Глава 10. Мрачные предчувствия

      Дни шли за днями, складываясь в недели. Смертные отпраздновали свой Солнцеворот, или Корочун, он же Йоль: им было чему радоваться, колесо года неторопливо, но поворачивало к лету. Однако мир кровососов был иным, нелюдским, и для них возрождение природы означало в первую очередь сокращение ночей, что было им совсем не на руку. Безрезультатность кампании угнетала, и как между кланами, так и внутри них росли апатия и подспудное раздражение.       Январь уже близился к концу, когда охотники маркусовой смертной дружины напали на следы стаи оборотней, среди которых выделялся один сильно крупнее остальных: отпечаток лапы Вильгельма. Выслеживали три дня, а на четвёртый сами попались в волчью засаду и откатились с потерями. Но удавка была накинута, теперь можно было, наконец, действовать не хаотично и не наугад. Поднялась вся вампирская рать, и Большая Охота началась. Вестники преследовали зверей ночью, смертные загонщики сменяли их днём. Широкая коса облавы, в соответствии с планом Виктора, охватила край, перехватывая одиночек, оттесняя главную цель к горам. Сами оборотни этого не осознавали: не замечали что крупные силы перекрывают одни пути и оставляют открытыми другие, бросались за малыми легкоконными звеньями, уводящими их в нужную сторону. Стая срывалась с поводка, но неизбежно ловилась на него вновь. По её поведению было ясно, что просветлений разума в диком сознании Вильгельма нет.       Земли постепенно становились всё более безлюдными, в том числе стараниями вампиров, действующих с упреждением, заранее оставляющих зверям только один путь с пропитанием. И вожак оборотней шёл от деревни к деревне, собирая свою жатву, а Вестники Смерти шли за ним, огнём и мечом зачищая его кровавый след. Старейшины во главе основных сил готовились нанести решающий удар, как только местность позволит действовать наверняка, не оставляя врагу лазеек для бегства.

***

      — Моё место с вами, моя леди. Здесь справится любой — Андраш, Башир, Витольд…       — Не спорь, Томас. Остаёшься ты со своей хоругвью. Твоя задача — обеспечить безопасность моего клана здесь от всех случайностей. От всех, ты понял? — выразительнее выделить это слово было, наверное, просто невозможно. — Охота может закончиться непредсказуемо. Кому ты подчинишься при любых обстоятельствах?       — Разумеется, вам. Никому более.       — Мне. При любых обстоятельствах. Ты хорошо понимаешь, насколько любых.       — Мы будем во всеоружии и готовы ко всему, чтобы защитить ваши интересы любой ценой и против кого угодно. Кого угодно, — повторил Томас.       — Если же случится самое плохое?..       — Как и условлено. Две зашифрованные весточки от вас прибывают независимо друг от друга каждую ночь. Если ни одной не прибудет — вашим врагам некуда будет возвращаться. Мы не дрогнем.

***

      Тонкая свёрнутая полоска бересты — её легко сжечь, разорвать или сжевать при малейшей угрозе попадания не в те руки. Виктор снова развернул хрусткие волокна: всего несколько строк от управителя его цитадели, но они важнее всей сумки деловой переписки на дорогих пергаментах, привезённых гонцом для отвода глаз.       У его Илоны выкидыш. Мальчик, сын. Был… Сама она в тяжёлом состоянии, исходит кровью, остановить которую не удаётся. Мечется в бреду. Приходя в сознание, зовёт его. «Приди, мой господин, моя любовь. Прости, я снова не смогла, прости и приди ко мне, остуди моё сгорающее сердце холодом своих рук. Я всё равно подарю тебе наследника, пусть даже ценой своей жизни».       Виктор с трудом сосредотачивался. Чувствовал, как дёргается краешек глаза. Сам виноват, велел передавать слово в слово всё, что Илона скажет, если она не сможет писать сама. Испей теперь сполна, Старейшина, ты не рядом с ней. И нельзя сейчас сорваться, прыгнуть на коня и скакать во весь опор — к её окровавленному ложу, к ней. Нельзя. Ничем ты там не поможешь, а здесь слишком многое поставлено на карту.       А ведь она могла — и ещё может — умереть этими родами. Эта мысль обожгла его, заставила вздрогнуть. Не только их дитя, но и она сама. Юность и свежесть Илоны были далеко позади, когда он обратил её, здоровье по вампирским меркам слабо… Лекарь неотлучно при ней, поит лучшей человечьей кровью — детской. Он знает что с ним будет, если она умрёт. И она выживет… Успокоиться немедленно. Она выживет. Как и это животное Маркус, знающее о настоящей любви не больше хряка покрывающего свиноматок, но позволявшее себе глумливые остроты в её адрес!       Сохранять хладнокровие. Говорят, свечение глаз Виктора и так более не затухает: он в напряжении постоянно. Следить за лицом, за каждым жестом и словом, чтобы не выдать своих намерений, даже намёка на истинную цель долгих приготовлений. Он даст себе волю потом. А пока — Виктор разжал кулаки, перечитал записку в последний раз, сунул её в огонь свечи, смотрел как она корчится, сгорая, и медленно перетёр пепел.       — Сорен, ты сейчас же отправишься в мою твердыню и станешь живым щитом леди Илоны. Приближается развязка, и враги могут предпринять шаги в том числе против неё. Бери воинов сколько необходимо. Быть подле неё круглые сутки с мечами наголо, глаз не смыкать, никого к ней не подпускать, кроме врачевателя и личной служанки. Отвечаешь головой, но сам понимаешь, что прежде чем она слетит с плеч, можно провести десятилетия в непрекращающихся муках.       — Преотлично понимаю, хозяин, сам такое устраивал по вашему слову предателям вашим. Мимо леди и мышь не проскочит, с жизнью не расставшись. На куски любого порву, кто подойдёт к ней.       — Кого оставишь вместо себя?       — Крэйвена и оставлю. Молодой да ранний, очень рвётся отличиться. Старателен, осмотрителен, хороший организатор, с виду не столь воинственен, но это оттого что дуром напролом не прёт. Без смазки куда угодно…       Старейшина его уже не слушал. Я приду, моя любовь, моя госпожа. Как только закончу здесь. Осталось недолго. Только живи.

***

      На Маркуса паж одевал поддоспешник, кирасу, поножи, завязывал многочисленные шнурки, застёгивал ремешки. Двое советников и Коломан, за прошедшие месяцы ставший их незаменимым помощником, были перед ним.       — Внемли нам, — Гунтрам говорил вкрадчиво, понимая что Корвинус сейчас, после томительного безделья, взвинчен долгожданным шансом на воссоединение с братом, озабочен сборами, и поэтому достучаться до него вдвое сложнее обычного. — Есть вещи в кланах, вызывающие нашу тревогу. Вот, младшого послушай, ему есть что сказать. — И он, жестом отослав пажа прочь, кивнул писцу.       — Как лицо здесь новое, — начал Коломан, — чтобы узнать о событиях прошлого, я обратился к архивам. И обнаружил многое, видящееся на расстоянии, но под спудом повседневных забот не замечающееся… Итак, что касается дел административных. За нами четыре положенных места в Совете — это так, но в остальном… — он посмотрел записи, — я скрупулёзно подсчитал. Из двадцати значительных должностей в Большом клане ещё век назад наши вампиры занимали дюжину, до того — ещё больше… теперь они только на пяти. Что касается связи со смертными: я позволил себе условно обобщить их в семь нитей-цепочек, денежных и политических. И из них четыре крупнейших под рукой Амелии, два поменьше у Виктора, и только один наш. По большому счёту, и влияние на людской мир, и прикрытие от их глаз, и основной приток серебра в клан контролирует Амелия. И я говорю только о тех каналах, о которых нам известно — секретных связей может быть гораздо больше.       — Она хорошо в этом разбирается, — снисходительно сказал Маркус. — Заметает следы как лиса, даже наша охота на оборотней для смертных властей незаметна. Вот и пускай.       — Это так, но… Опасность велика. Если нам понадобится напрямую повлиять на подкупленных в столице, они не будут иметь с нами дел, потому что даже не знают кто мы такие!       — Ну и чёрт с ними, — отмахнулся Первый. — Когда я объединюсь с Вильгельмом, наша мощь возрастёт стократ, и тогда мы подумаем, не обратить ли взор на людишек всерьёз.       — Много воли взяли твои обращенцы, — добавил Гунтрам. — В этом походе Виктор руководит объединёнными силами вампиров! Он будет приказывать тебе!       — Да, я дал ему такое право: у него самый большой опыт, вот и пусть ведёт полки. Что я, дитё малое? Будет самоуправствовать, пресеку в любой момент! Мне на брате надо сосредоточиться, а все эти стратегии и тактики поглотят меня целиком.       Коломан снова заглянул в свиток:       — За время волчьего безумия войска Амелии не сокращались, а росли; рать Виктора увеличилась ещё больше, точных цифр нет, но по моим прикидкам она перевалила за половину всех мечей кланов. При этом их потери были весьма скромны, а вот наши — намного больше, и почти не восполнялись. Смертная охотничья дружина — хорошее подспорье, но не решающее проблему перевеса их сил.       — Каждый мой боец пятерых ихних палкой разгонит, а Дорак, Ласло, да Карл с Куртом — ты видел, что они творят голыми руками?! Да я каждым из них горжусь будто сам зачал, вскормил и вырастил!       — Их чет-ве-ро, повелитель. Умоляю, взгляните правда в глаза: мы слабы и уязвимы как никогда, тем более во время этого похода! Руководя всеми, Виктор может скрытно от нас маневрировать, перемещать силы, занимать лучшие позиции. Смертные феодалы, по замкам вокруг сидящие, в его руке. Мы как на утлом плоте посреди шторма, и если есть хоть малейшая вероятность бунта, мы должны её предусмотреть и предотвратить!       — Кто говорит о бунте? — блеснул синевой глаз Маркус — Уж не хотите ли вы сказать, что эти двое, вместо того чтобы тихо гадить — это максимум на который они способны, и я смотрю на это сквозь пальцы, пока занят — осмелятся выступить против меня открытой силой? Что они могут?! Им известно что будет, если я умру!       — Не думаю, что они осмелятся зайти так далеко. Но ведь есть и другие, ползучие способы связать вас по рукам и ногам. Если бросить лягушку в кипяток — она выскочит, но если понемногу кипятить холодную воду с ней — она сварится живьём, сама того не заметив. Они уже это делают, нас оттирают от рычагов власти, и ситуация постепенно, но ухудшается…       — Пусть попробуют, — Маркус рассмеялся, широко раскинув руки. — Я всех тут же сокрушу, пусть только вякнут слово супротив моего!       Советники качали головами, переглядывались. В разговор вступил Филипп, до той поры молчавший. Говорил он непривычно медленно, чеканя каждое слово:       — И всё же… Княже, ты не можешь не видеть, что главен ты в кланах уже только на словах. Войска, окромя одной личной хоругви — не твои, серебро не твоё, смертные не твои. Говаривал ты, что мы — ум твой, и пусть прозорливость наша предостережёт тебя от бед, если сам вдруг проглядишь… Самонадеян ты был, а теперь и вовсе безрассуден стал, хозяин!!! — рявкнул силач внезапно, хлопнув ладонью по толстой доске лавки, так что та треснула, и вскочил. — Ничего кроме брата не видишь, да только брат далеко, а мы вот они, и кричим — остерегись! Не просто чуем мы неладное, а тень видим, что сгустилась над тобой и лапы к горлу тянет! Холопы твои, Дед и Сука, заговор плетут чуть ли не в открытую, да на твоё Первородство зарятся! Очнись, хозяин, а то поздно будет!!!       Маркус озадаченно смотрел на эту вспышку, потом глянул на Гунтрама и Коломана, что встали вслед за Филиппом, напряжённо ожидая ответа Владыки. Хмыкнул, отвернулся, опробовал движение суставов брони. Повернулся вновь к ним, с плотно сжатыми губами.       — Ну, будет, — произнёс наконец Корвинус. Он подошёл к вампирам, положил руки на плечи им, соприкоснулся лбами, так что круг из них получился. — Знаю, что только о пользе моей вы радеете. Может, и видите где-то дальше моего, да и сам не слеп я… Кхм… Предлагаете-то вы что?       — Останови охоту, государь, — степенно-внушительно уронил Гунтрам. По общему мнению, именно он должен был подвести итог всему разговору, его Маркус слушал больше всех. — Обрати взор на клан свой. Ударь первым, выжги смуту, казни изменников. Иначе… — он покачал головой.       — Ос-та-но-вить, — по слогам повторил Маркус, пробуя слово на вкус. — Когда брат мой так близко. Нет, друзья мои. Я чувствую его боль, ярость, и… отчаяние. — Он сглотнул ком, подкативший к горлу. — Не могу я иначе, никак не могу. Весь я тянусь к нему, и он ощущает это, и тянется в ответ. Поход кончится быстро, мы вернёмся очень скоро, и уже вдвоём. Тогда и разберёмся, возмездия никому не избежать!       — Они тоже это понимают. Раз так, то будь вдвойне, нет, втройне бдителен!       — Конечно, буду, — Первый хлопнул их по плечам. — Или вы не знаете меня?       — Знаем, — сжал губы Гунтрам, подавив вздох.       — Знаем, — Филипп опустил взор в пол.       Коломан промолчал.

***

      Маркус всё больше мрачнел. Ночная скачка, днёвка, скачка, короткая схватка, днёвка, снова скачка, и так сутки за сутками. Мимо него, отблёскивая металлом в лунном свете, проходили хоругвь за хоругвью под штандартами Виктора и Амелии — их было куда больше, чем на недавнем смотре! Обгоняли, расходились в стороны, дробясь и собираясь вновь по планам, задуманным опытным воеводой. Воины Маркуса терялись в этой гуще, держались вместе, обособленно, и костры их биваков всегда были окружены множеством других. «Для вашей безопасности, повелитель, ваша жизнь слишком важна» — подобострастно кланялись проводники. «Тебе вразумлять брата, до тех пор держись в стороне от крупных сшибок» — Виктор совсем перешёл на «ты», он как главный стратег указывал всем и не имел почтения ни к кому, и заводить с ним склоку из-за этого Маркус повода не находил. Амелия не разговаривала с ним вовсе, была она как никогда замкнута. На военных советах Виктору не перечила, беспрекословно передавала своим командирам его приказы. По первости итоги таких советов приговаривал своей волей Маркус, но постепенно и от этого отошли. Вскоре Владыка чувствовал себя на них и вовсе лишним. Его право решающего удара по стае Вильгельма не оспаривалось, и пока предписывалось только одно — быть со своей сотней при Викторе и его штабе. «Сотня»… От хоругви Первородного за прошедшие кровопролитные месяцы осталась полусотня бойцов, включая всех четверых сынов. Смертных охотников-послушников обратили в вампиров раньше положенного срока, наскоро посвятили в Вестники Смерти. Сотни всё равно не набралось — как назло, пережили укус немногие… Течение несло Маркуса, и ему оставалось лишь покориться: ведь оно несло в нужную сторону, к Вильгельму. Горы приближались с каждой ночью, и в груди ныло всё сильнее, нарастало «чувство брата», как он сам его называл.

***

      — Я знать не желаю, где и как ты спрячешь эту псину бешеную. — Амелия и Виктор сидели в палатке одни, не смотрели друг на друга и говорили очень тихо. Воспоминание об этом событии, не закреплённое зрительно и очень слабо — слухом, если и отпечатается в их памяти крови, то невнятно и размыто. — Здесь твои риски, а моё дело сторона. Надеюсь, ты со всей серьёзностью отнесёшься к изоляции Зверя. Если ему удастся вырваться, или того хуже — брат недостаточно ясно усвоит своё место и найдёт его, пока мы спим…       — Мне об этом толковать нет нужды. Маркус мой, я согну его в бараний рог сразу, как только твои головорезы повергнут Вильгельма. После этого об оборотне никто и никогда больше не услышит, он вовек не вдохнёт свежего воздуха, а глаза его не увидят света.       — Свою часть я выполню без сучка без задоринки. Захребетники Рыжего не доживут до утра. — «И больше никто из них никогда не всколыхнёт во мне воспоминаний о Хорсте».       — А уж об этом я не желаю ничего знать… И где ты набрала таких сорвиголов? Оборотням головы в пасть готовы сунуть, да что там — готовы брать главного из них живьём!       — Обычная мотивация, ничего особенного. Много ли простому воителю надо? Славы и почестей сокрушителя вечного врага всех вампиров, этого достаточно.

***

      Глубина чащи, в отдалении от лагеря основного войска. Невысокая, плоская и плотно зачехлённая повозка, под покрывалом которой очертаниями угадывается решётка. На соседней, обычной, сложены арбалеты странной конструкции. Здесь стоит на привале отряд Слепней, ловцов Зверя, дюжина вампиров один к одному — крепкие, рослые, а если понаблюдать за ними дольше, то обнаружится общность поведения: обманчивая, знающая себе цену неторопливость силы, выверенность движений, цепкость глаз, молчаливость, слаженность на уровне жестов. Лица самые разные: европейские северные и южные, широкие славянские, два смуглых арабских, и один с далёкого востока — тонкогубый, с узкими глазами. У Амелии нет никаких предрассудков, из какого бы народа ни пришёл к ней смертный — вампирами все одинаковы.       Старейшина шла к ним через ночной лес почти одна, только вела за шкирку низкорослого и щуплого человечка, с силуэтом явно женским, со стянутыми сзади за локти верёвкой руками, да с мешком на голове.       Амелия вошла в круг света костра и остановилась. По бокам появились дозорные Слепни, давно сопровождавшие её на небольшом расстоянии, и сигналом — тремя короткими посвистами — предупредившие остальных о приближении госпожи. Вампиры поднялись навстречу ей, молча склонили головы. Выдержав паузу, Старейшина сняла с головы пленницы мешок: под ним оказалась смертная юница, едва-едва вошедшая в возраст женщины, с огромными перепуганными глазами и кляпом во рту. По плечам рассыпались длинные белые локоны. Амелия толкнула её к мужчинам, девушку схватило сразу несколько рук так, что она сдавленно вскрикнула от боли, слабо попыталась вырваться и, парализованная страхом, затихла.       — Каждую ночь будете получать по такой. — Амелия смотрела на всех ловцов разом и на каждого в отдельности. — Те из вас, кто переживут «укрощение», искупаются в человеческой крови. И станут элитой элиты Вестников моего клана. Тот же, чья рука свалит Зверя… Тот воин познает всю полноту моей благодарности.