ЧАСТЬ ВТОРАЯ. ГЛАВА 1: ДОТЯНУТЬСЯ ДО ЗВЕЗД

      Голову я оттащил домой через переулки, чтобы меня никто не видел. Люди бы не поняли меня, такое им чуждо. Возможно, такому, как я, светил бы срок в тюрьме, а голову потащили бы в Пентагон или Зону 51 на изучение. В Мелграде бы просто не обратили внимание, у охотников такая работа.       Лэйн покорно предоставила мне своего голема-лисичку, что, подобно верной псине, шарахалась под моими ногами, пропитывая мою одежду сатарийской магией. Сатарийцев осталось много, а вот эльфов крови нет. У трона нашего милого государя я знал целительницу, по совместительству барда по имени Яра. Сатарийская ведьма, которая переехала в Драконий Хребет, когда моему кровному отцу стукнуло тридцать лет. Если свитки не врут, то Сатария тогда еще расцветала.       Я помнил ее смутно, но Яра была ко мне всегда добра. Ее нельзя было назвать строгой или злой; ее сила хранилась в арфе, что передавалась по наследству в семье ведьмы. Голос ее был звонкий, как у менестреля, но все так же целителен. Будучи еще ребенком, запертым в стенах замка, она часто рассказывала мне сказки, чтобы я мог спокойно уснуть без всяких забот. Я любил одну сатарийскую легенду о вороне и сове.       В ней бог смерти влюбился в благородную эльфийку Зельду, что боролась со злом в еще тогда некрепкой Сатарии (у власти были демоны, предавшие Орфена). Глаза ее были как два сияющих нефрита, полные решимости и справедливости; волосы цвета яркого солнца заплетены в изящную косу; когда она улыбалась, на ее лице появлялись две глубокие ямочки.       Орфен так восхищался ее стойкостью, что одарил ее нефритовой совой в цвет ее глаз. Сова стала верным спутником эльфийки, и наступил момент, когда она отвернулась от бога, что не слышал ее молитв, и обратилась к Орфену. В своем величественном виде он предстал перед ней, но не для того, чтобы покарать, как обычно, — наоборот, одарить новым даром, который был наполнен самой сильной магией – любовью. Его клюв коснулся ее статного лба, и на нее снизошла сила великого ворона. Это был первый Орфенов поцелуй.       И Зельда сама полюбила бога, как простое смертное создание, была готова отдать свою душу, лишь бы быть с ним рядом. Каждую ночь ворон пожирал ее кошмары, лишь бы его яркое солнце не гасло. Шли годы, и она изгнала зло с исконной земли, сорвала рога у демона и отдала трон народу, оставив их.       Она пришла к нему как жрица, а народ понял и принял благословение бога. Она была мудрой совой для своего рода. Но однажды трагедия коснулась этой чистой любви. Божество впервые приняло облик, подстать своей любимой, но она не проснулась. Ее коснулся вечный сон, а не смерть вовсе.       Пытаясь вырвать ее разум из пут бездны, Зельда прямо на руках ворона обросла корнями дикого шиповника и ушла под землю, оставив печаль в сердце Орфена.       А после началась война между богами, и Орфена признали предателем и лжецом. Он пропал, как и его любимая. Исчез, оставив народ скорбеть по великой воительнице.       И теперь, когда они видели ворона, что заигрывал с совой — так безобидно и с долей нежности, — то значило, бог смерти тосковал по своей Зельде и искал в каждой птице ее лик.       Это была и правда красивая сказка. Если смотреть на вещи просто, то божество всегда был неким козлом отпущения: то предатель, то любимая погибла, то изгнали и прочее.       Порой в подкорке моего мозга рождалась мысль, что бога, который на страницах сатарийцев был милосерден, выставили злодеем на почве банальной зависти. Мне казалось, что я знаю это, но доказать не мог. Дойдя до своего гаража, я зашел внутрь и бросил мешок в салон фургона — хотелось уж разобраться с этим всем позже. Из дома послышался разговор, что заставил меня содрогнуться на мгновение. Мое нутро ощущало сильную и могущественную силу, запах власти и древесной коры словно просочился через трещины этого дома.       Виктор Калиостро был здесь. Лисичка, что терлась около моих ног, ловко прыгнула в салон и легла около мешка, пропитывая его сатарийским запашком, а я лишь осторожно открыл очередную дверь и зашел в дом. Неужели я пропустил так называемый «отцовский» день?       Пройдя на кухню, моему взору предстала картина: за столом сидел мой родной отец и так называемый папа, рассуждая о чем-то своем, возможно, о моем будущем.       Виктор был подобен старому дубу, чью форму высекали не годы, а пережитые войны. В его строгой внешности удивительным образом сочетались несокрушимая твердость скалы и мягкая умудренность прожитых лет, хотя драконы вовсе не старели — наше обличие останавливало процесс старения в момент, когда сами этого желали.       Лоб — высокий и ясный, изрезанный морщинами не столько от возраста, сколько от привычки тонуть в умных мыслях перед королевским двором. Брови, густые и темные, в спокойствии лежали прямыми, четкими линиями, но когда он сверлил кого-то взглядом, они сдвигались, отбрасывая на глаза тень суровой власти.       Скулы у отца были острые, волевые, как у человека, привыкшего идти вперёд, даже если дорога ведёт через полный пиздец. На подбородке — короткая тень щетины, подчёркивающая уверенность, что рождается не от показного хладнокровия, а от опыта жизни, которую я толком и не прожил.       В состоянии покоя глаза казались дымчато-серыми, цвета свежего пепла, глубокими и непроницаемыми, хранящими тишину одиноких размышлений. Стоило ему улыбнуться, как в глубине вспыхивали яркие звезды далекого космоса и вся строгость таяла. Уголки глаз были изрезаны лучистой паутиной морщин.       Его волосы были подобны тёмному бархату ночи, в котором запутался свет от кухонной лампы. Не угольные и не смоляные, а скорее оттенка выгоревшего на солнце шёлкового ковра — глубокий каштановый с медными искрами, проступающими там, где касался невидимый источник света.       Они лежали мягкими, послушными волнами. Каждая прядь была частью этого живого, дышащего рельефа: одни ниспадали на лоб смелой, но аккуратной волной, другие отступали к вискам, открывая чистый и ясный взгляд. На макушке они приподнимались в лёгком, едва уловимом хаосе.       Его вид напоминал байкера, который заехал в бар после тяжелой поездки и купил себе спиртного, чтобы просто оттянуться. За долгое время Калиостро выбрал себе наряд подстать настоящему рокеру: кожаный жилет поверх футболки с логотипом рок-группы и драные джинсы. Со вкусом. Лишь бы со смертными слиться.       Мой учитель сразу оставил нас наедине, сославшись на очередной матч по бейсболу, встал из-за стола и направился в зал. Теперь мы смотрели друг на друга.       Если глаза Виктора задавали мне множество вопросов, то мои лишь устало и раздраженно отвергали его компанию. Дракон это все понимал. Его сильные ладони сцепились в замок, и по ушам раздался мерзкий хруст его костяшек, напоминающий перелом пальцев, когда по ним херачишь молотком.       В моменте меня даже передернуло, но, собрав всю расшатанную волю, я осмелился сесть напротив своего родственника. Вопросов у меня не было, да и о чем его вообще спрашивать; сам горе-папашка не стремился начинать со мной диалог.       Это нелепое молчание разбавлял звук работающего холодильника и мерцание старой гирлянды в виде тусклых желтых лампочек, раскрашенных мной на Хэллоуин.       — Тиминиэль, — тут наконец-то прозвучал его голос, — хотел спросить, как проходит твое обучение ремеслу охоты, да Джеймс все уже поведал. Понимаю, как ты избегаешь диалога о твоей будущей ответственности, но ты должен понимать, что я не вечен. Каждый дракон со временем обязан развеяться и отправиться к нашим предкам.       — Да срать я хотел, — мой бубнеж ушел мне же под нос, но Виктор меня отчетливо понял.       — Когда я был юн и красив, то так же реагировал на свое бремя. Но время идет, и я принял судьбу. Так бывает, что не все в жизни, как ты хочешь, особенно когда ты принц. Еще пару годов, и ты — король. Нельзя взять и просто оставить миры бесхозными, народ Мелграда без совета? Шеу’Гард не допустил такого упрямства, а я дал тебе время и дам еще. Только вот стукнет тебе двадцать семь лет — и бремя короны само тебя возьмет. Твой дар, твоя кровь. Скольким ты можешь помочь, держа судьбы в узде?       — Скорее я смогу только навредить им, обрывая жизни и чью-то любовь. Твой дар то многим помог? Ты сам сопротивлялся стать королем, и не просто так!       — Я был глуп и избегал ответственности.       — А, то есть в твоих глазах я тупой? Да ты даже не научил меня править! Всех наследников дрочат по матчасти, а я? Сослан на Терру, чтобы не мешать политике. Ебись как хочешь, Эшли.       — Весь опыт — это время, Тиминиэль. Когда у тебя будет наследник, то поймешь меня. Этот разговор будет зациклен, только вот на моем месте будешь ты, — тут он замолчал, закрыв свои драконьи очи. — Насчет невесты: Элуна нашла прекрасную девушку, нефилимку прямиком с земель далекой сферы Эльграса. Ее родословная чиста, и по нашим подсчетам, родился бы могущественный дракон.       — Ахуеть, мне любить нельзя. Я забыл. Напомню, что ты снюхался с моей матерью, а она вообще ликан!       — Не говори так о своей матери, сынок. Мы единственные разумные драконы. И почему от тебя пахнет чужой кровью?       — Охота, не более. Убил упыря.       — Сатарийского?       Отца не надурить, слишком уж головастый. В замке была сатарийка, и он знал их запах, а я недавно контактировал еще с живым приговором к каторге. Нужно было что-то придумать, пока его величественный взгляд не высверлил во мне дыру.       Меня в моменте осенило: как бы я не хотел с ним говорить, я должен сбить его с толку. Съебать в туман, запутать след. Мне нужно было провести с отцом время именно как сын. Виктор был бы счастлив, если бы я предложил порыбачить. Отцы ведь это предлагают?       Лиса, осознавая положение, не рыпалась, а вот король хотел взглянуть на трофей. Моя рука дрогнула, и я ударил по столу, нацепил маску хорошего сыночка и протараторил:       — Раз ты здесь, то, может, давай попробуем наладить отношения? Понять друг друга. Проведем время как отец и сын.       Глаза космического дракона оценивающе врезались в мое сознание, нащупывая тот самый подвох, но искра надежды так блекло пронеслась, что я улыбнулся искренне, как только мог. Суровый мужчина в моменте растаял и усмехнулся, принимая такое маленькое поражение.       Пахло от него, как и подобает королю, скорее дешевым парфюмом. Нотки пряного яблока и медовухи всегда сопровождали великого короля. Раздался хруст его костяшек, и король встал из-за стола, поправил свой кожаный жилет и кивнул. Ком в горле рассосался.       — Попробовать стоит. Последний раз наша искренность умерла у склепа твоей матери. Ты что-то скрываешь?       — Нет, просто я устал от наших ссор.       Дом мы покинули через парадную. Отцу было неловко, мне плевать. Осознание, что все кончится очередной ссорой, было лишь вопросом времени: у всех наших разговоров один исход. *Я должен. Я обязан.* Ночное небо было подобно океану, осыпанному мириадами драгоценных камней, который потерял корабль, пока тонул в этой тьме. Луна была бережно сокрыта пушистыми облаками, напоминающими мягкий зефир. Смотря на эту ночь глазами обычного человека, хотелось залезть на крышу и окунуть свою ладонь в бескрайнее небо, что кончалось где-то там, в далеком космосе. Ощутить холодную вуаль ночи и укутаться в ней, уснуть сладким сном и видеть сны простых людей.       Бледный диск луны чем-то напоминал сыр, до которого мышки так и не дотянулись. Линда всегда шутила что-то вроде: «А какая луна на вкус? Она как ванильное мороженое или обычная моцарелла?». Я всегда отвечал, что небесный круг — вкуса одиночества.       Виктор сунул свои руки в карманы штанов и сел на порог. Теперь и на его голове прорезались рога. В отличие от моих, они были закрученные в спираль и были с легким оттенком лавы; руки короля покрылись чешуей равномерной и красивой — можно было сравнить с черным золотом, а точнее, быть сплавом. Если моя чешуя хаотичная и прорезается через свежие раны, то, смотря на кровного отца, можно понять, что он гордится своей чешуей, гордится происхождением. Оттого мне тошно. Мне никогда не понять своего отца, а ему — моих чувств, и теперь я понимал, что эта будущая рыбалка — ошибка.       Удочки искать мы не собирались, видимо, про рыбалку забыл и он, и я. Прохрустев своими костяшками, я посмотрел на короля. Когда он опечален, то значило одно: увидел в моем очертании мамино лицо. Маму я не знал. От слова совсем. И, может, это к лучшему; даже понимал одиночество Линды. Мы были с ней брошены миру на растерзание и нашли друг друга; наши красные нити связались крепким узлом, что отец так норовил сорвать.       Виктор не умел подбирать слова, да и я тоже.       Когда его сильная рука потянулась к небу, та заискрила, словно кто-то вылил на нее банку блесток, да вот не блестки это вовсе. Звезды, что гасли в его руках, умирали и перерождались новыми, более яркими. Он мог дотянуться до звезд, но не мог понять меня. Сам был бунтарем, что шел против системы, а теперь — мудрый король, что может созерцать космос и создавать новые планеты, если вздумается. И, опустив свои руки, в них остался черный туман, кусок ночного неба, как саван, что растворялся в воздухе, тая на глазах.       Разговора не последовало. Мне было все равно, а ему — больно от моего выбора. Эгоизм? Возможно. Но кто из нас эгоист?       — Извини, погорячился, — решил извиниться, понимая, что это не решит разногласия. — Я просто хочу, чтобы ты понял меня, принял мой выбор. Мне так-то обидно было, что ты просто отфутболил меня в Терру на попечительство охотнику, который мне больше папа, чем ты.       Блять, ну мягче можно было сказать, Эш?       — И я хочу, чтобы ты понял меня. Понял, что как отец делаю тебе лучшее, но помимо желаний есть обязанности. Виноват, что оставил тебя, но на то было тяжелое время.       — Могу ли я спросить?       — Что тебя волнует?       — Сатария. Мне не понятны фрагменты… — на свою беду, вспоминая лисичку, стало интересно. — Почему ты истребил эльфов крови?       Глаза его помрачнели; отец был не в восторге от таких вопросов и мог бы подозревать о чем-то. Скрестив руки на груди, он пронес в глазах искру осторожности, словно пытаясь выискать во мне ту самую магию, которая под запретом.       — Ингрид сообщила мне, что тут видели последнего эльфа, она даже наняла тебя. Неужто мой сын выловил предательский род?       — О, карга уже тебе ушки вылизала? Круто. Вообще-то да, но эльфов нет, и ты сам это знаешь. Но то, что это что-то сатарийское, не отрицаю. — врал, стелил как мог. — Так зачем ты уничтожил сатарийцев?       — Они — предатели, склонили голову тому, кто предал нашего с тобой предка. Они могли уничтожить все, что таким усердным трудом создавал Шеу’Гард. Бог Смерти создал тех, кто желал бы свергнуть наш род. Я был обязан защитить Сферу Миров, даже ценой крови. Ты же знаешь, что эльфы крови пытались воскресить бога-предателя? А что, если бы ворон вернулся? Миры бы поглотила тьма его черных когтей, и вороны бы выкололи нам глаза. Это мера безопасности. Воля Создателя — подавить мятеж зла. — Голос в моменте стал тише, а рука легла на мое плечо, которое было не готово к его весу, что меня аж пошатнуло в бок. — Сынок, если эльф и выжил, то ты не должен верить ему. Эти создания коварны и жаждут крови. Нужно ли тебе это? Обещай, что если встретишь создание, взращенное злобой, то убьешь его или сообщишь Элуне.       — Обещаю… — я снова солгал, ощутив в его голосе колебание, словно врали мне.       Его голос никогда не колебался, он был всегда уверенный, а если уж и проскакивали нотки сомнения, то лишь в моменте моей вспышки подросткового бунта, который должен был кончиться лет так в шестнадцать.       Скинув руку дракона с плеча, я посмотрел в его глаза и заметил, как он стал избегать зрительного контакта. Неужто врет и Лэйн права? А что скажет Яра мне на этот счет? А вдруг весь мой род — просто чертовы гении геноцида неугодных?       Законы Мелграда и без того кровожадные, оттого я верил в слова эльфийки сильнее. Как бы ни славили имя первого дракона, но на родине могли отрубить руку за воровство, объясняя тем, что бог-ворон и его приспешники руководили им, закрывая глаза на простой голод и нехватку денег.       — Ты мне обещаешь? — в моменте переспросил отец.       И хотел я только ответить «нет», как перед нами открылся портал, сжигая траву под ногами. Из него вышла Элуна, сияя своими серебряными доспехами и сжимая копье. Первое, что вырвалось с ее уст:       — Ваше Величество, клетка сломана. Он на свободе.