несколько недель, за которые всё это и должно было быть устроено — Маркус выдёргивает её быстро, несмотря на предварительную договорённость. Неужто нашептал кто о связанной с затягиванием опасности? Известно, кто — сухоудый Гунтрам, сегодня игравший роль доброго лекаря, его рука видна и здесь. Проклятый «старец»! Он Маришку заодно и обработал, намётанным глазом был виден её страх перед ним, её уста произносили его слова — сама вампирша никогда так не разговаривала… Видать, творил он с ней всякое, а она, роза нежная, не учена многое стерпевать, не из тех кого Амелия готовила под мужчин, которым нравится необычное.       Теперь Старейшина анализировала, что Маришке было известно уже в её собственном клане, чего посторонним знать не следовало, в какие тайны была посвящена. Всё это с кровью вампирши вскорости станет — да нет, уже стало — известно маркусовцам. Выходило почти ничего, девица была одной из тех, которым надлежало всё впитывать, во всех смыслах — но не более. Их кровь была под постоянным риском «постельной» утечки, а стало быть, много знать таким и не полагалось, чтобы связь не сработала в обратную сторону.       Не приходилось рассчитывать и на то, что Маришка станет шпионить в пользу бывшей хозяйки — по первой же выходке этой дуры очевидно было, что теперь будущее своё она связывает только с кланом Корвинуса, подле него считая себя ни много ни мало равной Старейшинам, а то и метя выше них. Ох, как напрасно… Амелии же остаются иные связанные с ней возможности — невольные. Зная все склонности, способности и слабости владычной полюбовницы, можно на многое рассчитывать. Так что, при всей кажущейся проигрышности комбинации, необдуманный порыв Маркуса к своей фаворитке ещё сыграет на пользу Амелии.