Глава 13. Исповедь — перерождение — катарсис

      — Маркус, послушай меня, уймись же наконец!       — Что?! И ты, Гунтрам? — мотнул головой Корвинус, и рухнул обратно в кресло. Багровая пелена схлынула с глаз его вместе с исчезновением писца, оставив после себя тупую апатию.       — Да, я — тот, кто всегда помогал тебе мудрым советом, кто был на твоей стороне, что бы ты ни учудил! Я, тот, кто спас твою девку! Я, нет, мы с Филиппом — это наши жизни сейчас висят на волоске, но не отреклись от тебя, и не корысти ради… Но мы не твои рабы! А вечно поддакивающие лизоблюды не есть соратники!       Маркус обмяк и внимал, блуждая взглядом, хрипло дыша. Ромеец придвинул к нему кубок с кровью, который он машинально осушил одним глотком. Не дав опомниться, старец обхватил своими руками его ладони:       — Посмотри мне в глаза! — сапфиры их взоров встретились. — Родной мой, отец наш, ты же как сын мне, которого у меня никогда не было! Послушай же, наконец, и у нас ведь на сердцах много чего скопилось! Пошто младшого нашего предателем кличешь, Филипп ведь тебе недавно то же самое прям криком кричал, малость другими словами, и разве не правы они оказались?! Да ты всех своих боевых сынов загубил: Гнея, Руда, Стефана, Хорста, Яноша, Лазаря, Ласло, Дорака, Карла и Курта — их не жалко? А полсотни загрызенных внуков, ась?! О них и вовсе, небось, не вспомнил? «Я, я, я», только себя и знаешь! Гидеон вон чуть умом не тронулся, руку в Чёрном лесу потеряв — мыслимое ли дело воину без неё жить??? Он ведь тогда в Амелькины сети чуть не попал, это мы его спасли, объяснили всё, новую руку дали и цель в жизни вернули. А ты, идолище, ничего и не заметил!       Маркус давно уже грыз сжатый кулак, но тут не выдержал, и… На деревянный стол капнули две слезы, не кровавые, а простые, как у людей. Первый вампир плакал почти беззвучно, давясь неродившимся в горле криком. Опытные и мудрые ближники всё правильно поняли — придвинулись и молча, крепко обняли своего вождя. Страшен мужской плач! Бабьи слёзы — то вода, а уж коль мужчина зарыдал, значит всё, край…       Сколько прошло времени — бес его знает, но всему есть предел, прошло и оно. Тогда Филипп тихо произнёс:       — Маркус, а ты помнишь, как мы встретились?       — Пппомню…       — Ты скакал один в ту ночь, беспечно и бездумно, силой своей первородной незнамо пред кем хвалился, а ведь глупо это — так смерть дразнить! Оборотней было аж пятеро, что напали на меня, издали почуяв запах свежей крови: я же сам себе вены вскрыл, мыслил красиво уйти: летняя ночь, полнолуние, холм, и я на самой его вершине… Меня звери чудом не успели укусить, зато тебя сильно ранили, когда меня спасал. Пришлось самому себе руки перетягивать, чтобы тебе помочь доспехи снять, то, да сё… Разговорились мы с тобой, ты спросил — кто таков, откуда, почто руки на себя наложить удумал? Помнишь?       — Так, смутно…       — А я — точно это было вчера. — Филипп развязал шнуровку и стянул свои позолоченные наручи, которые не снимал никогда, да показал шрамы на запястьях: — Так и не сошли… Одно я тебе тогда сказал: что жизнь мне больше не мила, горе личное; ты подробностей вызнавать и не стал… А узнав, что ратный инженер я, и вообще мастер на все руки, предложил дар вечной жизни в обмен на службу верную. Я и согласился — хуже всяко не будет… Ведь затем я в глушь ушёл, от людей подальше, да ещё и ночью, чтобы не освещало благое Солнце этакое непотребство — по вере моей грех великий, неотмаливаемый свершить над собой хотел. А почему? Там, во граде Константина златовратном, перешла моя правда дорожку людям власти агромадной, оклеветали меня перед кесарем так, что никак было не оправдаться. Всю мою семью казнили, а меня… — Филипп осушил свой кубок. Гунтрам молчал, ему известна была эта история, одному лишь старцу исповедался Филипп, когда почувствовал, что ежели и дальше в себе боль держать, то и умом недолго тронуться. Маркус же ничего не знал и сейчас слушал, удивлённо рот открыв. — Меня багрянородный «помиловал»! Били батогами нещадно, да я двужильный, не помер, отлежался в беспамятстве. Как слугу недостойного, но зело умелого в осадном искусстве, лишили всего, но оставили дальше великой Ромейской империи служить. Однако если виновен один человек, то вина и на всём роде его… Если только не отрекутся они друг от друга.       — И что, ты от них…       — Да.       Первородный посмотрел на него с ужасом и отвращением:       — Да лучше сдохнуть, чем так жизнь себе купить!       — Согласен. Но не себе — ей… Софиюшка, жена моя, не отреклась, сколько её ни убеждали, и враги и друзья. Мне о том позже поведали, когда в себя пришёл. И о том, как мою ладушку поганая солдатня перед казнью ссильничала… И как она на казнь шла, прямо, гордо, с улыбкой. Света белого я тогда не взвидел, пожалел что в руках палачей не издох. А после и не жил вовсе. Все кого знал отвернулись, незнакомцы и то плевали вслед, Иудой окрестили. Протянул я так с месячишко, призраком блуждая, да наконец кое-как взял себя в руки, и того выблядка ночью подкараулил, главного из клеветников, евнуха подлого… Дал в морду, связал, да в свой дом пустующий принёс, там его на кол и усадил. Поговорили мы, покамест он на нём дёргался, малость полегчало… А утром ранним бежал я из Константинополя куда глаза глядят, к каравану купеческому прибился. Думал, в чужой стране всё забуду. Какой там… София всё снилась — смотрит она на меня грустно и как на чужого, сама вся в белом, я её обнять хочу, а сам начинаю вниз падать, в черноту, а она — наверх летит, прямо в Небо. Тогда и понял — всё, в Раю она, а мне туда к ней, предателю, путь заказан. Тогда и порешил — коли всё равно меня ад ждёт, так чего на земле зря небо коптить? Ну и пошёл на себя руки накладывать, а тут оборотни и ты. И снова моя паскудная и трусливая натура верх взяла! Хоть и жуть как тошно от себя было, а всё же захотелось ещё пожить, новое познать… Только когда ты меня обратил, София сниться и перестала. Но помнить я её всегда буду, хотя лиц казнённых родителей, детей, братьев и сестёр не вижу, как отрезало. А вот любушку свою, которую я всю жизнь холил и лелеял…       Филипп, говоривший всё тише и тише, совсем замолк, в себя погрузившись, только губами беззвучно шевелил. Выждав немного, тихо заговорил Гунтрам:       — Долго я к нему присматривался. Беда с мужиком была, точно ржа его точила, с трудом и не сразу я вызнал, что да как… И понял, принял, утешил как мог, убедил что вина не на нём… Всё думал, каков он — наш али нет? Ведь мы одни тут друг за друга как за братьев родных держимся, у амелиевских и викторовских не так, и если бы оказался он душой ихним, с червоточиной внутри, ради спасения шкуры своей предавшим… Оказалось — нет, и ожил Филиппушка постепенно, понял что прошлого не вернуть, но жить дальше — надо!       — Это точно! — внятно произнёс ромеец, поднимая покрасневшие глаза. Оказалось, что он слова друга слышал. — Понял — раз я мразь и трус, от старой семьи отрёкшийся, и даже уйти вместе с ними достоинство человечье сохраня не сумевший, то и поделом мне быть Богом проклятым упырём… Но если потребуется, то всю кровь свою по капле выцежу, всё сделаю что в силах моих и сверх того, украду, обману, убью, но новую семью свою сберегу, и защищать её буду, пока дышу! Ибо терять мне больше нечего и некого, окромя вас…       Он резко вскочил с кресла и бухнулся коленями на пол:       — Маркус Корвинус, прими службу вечную! А ежели теперь гребуешь — я пойму, но тогда вынь меч, что на поясе твоём, да сруби мне голову — но только сам!!!       Долго молчал Первородный, а затем стремительно встал, шагнул вперёд и, схватив под мышки девятипудового бугая, как ребёнка его поднял. Положил руки на плечи, в глаза глядя. Подошёл и Гунтрам, обоих обнял, и все молчали, и блестели влагой их глаза… Первородный обнажил меч, сильно и глубоко резанул себе правую ладонь, и, пустой кубок со стола взяв, дал крови стечь в него. Меч передал Гунтраму, и тот, без слов поняв, сделал то же самое, передав дальше — Филиппу. Приняв оружие, он долго смотрел на чудесный клинок, им же и выкованный давным-давно из камня железного, с неба упавшего. Что-то шептал, хмурился, наконец резко выдохнул и взрезал себе ладонь, прямо до кости! Металл вышних сфер не побрезговал, принял плоть созидателя своего, и кровь третьего смешалась с первыми двумя. Маркус поднял кубок и произнёс:       — За вас, братья. За всех, кто погиб — их я буду помнить вечно. А с теми, что живы — связь наша отныне прочнее любых цепей и пут, и продлится до конца времён. За нас, братья!       Маркус сделал первый глоток и передал Гунтраму, а тот, испив, передал Филиппу. Зубы ромейца стучали о край. Осушив, он перевернул кубок, показывая что тот пуст, и шваркнул им об пол.       — Да… Никогда не знаешь, где найдёшь, а где потеряешь… — прошептал старец. И, садясь, стукнул кулаком по столу: — Ну, хватит слёзы лить! Мы живы, это главное! Думал я все эти тяжкие ночи и дни, и вот что сказать хочу…       Маркус и Филипп смотрели на него ясными взглядами, как заново рождённые. Один пережёг в себе бесноватую ярость, а другой сбросил с души камень, что жить по-людски не давал.       — Порешил я так: предадим мы с Филиппом тебя, о Владыко, так оно лучше всего будет!       Вспышки не последовало. Лишь сморгнул Маркус, но против привычки ничего не сказал, а сложил пальцы рук замком, показывая что весь внимание, и жаждет объяснений. Поглядев испытующе, Гунтрам одобрительно кивнул и, усмехнувшись, продолжил:       — Служили мы тебе, ясно дело, корысти ради, ты проиграл, а кому нужен слабый вождь? И вот мы, не дожидаясь пока нас вороги проклятые изведут, взяли и сбежали! Что, не уразумели? — Не только Маркус, но и Филипп глядел непонимающе. — Эх, молодо-зелено… Мы в капкан угодили, так? За нами в сотню глаз следить будут, так? Ты, повелитель бывший, им живым нужен, ибо «я умру — вы все умрёте», помнишь же, как я тебя надоумил им эту басню поведать? А вот мы с Филиппом здесь для Старейшин получаемся лишними, и не сразу так позже, не мытьём так катанием, случаем несчастливым, оборотнями как Гнея и Руда, али от великой тоски сами выйдем на солнце — вариантов уйма, а исход один — нам не жить! Прав Коломан, ты посмотри, сам в клане без году неделя, а зрит в корень — без тебя мы в их лапах окажемся, и каждая ночь здесь для нас губительна будет. Мыслить по-иному пришла пора, свой стиль поведения изменить. И всё же… Прозорлив малец, да не мудр! Сидючи в обороне, победы не одержать. От нас и вправду ждали и покамест ещё ждут великой глупости: открытого нападения на остальные кланы, и вот тогда Дед с Сукой нас задавят ордой своих прихвостней, всех перебьют до единого, окромя тебя, сынок… Отца всех вампиров скуют цепями, да в гроб стальной положат — спи, соколик, вечно! Ещё и себя, пёсья кровь, выставят жертвами бешеного монстра, скажут — защищались, мол, от изверга… Но и коли поступим как младшой сказал, обрушишь ты на нас свою опалу, но при этом в клане оставишь, тогда мы время хоть и выиграем, но смерть наша лишь оттянется — на годок, на десяток… А коль оба выбора плохи, значит надо искать третий, и я его нашёл! Сбежим мы с Филиппом. В помощь нам я пару челядинов из смертных подобрал, давно их приметил — на кухне оба работают, замордованы они сызмальства, чисто овцы бессловесные, а им, братьям двуродным, уж под сорок обоим. На пиру победном, вон, многих слуг обратили, а их — нет, хотя давно обещали! Возьмём мы их с собой, будут они нас при свете дня в крытой повозке везти без остановок, спать по очереди, есть и пить на ходу, так время выиграем и от погони оторвёмся. Как убежим далече, чин чином в благодарность бессмертие им даруем, и станут они нам первейшими слугами. А уж после, оказавшись в безопасности, начнём разрабатывать план мести.       — Тебе, старец ты наш, точно палец в рот не клади, откусишь вместе с головой! — Маркус зло рассмеялся.       — Откушу, да не тебе. Здесь личное. Стервии эти возомнили себя архитекторами мира, не меньше, а вот накось, выкуси! — Гунтрам показал стене кукиш.       — Но как же я тут один без вас останусь? И что остальные подумают?       — На чужих начхать, а нашим… Своим не скажем ничего — слишком велик риск, а вот Гидеон намекнёт — не падайте, мол, духом, братцы, не всё потеряно, мы точно это знаем. Ты ему лично шепнёшь пару словечек, но не более. Чтобы он побег наш за предательство всамделишное не принял, да придержал коней, когда будут за нами гнаться.       — Хмм… — Филипп поскрёб пятернёй свою густую бороду. — За нами же не только свои — все кланы охотиться будут. Мы ж якобы предадим Первородного, да не как эти твари, а открыто!       — Верно. И это даст шанс нашим сделать ход здесь, изнутри.       — Какой?       — Вот это надо будет тщательно обдумать. Одно я знаю точно: коль прятать что-то ценное, то на виду у всех. Остаются здесь, с тобой, наши ученики: Фавст и Вук. Твои они до последней капли крови, верь им, Маркус, как нам самим!       — Буду.       — Они всегда на виду будут, их усиливать своей кровью не моги! И никого другого, окромя… Гидеона, Апеча и Пирошки твоей.       — Зови её Стелла, а то прям тошно, и назвали ж так… — поморщился Первородный, как от зубной боли.       — Послухай меня, старого… — вздохнул Гунтрам. — Ты девицу того — уже спортил, это понятно, с боя ясырь взял, твоё право. Но имя, я гляжу, спросил, и новым нарёк, как новообращённую — стало быть, укушена она. Потому и спрашиваю: нашей ей — быть, али как?       Маркус нахмурился, сжал губы и твёрдо сказал: «Быть».       — Так я и мыслил. На рыжих тебя, вестимо, тянет, а Стелла твоё любимое имя ещё с давних пор… Но дальше-то что? Как ты её сюда привёз, видали мы, а потом… — Маркус раздражённо отмахнулся. — Нет, ты, сынок, слухай! Если верную соратницу себе хочешь заиметь, то так не дело поступать. Только врагиню себе вырастишь почище Амельки, ибо она не где-то, а под боком будет! Девонька сейчас, небось, в угол забилась, смерти лютой ждёт. И тебя, насильника своего, проклинает!       — Да я ей!..       — Да ты уже ей всё сделал! — Гунтрам возвысил голос, как на нерадивого парубка. И снова понизил, понимая, что криком толку здесь не добиться: — Ну, будя. Самому мне, видимо, придётся, вернее будет. Кто старика убогого испужается? Погутарю с ней, добром-ладком, тихо и мирно. Одёжу приличную принесу, мясца понежней, вырезки с грибами и сметанкой приготовить велю, груш в меду, если успею пока есть пищу людскую может. Из смердок она — значит, о жизни её тяжкой поговорим, поведаю как ты проклятых господарей, ярмо на честной христианский люд надевших, убивал скольких мог, везде и всюду. Расскажу как предали тебя дети твои окаянные, когда ты брата родного спасал, и от горя разум твой помутился… А что с ней не по-рыцарски обошёлся, о том скорбишь безмерно, и на коленях у неё прощения просишь!       Филипп с опаской посмотрел на Маркуса, опасаясь его гнева. Но тот был на удивление спокоен, лишь переспросил недоверчиво:       — Что, прям на коленях?       — На них самых, понял?! И встанешь, коль понадобится. Ужо теперь играть тебе «трагедь», коли наперекор нашим уговорам в поход уехал и таку «камедь» отчебучил! Девки, они до сильных витязей падки, что слабину только перед ними одними показывают… И про дар твой великий я ей поведаю, что отныне вирой за содеянное в её жилах течёт — про кровь бессмертную, и как высоко она теперь ею вознеслась. Что не бесправная она отныне холопка, любого проезжего вахлака добыча, а самого Первого вампира подруга сердечная. Подруга, а не наложница, а тем паче рабыня! Верно я говорю, али нет???       — Мыслить по-иному… — грустно улыбнулся на это Маркус. — Ин добре, добре. Верно говоришь, нечем крыть. Сам ведь замечаю — как что не по мне, так кровавая тень на глаза находит, а схлынет наваждение, глядь — снова таких дров наломал, что аж самому тошно… Всё, шабаш! Как скажете, браты, так и сделаю. Надо, на колени стану перед простолюдинкой, тем более что… — Маркус отвёл взгляд. — По сердцу она мне пришлась. Думал сперва, вражин обману, а с ней потешусь, и — досуха… Но Стелла не из навоза сделана, а из железа, сами с ней поговорите и убедитесь. Да и негож план мой был.       — С умом поступим, горячку пороть не будем. А баба есть баба, кто приголубит, того и любит. Сперва испугал, силу свою показал, теперь приласкать надо — и она твоя, прикипит накрепко. Присмотрюсь я к ней, случается и такое, что в хлеву человечек рождается, в нём и живёт, а поди ж ты — ум, воля и дух бывают крепче, чем у иных благородных, с серебра едящих… Ну, порешили? Вот другая задачка, поважнее: когда мы сбежим, а тебя в гроб положат, кто наши места в Совете займёт?       Все трое переглянулись.       — И я о том же, — старец покачал головой. — Пустовать местам советников никак нельзя. И тут Коломан меня предвосхитил, перед усыпанием назначишь его вместо меня, а Ульриха вместо Филиппа. И — раз мы предатели, то и сынам нашим веры быть не может, придётся и Фавста с Вуком оттуда гнать, да обязательно с позором. А их заменить… Маришкой и Стеллой твоими!       — Да ты, старик, протухшей крови хлебнул, что ли?! — у Маркуса аж глаза на лоб полезли.       — Не-е-ет! — покрутил пальцем, довольно усмехаясь, Гунтрам. — Я-то как раз всё продумал. Ты ж у нас, ммм… горяч, а прямо говоря — делаешь не думая, без царя в голове, понимаешь! И пускай всем покажется, что ты опять сглупил, даже пуще прежнего, своих полюбовниц аж в Тёмный Совет ввёл, да кого — девку для утех из чужого клана, да неграмотную селянку безродную!       — Это уже ни в какие ворота! Глумиться начнут, ироды!       — Да все и так давно глумятся над тобой, только за спиной… — процедил Филипп. — Мы сколько раз тебе говорили — опомнись, княже, не сходи с ума вслед за братом! А ты как упрёшься рогом, шо твой баран, и хоть кол ему на голове теши, всё без толку. Так что о репутации своей не беспокойся — нечему там убывать, хуже уже не будет!       Маркус уронил голову на грудь, вцепился в кудри пальцами, заговорил с мукой в голосе:       — Ох как больно, как тяжко слышать такую правду! Вас убить за такие поношения охота, но сперва — себя, ведь правы вы, правы! И от того горше всего. Мог ведь я всё иначе сотворить, мог! И сейчас не сыны мои, а Старейшины были бы мертвы, а Вильгельм в здравом рассудке сидел рядом с нами! Горе мне, горе!.. — Корвинус посидел, уткнувшись лицом в ладони, но быстро убрал руки от потухших глаз. — Ладно, на слова резкие не обижаюсь — заслужил. Говорите, что дальше удумали, чертяки. Писца, толмача и девок неразумных в Совет, что дальше?       — Выстроим крепкие уровни контроля, — продолжил Гунтрам. — Во главе ты, это понятно, но из гроба особо не покомандуешь. А и когда бодрствовать будешь… Кто тебе править-то даст, он или она? Сидеть на троне будешь, внешние приличия они соблюдут, Цепь ломать, вишь, не хотят, но власти настоящей в руках оставят с крысиный нос. Да и не политик ты, Маркуша, уж не серчай — горькая правда лучше сладкой лжи.       — Ещё недавно я бы, не глядя на твой возраст, как дал бы в морду! Но сейчас… Продолжай.       — В нашем клане главные роли играть остаются Коломан и Ульрих. Делом Маришки со Стеллой будет им поддакивать на Совете, всегда и во всём. Слабые они у нас звенья получаются, но с другой стороны, думается мне, хоть обе они и двойки, а в безопасности большей, чем все другие. Старейшины, о назначениях таких услышав, со смеху покатятся, решат что ты совсем с ума сошёл — и пускай им кажется, что всю нашу работу в Совете девицы насмарку пустят. Таких им не то что устранять — на руках носить надо! И через них змеюк к нам подпускать пытаться, да к предательству их склонять. Скажу Коломану да Ульриху, чтоб во все глаза за ними приглядывали и в кулаке крепко держали. Стелла ещё ладно, покорности с детства кнутом учена, а вот Маришка не задрала б высоко свой нос… Ну, справятся поди. Ты, Маркус, обеим напоследок внуши как следует, чтоб слушались их как тебя самого, ни на какие поколения невзирая!       — А не слишком им жирно будет? — нахмурился Корвинус. — Не рановато молодняку так высоко прыгать? Не ровён час, возомнят о себе…       — В империи я часто видел, — поддержал его с сомнением в голосе Филипп, — как даже малая толика власти меняет людей, причём неизменно в худшую сторону. Парни разумны, каждый с амбициями, но без должной подготовки, в первую очередь внутренней — вспомни, как долго мы своих Вука с Фавстом воспитывали! Устоит ли их верность перед таким искушением…       — И ты туда же? Ну чисто дитё малое! — всплеснул на него руками Гунтрам. — Ладно Маркус, но ты-то! Окститесь оба, али белены объелись? Да верность в нашем паскудном мире встречается ещё реже, чем мудрость! Ты, Маркус, особенно хорош — ну как, скажи мне, как вообще можно было мнить, будто любой тобою укушенный будет по гроб за тебя?!       — Потому что честь! — прохрипел Маркус. — Клятва, долг создателю своему! Мне!!!       — М-да… Тяжёлый случай, — снова вздохнул старец. — Знаешь ведь, что рыбка ищет где глубже, а человек — где лучше? Ты и так счастливец безмерный — сумел найти аж двенадцать, ровно дюжину верных тебе ближников! А обычно оно как бывает? Получает кто-то силу, вон, у смертных почти всегда так — и тут же начинает строить свою пирамиду власти, того же, кто его выдвинул — убивает, ибо ни одно доброе дело не может остаться безнаказанным! Такова натура людская. Находятся и исключения, быть может на десяток один преданный найдётся, и то лишь для своих ближайших родичей! Истинно верный — один на сотню! А тебя, Маркус, вот скажи — за что любить??? Груб, жесток, эгоистичен, соратникам ласкового слова век не казал!       — И не берёг, — вставил Филипп. Маркус уже только зубами скрипел, но кивал: давайте, мол, рвите сердце в клочья… И ромеец рвал: — Сынов своих боевых как поленья в огонь кидал, будто они и впрямь неуязвимы, а они и рады были — и всё, нет их больше! Ты видел, чтоб у Виктора с Амелией первые сподвижники вперёд всех в атаку сломя голову летели? Они их берегут, на важные места садят, те в шелках да бархатах, при владениях и богатствах, тем к Старейшинам и привязаны. Посмотри, как они правят: он — тиран, все его боятся и уважают. У него не только среди Вестников Смерти порядок, но каждое поле с репой али овечье пастбище — и то в ажуре, не стыдно и королю показать! Дань ему людишки несут исправно, а весь его клан в ногу шагает, механизмом слаженным. Ему нужно только вожжи крепко держать, и уж это он умеет как никто, всё сам — куда ни придёт, пальцем ни ткнёт — если справно то похвалит, ну а коли нет — сразу взашей неумёху, желающих заменить такого — целая толпа! Когда надо, и с мечом в руках в дело вступит, воин он справный, но риска лишнего на себя не возьмёт — зачем, если желающих выслужиться ещё большая толпа? На том и стоит. А вот она другим берёт…       — Как же, знаю! — воскликнул Маркус. — Дырой своей она берёт! Имел я её, как хотел!!!       — И что?! — снова пришлось повысить голос Гунтраму. — У неё сейчас всё отлично, а у тебя? Ноги раздвинуть не сложно для их племени! Она и своим командирам даёт, и чего? Так себя эта дрянь умудрилась поставить, что её дырку почитают аки Грааль святой! Не глумятся как над шлюхой, наоборот — любят! Ох и слабо мужское племя пред такими, ох и слабо… А по-настоящему вровень с Виктором она встала, как заполучила в свои сети Томаса, он у себя там, в Британии, был точно Виктор здесь. У неё и так свои серебряные рудники были, а он ещё и золота ей дал! У неё своих воинов и слуг было маловато, так он рыцарей и лучников с собой привёл…       — Да брось ты наконец, супротивник евиного отродья, — с горечью заговорил Филипп, сдавив виски ладонями. — Наши дурни, да викторовские, про неё эту чушь выдумывают и распускают, а теперь что же получается, мы и сами в неё поверили? Бери Амелия своё так, разве б она Старейшиной стала? Всем даёт и все любят, да разве так бывает?! Да первый же фаворит, в её постели обосновавшийся, её руками уже давно бы правил! И не Томасом она сильна, «золота он ей дал, людей привёл»… И до него к ней со всех сторон света шли, каких только морд нету, всех привечает. Крепко на торговых путях людских сидит, от самой королевской казны отщипывает, богатейшие рода людские у её ставленников в должниках по струнке ходят. Виктор по седой старине живёт, замки-феодалы-крестьяне-десятины, а Амелька — по чинушам, купчишкам да ростовщикам. Скажете чести в этом нет, и пусть и ладно, но звонкая монета по большей части через неё в Большой клан идёт! А мы себя всё тешим — «дырой берёт»… Если бы! Уделали нас, Алхимик. У-де-ла-ли, — на каждый слог Филипп стучал указательным пальцем по столу. — Потому как мы сил наших врагов видеть не хотели. Куда бабе, существу от рожденья безмозглому, да старому пердуну супротив нас, мудрецов великих! Вот и утираемся нынче, как латиняне, которым сказали — vae victus, и меч на весы кинули…       Поворчал Гунтрам, но спорить не стал, хоть и видно было, что хотелось ему. В тишине Филипп продолжал:       — Видели же, чувствовали как что-то назревает, но что из их коварств предугадали? Вильгельм хоть и жив, но пленён и им тебя, Маркус, за горло взяли! Про самого тебя думали — не убьют же, испугаются и сами погибнуть вслед за тобой, ну и что вышло? Оказалось, и без того на самовластие твоё управу нашли! Свободен ты и трон вроде бы при тебе, а сам как в клетке золотой! Вот так, хозяин, всюду нас обскакали…       Помолчали, склонив головы под гнётом мрачных дум.       — А ведь как знал я, — негромко молвил Гунтрам, — что к худу это, когда обратил ты паскуду эту. Потому и детёныша её я приморил.       — Ты?.. — задрал брови Маркус, воззрясь на германца удивлённо. Ему такое и в голову не приходило, он о смертном ребёнке Амелии давно забыл.       — Я!.. Всё для того же — чтобы не было тебе препон, когда это отродье подрастёт, и мамка примется место расчищать своей кровиночке. Одна промашка — надо было сразу и её в сыру землю закопать. Ну да чего теперь…       — Хм… Так может и золотишко амельское — ваших рук дело?       — Вестимо, наше, — просто признался Филипп. — Уж не обессудь, отче, что тебе не сказали, да разве б ты позволил? И то — что толку, только брови ей подпалили, а она меж тем уже крылья нам рубить замахивалась… — он встал, потянулся, громко хрустнув затёкшей спиной, и пошёл по палате, зажигая новые свечи взамен потухших. Говорил при этом негромко: — Хозяин, пойми. Не центр ты мира, не средоточие великого Космоса, не строй иллюзий. Не жил ты в империи ромеев, твоё счастье — здесь, в глуши, проще нравы, прямее… Там бы из твоего брата жилы тянули у тебя на глазах, пока б не помер, а после самого тебя в гроб бросили, оскопив, ослепив и руки-ноги отрубив! Живой? Да! Но хуже смерти такая «жизня» была бы!.. Люди, они в основном глупы и духом слабы, и подчиняются не из-за клятв верностей, не из преданности которой к тебе обязаны религиозно воспылать просто от избранности твоей, или что ты их когда-то облагодетельствовал — запала этого ненадолго хватает… А подчиняются они, когда даёшь им кнут, и попеременно с ним сладкий пряник — у Деда в основном так. Будешь ловок пыль в глаза пустить, так что заронишь кроме того в них меру любви к себе, даже обожания — будет, как у Суки. Из людишек этих и строят пирамиду, о которой Гунтрам гутарил. Ступень на ступени, где верхние давят и душат нижних, а они, в свою очередь — тех кто ещё ниже, и так до самого дна. Бездушно и страшно, и так было всегда, и пребудет, похоже, вовек — сие воистину есть Уроборос, змей, бесконечно сам себя пожирающий…       Закончив со свечами, он сел на место, и некоторое время каждый думал о своём.       — Есть и третий путь, — выпрямился германец, стряхивая с себя оцепенение: он снова был полон сил. — Вера — Идея — Принцип! Люди идут за тем, кто воплощает их мечту в жизнь. Karthago delenda est, захватить Рим, создать Царствие Божие на земле, отбить Гроб Господень у неверных, построить империю ума, чести и совести!!! — старик раздухарился, его очи в полутёмной комнате полыхали двумя синими солнцами, нерв звенел в голосе, не блаженно-фанатичный, но Знающий, и пылающей точно горн. — А чем ты мог завлечь их, Маркус?! Одним лишь бессмертием? Так это есть величайшее благо для эпикурейцев, сибаритов и гедонистов — то бишь, эгоистов! Да большинство, его заполучив, не разбежалось только потому, что Солнце им враг! Тяжело кровопийце в одиночку против всего мира, надо со своими стакнуться, хошь не хошь, а полезай в клан. А что в нём, какой идеей повелитель сплотит верных детей своих? А никакой, Маркуша, и как эта пустота почуялось, так и поползли они в разные стороны, каждый свою полянку засевать. И тут-то ты им только мешал, сильный такой.       Маркус сидел, переваривая услышанное, то хмуря, то разглаживая лоб. Ему не мешали. Наконец, он поднял глаза:       — Что ж вы раньше мне ничего о таком не сказывали?       — Кхм… — переглянулись советники, и ответил Филипп: — Да ты чай постарше нас будешь, жил дольше, видел больше, и главное — куда нам тебя учить, гордеца эдакого? Пока нынче не споткнулся, не больно-то и слушал ведь. А мы тем временем клан твой, опричный от других, созидали. Три круга в нём, как должно быть в идеальном обществе: первый — это правитель, и его ближники, он всех знает лично, ценит и любит каждого, а они его. Второй круг из тех состоит, кто не так близок, они как правило за идею служат, ну и, разумеется, за злато и серебро, сие естественно — светом солнечным питаться никто не может, вампиры тем паче… Ну и круг третий — это рядовые, простые исполнители, таких больше всего. Это тесто земли, её хребет! Им нужен кнут и пряник — в разных долях, по ситуации. Но не живодёрская то пирамида, как другие строят, кровью смазывая заместо раствора! Глянь, как крепко круги нашего клана смыкаются, как подпирают друг друга, и все вместе — тебя, вершину свою! И то, пока выстраивали, что за его пределами творится — проглядели. Я горе своё за механизмами разными забыть пытался, у Гунтрама изыскания его иномировые, да чтение манускриптов древних. Расхлёбываем теперь…       — А и расхлебаем, — взбодрился тем временем Маркус его словами, расправил плечи. — Значит, на одних лишь Коломана и Ульриха полагаться нельзя, оно и правда — поросль молодая, неопытная, один и вовсе года не вампирствует. Могли бы и вовсе теперь отречься от меня, но… — Маркус кусал губы и лихорадочно думал, да с таким напряжением, с каким раньше не думал никогда. — Нет, больно умны — они ж мои внуки, к Старейшинам им ходу нет — не примут! Предавший раз предаст и снова. Да и есть в них обоих что-то правильное, не гнилое.       Гунтрам и Филипп снова переглянулись. Тьфу-тьфу, не сглазить бы, но кажется, сдвинулись наконец с мёртвой точки…       — А ты быстро учишься, Маркус, — сдержанно похвалили его. — Эх, лет сто бы назад таким был…       — Ничего, лучше поздно, чем никогда. Значит, доверие, но и контроль, и за новыми советниками кто-то должен приглядывать, так? За девками, у которых волос долог да ум короток — тем более, значит… — Первый аж взопрел, жилы на лбу вздулись: тяжко, с непривычки-то. И наконец, придумал решение: — Ваши же кровники и будут, Фавст и Вук! Из Совета изгнанные, милости моей лишённые — но только с виду!       «Слава демиургу Вселенной — мальчик начал взрослеть», — подумал Гунтрам. Вслух же сказал:       — А они, в свою очередь, будут опираться на мечи Гидеона и Апеча. Ни наши сыны, ни советники новоиспечённые — не вояки, крепкие руки их прикрывать и оберегать сколь можно незаметно должны, кто знает, из какого тёмного угла отравленный кинжал на них нацелится… В кольце врагов всегда лучше перебдеть, чем недобдеть! Что угодно может случиться в наше отсутствие. Все они раньше под нашим крылом обретались, теперь им вольный полёт, но и куда большая тяжесть на их плечи ляжет. Гидеона с Апечем обратишь в сынов, в тайне великой, чтоб даже товарищи по хоругви не знали. И никого больше, как я и говорил, не моги! Не выказать своей силушки для них делом первейшим станет, тут-то, обратно, умники им и помогут, присоветуют. Саму хоругвь, опять же, им восстанавливать… Не дадут нашим больше сотни воинов набрать, как пить дать, так что помаленьку, тихой сапой придётся, пока угрозу Дед и Сука в нас с Филиппом видят, вот и пусть нас ищут-свищут, полагая будто внутри кланов они покорности всеобщей добились. И сам — не вздумай память об этом разговоре с кровью передать, когда будешь следующего Старейшину будить, сколько б веков ни прошло, а не смей! Как её фрагменты скрывать, мы учили, и пока не сбежали, ещё раз повторим.       — Хитро… Ни в жисть бы я сам так мудрить не стал. До чего дожили, таимся, от схватки бежим, вместо того чтоб прямо в неё вступить… — Маркус сам не заметил, как расплющил дорогой кубок в руках. — Проклятье! Ничего, спокоен я, спокоен, не волнуйтесь. Ладно, браты, устал я, ей-богу, от раздумий, раз всё обговорили и каждому задачу поставили, то и… — он поднялся.       — Погодь, погодь, — старец укоризненно погрозил пальцем. — Куда собрался, к женщинам али к дружинникам своим? Только что говорили ведь, что меняться надо, и прямо сейчас самое время начать. Тебе — с извинений…       — Перед кем ещё??? — как шершнем ужаленный, вскричал Маркус, усталости которого моментально как не бывало. — И с чего?!       — А перед всеми! — чуть не хором, осерчав в ответ, воскликнули в унисон Гунтрам с Филиппом, вскакивая. — С того что они сейчас под смертью все сидят — из-за тебя, и никого другого! Мы перед кем тут распинались, кому пол ночи талдычили? Гром и молния, охолонь, возьмись за ум, наконец!!! Тебе дальше не с нами, великотерпеливыми, а с ними идти бок о бок!       — Я Владыка им, и они должны… — в голосе Маркуса, однако, уже не было уверенности.       — Да ты Вуку слова доброго за всю жизнь не сказал! — Филипп в сердцах сплюнул. — Коломана, вон, чуть не пришиб, орал так, что аж в ушах звенело! От руки Гидеона чашей откупился, а должон был её своей кровью наполнить, тогда же, при всех, внука отважного в боевого сына обратя! Был бы то поступок истинного вождя, но тогда твоя, княже, глупость случайно на пользу пошла, иначе давеча привезли бы и Гидеона мёртвым. А так он хоть и однорук, зато жив… Вот сейчас же их всех призовёшь, и скажешь как о содеянном сожалеешь, и как ты их любишь и ценишь, ближников своих — ближников, а не слуг и холопов безответных!       Корвинус сел, глаз у него дёргался, он рванул ворот, будто тот его душил. Слова давались ему с огромным трудом:       — Меняться… Меняться, да. Опять кругом вы правы. Вильгельму в клетке куда хуже, чем мне… И раз иного выбора нет, то я… я переборю себя.       — Хвала небу и звёздам!.. — ромеец и германец выглядели, будто глыбы каменные ворочали. Ох и тяжело давалось учение неразумного!       — Чудные дела, ей-ей, — взял Маркус сплющенный кубок, задумчиво-печально покрутил его в руках. — Как всё было просто и понятно, когда мы вдвоём с Вильгельмом скакали по лесам и полям. Что хотели, кого хотели — брали не спрашивая, что вздумается то и творили, и не было ни выше нас, ни ровни. Резвый аргамак под седлом, вострый меч в руке — что ещё для счастья надо? Мы были бессмертны, как отец наш, сильны без слабостей, не изменили нас тогда ещё ни волк, ни мышь летучая… Брат мой! Клянусь Солнцем, Луной и кровью своей — я освобожу тебя, любой ценой!       — Для начала себя освободи! Ты тут пленник, — старец, как всегда, бил по больному. Чтоб не расслаблялся, вестимо…       — Ничего. Мы живы, это главное. А хорошо смеётся тот, кто смеётся последним. Эй, кто там есть! — позвал Маркус, но слуга не явился.       — На пару этажей вокруг пусто, я отослал всех, знал, что крику будет ой-ёй-ой, — ухмыльнулся Филипп, поднимаясь. — Неча никому тут было уши греть… Сам схожу, поищу кого-нибудь, чтоб для начала Ульриха с Коломаном обратно позвали.