Ба, II

Ардет был грешен — и он это знал. Он знал все грехи своих глаз, ушей своих, рук и чресел. Ардет всё это знал, как и то, что после смерти, когда явятся ангелы к нему и спросят, кто его Господь, он, конечно, ответит Аллах, но они ему не поверят, потому как и они будут знать — Ардет грешен. Ардет грешен, не только телом своим, но и душой. Ему запрещено почитать иных богов, запрещено им поклоняться, ведь есть только один Бог — Аллах. Ардет это знал, как будут знать и ангелы — Ардет больше, чем Господу своему, поклоняется ей. Она говорит, Ардет даже не смотрел на неё, но и это грех, потому что это — ложь. Ардету не нужно было смотреть прямо, чтобы видеть. Видеть, как тяжело ей даются эти пустынные странствия, но не слышать от неё ни единого слова против, ни единого упрёка, ни единого вздоха. Видеть, как на привале она складывает руки на своих сомкнутых коленях и устраивает сверху голову. Видеть, как лучезарно улыбается она Джонатану, задающему тон всей их процессии, держащему их на плаву. Видеть, что тонкое тело с крутыми бёдрами не привычно к таким расстояниям и условиям, не принадлежит этому песчаному миру и палящему солнцу. Оно принадлежит миру иному, воздушному, лёгкому, сверкающему. Миру, что в любой момент не готовится его повредить, не готовится его надломать, а готовится только оберегать. Иногда Ардету и вовсе не нужно было смотреть, чтобы чувствовать. Чувствовать тепло её уставшего тела, когда она оказывалась вблизи. Чувствовать запах её, когда ветер ради забавы приносил его ему. Чувствовать, как он, привыкший к напряжению, привыкший всегда быть наготове, вдруг расслабляется, разжимается в теле, теряет весь свой внутренний камень — ей достаточно было быть, находиться в округе, класть голову на плечо брату, скручивать свой кнут, убирать свои пушащиеся волосы как можно туже, чтобы не мешали, щуриться на солнце, признавая, что здесь она, белоликая, тонкокожая, природе проиграла. Ардету достаточно было одного взгляда — того, первого, чтобы согрешить. Того взгляда, которым он не смог удержаться на её лице, на её кистях, что ему угрожали. Того взгляда, что смог объять её целиком. И с тех пор каждую ночь он просил у Господа своего прощения, потому что каждую ночь шатёр его раскрывался, впуская в себя её, предрассветную сладкую дымку. Её, которая танцевала, монистами на крутых бёдрах тонко звеня. Она была укрыта ворохом вуалей, и с каждым движением их становилось меньше — все они летели к её босым ногам, белым и шустрым, как голубки. Вуали слетали с рук, волос, живота, оставаясь лишь на лице, а в юбке широкой не было никакого разреза, так что тело её оголялось неяркими вспышками, белея в темноте. И она танцевала, по-настоящему, как восточная женщина, плела руками в воздухе вихры, пока волосы её тяжело лежали на округлых, жемчужных плечах, а бёдра волны рождали столь мягкие, что им могло позавидовать само море. Далила танцевала, но Ардет никогда не мог её коснуться. Он просыпался, как только она снимала с лица вуаль и тянула к нему свои руки, плавно и медленно ближе подходя. Ардет просыпался, тяжело дышал, мечась между желанием во сне остаться и быть принятым Господом своим. У него часто получалось снова заснуть с молитвой и покаянием, но иногда грех в теле его брал над ним верх. И тогда Далила снова танцевала, но уже на изнанке его век.

***

Когда они возвращаются в Египет, Далила неожиданно для себя втягивает этот сладковатый от реки воздух с наслаждением. Сколько бы ни пыталась забыть, как бы ни пыталась проклясть, большая часть её жизни прошла здесь, и нельзя её было просто так вырезать. Рик привозит их с Иви и Джонатаном к своему приятелю, который таким гостям явно не рад. — Иногда мне кажется, куда бы в Египте мы ни явились, нас нигде не примут как следует, — говорит Далила, ступая на жёлтый песок, который она так давно не видела. Девять лет — что осталось от прежней неё? Девять лет — хоть что-то ещё осталось? — Ваша фамилия имеет дурную славу, — отзывается Джонатан, занимаясь разгрузкой багажа. — Я ношу другую фамилию уже восемь лет, — напоминает Далила, озорно глядя себе через плечо. — И теперь это моя фамилия, — добавляет Эвелин, пока Джонатан со вздохом закатывает глаза. — Вы поняли, что я имел ввиду! — взмахивает свободной рукой он, когда Далила с Эвелин, невидимо улыбаясь, уходят за Риком вслед, за руки друг друга держа. — Помнишь дело с банком в Марракеше? — горячо распинается Иззи, от Рика пытаясь хоть как-то избавиться. Рик угрюмо его метания выслушивает, не отступая от него ни на шаг. — Дело с банком? — Эвелин оборачивается к Далиле, но та только жмёт плечами. — Понятия не имею, — говорит Далила и пытается взгляд Иззи поймать, чтобы внушить ему попридержать язык. — Даже твоя сестра получила увечье! — Иззи простирает тёмную руку и невежливо пальцем указывает Далиле на разбитую губу. — Что уж говорить обо мне? Меня-то точно подстрелят! — Его даже не было рядом! — вступается за брата Далила, говоря чистую правду. — Вы знакомы? — Эвелин по кругу глазами ходит, от Иззи до золовки своей доходя. — Заочно, — отвечает Далила, пока Иззи всё продолжает распинаться, пытаясь от нежелательной компании отделаться. — Значит, ты что-то знаешь? — Эвелин щурится, пристально глядя Далиле в глаза. — Нет, — отвечает Далила, взгляд невестки спокойно выдерживая. — Ты ничего не знаешь о банке в Марракеше или ничего не знаешь о других историях Рика? — уточняет Эвелин, пытливо голову склонив. — Нет, — Далила стоит на своём и даже краем глаза к брату не скользит, чтобы улик никаких не оставить. — Расскажешь мне? — Эвелин стоит на своём. Далила набирает воздуха в грудь, чтобы выдать очередное «нет», но осекается, тихо и грудно рассмеявшись. — Её поэтому хотят к себе бембриджские профессора? — она смотрит на Рика и тот, брови вскинув, довольно и согласно кивает. Когда Иззи, наконец, соглашается им помочь, они продолжают путь. — Нет, правда, — тихо говорит Эвелин, к Далиле ближе наклоняясь, — расскажешь мне что-нибудь интересное? Далила идёт молча, но на лице её видна усиленная работа мысли. — Ты не разведёшься с Риком после моих откровений? — спрашивает она, обернувшись к ней. — Ты знаешь что-то такое, после чего я захочу развестись с Риком? — Эвелин даже приходится от удивления отпрянуть. — Конечно, нет, — Далила беспечно взмахивает рукой, — ничего такого с Риком не случалось. По крайней мере, ничего такого я не знаю. Но могу рассказать про них с Иззи в Триполе, — Далила понижает голос до заговорщицкого шёпота, а Эвелин позволяет себе улыбнуться, настолько расслабленно, насколько это вообще сейчас возможно. Они проходят по рыжему, каменистому двору владений Иззи вслед за Риком и видят впереди вереницу из крупного чёрного жемчуга — вереницу меджаев верхом. Они замирают, и Далила как-то инстинктивно пальцы сжимает, и Эвелин чувствует импульс её в своих руках. Далила видит Ардета, снова чёрного, укрытого с ног до головы — только лицо его, медное и бронзовое, как его тело, с чёрными метками виднеется из складок головного платка, обрамлённое чёрной смолью витых волос. Далила видит Ардета и понимает, что все эти годы были лишь ложью — она никогда не покидала Египта. Она навсегда осталась здесь. Эти пески поглотили её, это небо заперло её в себе. Далила всегда здесь была — Далила теперь всегда здесь будет, даже если снова будет далеко. Все эти годы, проведённые в Англии, близко к брату, были для неё одним большим ожиданием — ожиданием возвращения, ожиданием чуда. Когда они вернулись в Каир, Далиле казалось, она проснулась от необыкновенного сна. Она ещё несколько дней ходила опьянённая, вспоминая эти обрывки грёз, ощущая себя там, в том дремотном тумане. Всё в том сне казалось ей ярким, живым, настоящим, а всё, что её окружало, было для неё ложью, плохой декорацией, невыносимой реальностью. Всё, что было плохого в этой грёзе, истончилось, позабылось, исчезло. Осталось лишь то, чего не было. То, чего никогда не могло быть. Ярких вспышек в том похмелье было немного — свадьба Рика, рождение Алекса, первый успех её первых книг, но за ширмой чужого имени. Собственный брак Далила сюда никак не могла отнести, хотя и не была бесправной рабой в этом союзе — даже совсем наоборот. А теперь сон снова повторяется. И Далила в этом сне другая, Далила к этому сну втайне готовилась, но в тайне от кого? Рик знал, нутром он всё давно знал, понял в тот самый момент, когда Далила на руинах умирающей Хамунаптры тосковала. Эвелин всё видела — к тому же, читала её книги, в которых даже после редактуры Ника оставались её сердечные лоскуты. Сам Ник всё прекрасно понимал — это значилось в их брачном договоре первым негласным пунктом. Но Далила ни с кем об этом не говорила. Далила не говорила о том даже с собой. Только в письме она могла этого коснуться, только в потоке слов могла это ощутить, только так она могла это раскрыть. Лишь за работой, за словом Далила могла себе ненадолго признаться — она снова страстно хочет заснуть. И вот она спит и снова видит необыкновенный сон. И вот она спит и знает — проснуться придётся всё равно. Но на этот раз у неё хотя бы останется имя — имя, которое он, наконец, произнёс. Ардет спешивается и уверенно приближается к своей прежней компании путешественников, попутно говоря о вождях племён меджаев за своей спиной. Далила не смотрит на вождей. Далила смотрит лишь на него, зная теперь, что прячется под этим ворохом темноты. У неё в глазах навсегда останется эта удивительной красоты картина — жемчуг её кожи на бронзовом теле Ардета. Молоко, влитое в медь. Белоснежный шёлк на золотом. — Гор мой лучший и умнейший друг, — говорит Ардет, призывая на ладонь свою сокола и поглаживая его по перистой грудке. Далиле кажется это странным — иметь в своём близком кругу лишь птицу. Далиле кажется, Ардет на самом деле одинок. — Он поможет вождям найти нас, — и Ардет оборачивается, отпуская вождей, воздевая руку к небу. И меджаи, поднимая столпы пыли, с грохотом удаляются, молчаливо пообещав следовать за ними, куда бы они ни пошли. — И если армия Анубиса воскреснет, они сделают всё, чтобы её остановить. Как и он. И Далила думает, этот сон может закончиться чем-то более страшным, чем простое пробуждение. Когда Иззи, наконец, приводит их к своему газовому дирижаблю, Рик и в самом деле угрожает его пристрелить, но Далила смотрит на этого дутого чудовища с детским восхищением. Она думает, Алексу обязательно понравится лететь на нём обратно, и чувствует вернувшуюся сосущую тоску. Ардет стоит рядом, Ардет видит этот её в глазах блеск, этот свет её на лице, которое очень скоро снова выгорит на солнце вместе с пшеницей её волос. Далила — дочь неба, как и Гор на руке у него — небесный сын. — Почему вам, людям, не сидится на земле? — тихо бросает он в накаливающийся воздух, ни к кому особенно не обращаясь. Далила поворачивает к нему голову, смотрит снизу, молча разглядывая, останавливаясь на соколе у него в руке. — Разве тебе никогда не хотелось летать, как Гор? — спрашивает она, пока они остаются вдвоём в отстающих. — Не хотелось видеть то, что видит Гор со своей высоты? Разве тебе никогда не хотелось достать до неба рукой? Ардет гладит Гора по перистой грудке и смотрит на Далилу как на оазис среди пустыни. Разве сможет он удержать её на земле? Разве имеет он это право — отрезать ей крылья? — Я был рождён, чтобы ходить по земле, — отвечает ей Ардет, — Гор был рождён, чтобы летать в небе. И мы не должны нарушать этот порядок. — И что же произойдёт, если человек, рождённый ходить по земле, захочет летать в небе? — Далила едва склоняет голову и глаза её блестят уже не тем детским восторгом, что видел Ардет мгновение назад. Глаза её становятся тёмными водами, что солнечный свет не отражают, а пожирают переливчатым телом своим. — Разве ты не знаешь эту историю? — Ардет приятно её удивляет широтой кругозора, но неприятно удивляет ответом самим. — Раз уж и ты её знаешь, то должен знать и простой секрет — достаточно держаться подальше от Солнца, — Далила поворачивается к нему всем телом прежде, чем на дирижабль подняться, — только и всего.

***

— О’Коннелл не хочет верить, что он как Гор летит навстречу своей судьбе, — говорит Ардет, глядя проходящему Рику в спину, а Далила в кресле с ним рядом едва заметно качает головой. — Это очень интересно, — подбадривает его Джонатан хлопком по коленке, — расскажи лучше про золотую пирамиду. Далила аккуратно упирается ногами в узкую скамью на борту и протягивается к сведённым коленям, руки сверху внахлёст укладывая и устраивая на них голову. Что может он знать о судьбе её брата? Что может он вообще знать о судьбе? Ардет, поглаживая своего сокола по грудным перьям, рассказывает Джонатану предания, краем глаза на Далилу косясь. Ему не хватало, всегда не хватало копны волос, что струилась бы по её спине, когда она сидит вот так. В этой позе её была какая-то чистота, невинность, усталая мягкость тела и души. Она часто сидела так и смотрела снизу, голову выше поднимая, и линия челюсти красиво и ровно вытачивала овал лица. — Что ты знаешь о его судьбе? — вдруг произносит Далила позы не изменяя, поворачивая только головой. И в этой темноте, на этом сиреневом небе глаза её становятся такими же матовыми, глубокими, с мелкой россыпью тусклых звёзд. — Твой брат — меджай, — отзывается Ардет мягко, будто станет рассказывать ребёнку сказку, древнюю, далёкую, совсем позабытую, — воин Бога… — Я знаю, — прерывает Далила, капризно сказок слушать не желая, — я помню. Вот только суть в том, что это не так. Может быть когда-то он и был меджаем, но сейчас он Ричард О’Коннелл, у него есть огромный дом в Англии, великолепная жена, замечательный сын, сестра и абсолютно непревзойдённый шурин, — и Джонатан благодарно ей кивает, без всякого стыда принимая её слова, — и он должен жить эту жизнь здесь и сейчас, а не бегать за призраками прошлого. — Ты ведь не станешь отрицать, что твой брат — защитник людей, Далила? — Далила морщится, недовольно и болезненно, прерываясь на вдохе, не успевая возразить. Если это трюк, чтобы сбить её с толку, она так просто не сдастся. Ардет смотрит на неё с неподдельным интересом, Ардету хочется проникнуть в её нутро, но бережно, осторожно, без надрыва и вероломства. — Если бы ты только знал, что значит моё имя, — протягивает Далила, неотрывно глядя в его совсем чёрные в этой ночи глаза, — Ардет Бей. Ардета бьёт теплом в грудь и почти отбрасывает этой волной назад. Ардета пробирает дрожь до самых костей, до самого сердца. Ардет в этой звёздной ночи, напрочь оторванный от земли, плавится, оказываясь не прочнее свечного воска. Ардет к Далиле всем телом разворачивается, запирая её между собой и бортом дирижабля, так, что ей некуда бежать. — Женщина с твоим именем вызвала своей красотой беззаветную любовь и преданность у мужчины, узнала секрет его силы, а после выдала его врагам, — говорит Ардет, и глаза его странно блестят. Далила не видит в них угрозы. Далила не видит в них страха. Далила не видит в них ничего, кроме бескрайней, бесконечной, бессмертной ночи. Далила выпрямляется и всего лишь раз глубоко кивает головой, прикрыв глаза, будто она и есть та самая Далила и живёт она на этой земле уже не первый век, а предательство любившего её мужчины считает собственным подвигом. — Сомневаюсь, что я могу кого-то пленить после того, что было, — произносит она, к губе своей не прикасаясь, но голосом обозначая причину и сожаление, — но да. Маме очень хотелось, чтобы у меня всегда было своё собственное оружие. Жаль, она не говорила, как легко и быстро его можно у меня отнять. — Это не легко, Далила, — Ардет глазами, одним только взглядом едва касается её лица, затягивающийся разлом на губе обходя с особенным чувством, — не так легко, как ты думаешь. Далила в кресло усаживается глубже, на спинку почти ложится и смотрит на Ардета во все глаза — большие, влажные, смотрит, не сопротивляясь, не дёргаясь, не пытаясь сбежать. Она чувствует, буквально может поклясться, что чувствует его взгляд на своём лице тонкой вуалью, что тенью встаёт между нежностью кожи и солнцем, готовым её спалить. И Далиле под этой вуалью хорошо, спокойно и прохладно. Далиле под этой вуалью хочется жить. — Мой брат и правда защитник людей, — говорит Далила, возвращая их в нужное русло, потому что Джонатан у Ардета за спиной уже превратился в одно большое ухо и в один большой любопытный глаз, — но он точно не воин бога. Он даже в него не верит. Ни в одного из них. К тому же, разве можем мы считать меджаями всех, кто защищает людей? — Тогда как ты объяснишь это? — Ардет нешироко обводит рукой дирижабль и всё, что содержит его палуба. — Он продолжает возвращаться в Египет, он снова помогает убить пробудившегося зверя. — У меня нет никаких ответов, — качает головой Далила, — у меня есть только вопросы. Я ничего не знаю о судьбе. Ни о своей, ни о судьбе брата, ни о чьей бы то ни было ещё. — Тебе не нужно знать головой, — говорит Ардет, глазами пробегая по белой, витой, аккуратной голове её, будто кукольной, — тебе нужно знать сердцем. Далила усмехается, невесело, и опускает глаза, чувствуя, как тянет разлом на губе. Она большим пальцем скребёт кольца на левом безымянном и переводит взгляд на огонь в жестяной бочке. Её сердце зовёт её туда, куда она не может пойти. И какой же тогда от него толк?

***

— Человек, не знающий своего прошлого, не имеет будущего, — Ардет принимает на ладонь свою Гора с посланием и ссаживает его на подлокотник кресла к Далиле, — это то, что я пытался объяснить твоей сестре. Не нужно жить прошлым, но нужно его принимать. — Я могу его подержать? — спрашивает Далила, глядя на сокола у своего локтя. Ардет снимает с руки своей плотную перчатку и облекает ладонь Далилы в своё великое для неё тепло. Далила устала от разговоров, Далила устала от мыслей. Далила хотела на какое-то мгновение просто быть и не думать, не слышать ничего о страшной, огромной и требовательной судьбе. Она протягивает одетую руку Гору, и тот коротко перелетает на её ребро, позволяя осторожно погладить себя по перистой грудке. — Даже если я какой-то там меджай, — говорит Рик, вставляя патроны в магазин, — какой мне от этого толк? Далила тихо, пока никто не видит, тянет слабую улыбку, поглаживая смирно сидящую птицу у неё на руке. Да, они с Риком были упрямы — этого у них точно было не отнять. Ардет объясняет Рику — как только он примет это, он сможет всё, ведь это — недостающий пазл его души. Но Рику это неинтересно. Рика больше волнует Имхотеп и зло, которое можно от него ожидать. Ардет думает, такого просто не может быть: Далила была дочерью неба, но ей был совсем неинтересен полёт души. Она была, как брат — привязана к земле. Но Ардет видел, Ардет чувствовал — она хочет летать. Ардет верил — она может летать. Они не успевают договорить — Эвелин с криком прыгает с дирижабля, а Рик летит за ней следом, успевая схватить её за ногу и ухватиться за борт. Ардет и Джонатан бросаются следом, удерживая Рика и не позволяя ему сорваться. Далила опускает птицу на подлокотник, стягивает перчатку и на ходу разматывает кнут. Она склоняется за борт, глядя на болтающуюся Эвелин, и сосредоточенно прицеливается, а затем выверенным движением цепляет её за вторую ногу лишь с третьего раза. — Постарайся не болтаться, Иви! — кричит Далила, медленно принимаясь наматывать кнут на согнутый локоть. — Ты это несерьёзно! — кричит Эвелин снизу в ответ, и без того напряжённая в теле до онемения от страха. — Абсолютно серьёзно! Ардет! — Тяни Рика, Джонатан, — велит Ардет, — но осторожно, не дёргай. Джонатан кивает, в Рика вцепляясь намертво. Ардет оказывается рядом с Далилой мгновенно и, становясь у неё за спиной, в унисон с ней принимается кнутом обвивать её согнутую руку в локте, стараясь как можно больше тяжести принять на себя. Рик, совершая нечеловеческие усилия, тянет руку с ногой Эвелин вверх, и Джонатан, свесившись за борт, успевает её схватить. Они втроём с грохотом втягивают Эвелин на палубу, а после помогают Рику. — Ты в порядке? — Далила тянется к невестке, жадно ощупывая её свободной рукой. Правая рука от таких усилий горит и мелко трусится. Эвелин, тяжело дыша, стоит согбенная, и руку Далиле благодарно сжимает. Далила с колотящимся сердцем облегчённо откидывается назад, в это мгновение плохо осознавая, что Ардет всё ещё у неё за спиной, что Ардет — не кожа к коже, но тело к телу. Ардет дышит глубоко, с провалами, азбукой Морзе, расходами подземных плит и глаза вниз опускает, смотрит на Далилу, как на сокровище, которое только что добыл, и в порыве немыслимом, в этом желании близость — снова будто бы вынужденную — продлить, проводит ладонью по её волосам, туго собранным, но от труда растрепавшимся. Далила на мгновение, короткое, равное вдоху мгновение растекается у него по груди, хватается за руку его опустившуюся, в запястье его ища опору. Ей становится легко внутри, во всём теле, но тяжело и туго в низах — одновременно. Девять лет — и он касается её не во сне, а наяву. Девять лет — и она не исчезает. Грех, думает Ардет, чувствуя запах её — полнокровный, молочный и терпкий. Грех, думает Ардет, когда видит пальцы её на своём запястье, а там — брачные кольца, обет, данный перед Богом чужим. Грех, думает Ардет, но совсем не хочет её из рук выпускать. Далила, запястье Ардету сжав, с силой его от себя отстраняет, а сама отходит вперёд. Она облизывает губы, шипит, касаясь языком увечья, и принимается сматывать кнут свой в кольцо, ни на кого не глядя. Далила вешает эту змею неживую на бедро и возвращается в своё кресло, Рику попутно плеча коснувшись своим горячечным лбом. Рик, коротко мазнув кончиком носа по сестринской голове, взгляда с Ардета не спускает — пристального, пронзительного. Он прижимает к себе Эвелин, растирая её плечо, и продолжает смотреть. Ардет напор его выдерживает, на месте даже не шевелится, но выдерживает спокойно, выдерживает мягко, будто гнева вовсе не ждёт. Что видел Рик? Видел ли он вообще что-то? Ардет не знает, но видит у Рика в глазах — там нет никаких вопросов. Но и ответов в них тоже нет. — Что, мы даже не обсудим то, что здесь сейчас произошло? — Джонатан, уже переведший дыхание, всё ещё охваченный этим зудящим волнением, выбрасывает руки свои в небеса. — Всё зависит от того, что ты хочешь обсудить, — отзывается Далила, Гора на руку свою вернув. Руки нужно чем-то занять, как и глаза, как и всё своё естество, иначе есть риск провалиться в это исчезнувшее, долгое касание, почти слияние с Ардетом, сплав. Спина ещё чувствует, как и каждая бусина позвонка. Голова ещё помнит, ощущает, хранит. В пальцах — запястья его кожаного твердь, а где-то за ухом, на беззащитной, гладкой шее горячее дыхание его. — Иви! — Джонатан обращается к сестре и руку к ней простирает. — Я расскажу, — обещает Эвелин, и Рик сажает её в кресло, — дайте только перевести дух. Какое-то время спустя Эвелин рассказывает о том, что видела, о том, кем была когда-то давно. — Видишь? — тихо произносит Далила глядя на Ардета. — Ничего хорошего эти призраки прошлого не приносят. Если бы не Рик, у нашего путешествия был бы ужасный конец. — Это лишний раз подтверждает, что судьба твоего брата — защищать эту женщину, — возражает Ардет, недвижимый со своего намеченного пути. — Воплотившуюся принцессу? — уточняет Рик рядом с Эвелин. — А я — воин Бога? Я и в бога-то никогда не верил. Ардет невольно к Далиле оборачивается, когда та только с видом победительницы взмахивает свободной рукой. Ардет лишь качает головой и продолжает свои объяснения о том, что всё предопределено. — Допустим, это и в самом деле так, — Далила вытягивается, сажая Гора наверх, ближе к Иззи на капитанский мостик, и снимает с ладони нагретую перчатку. Ардет глазами следит лишь за своей птицей, но никак не за ней — по крайней мере, так он будет оправдывать свои грехи перед своим Богом. — Иви — принцесса, Рик — меджай, Алекс — тоже непростой мальчик, хотя он и без этого самый удивительный из всех моих племянников, — продолжает Далила, походя отмечая, что никто не вернул ей шпильку, уважая в этом Алекса даже в его отсутствие, — но что насчёт нас? — Нас? — не понимает Ардет и чувствует, как поднимается горячая волна в глубинах его тела и готовится захлестнуть его с головой. Далила ловит этот сполох в его глазах и невольно улыбается. — Нас с Джонатаном, — отвечает она, замечая и мгновенное сожаление, и тут же гаснущую искру у Ардета в глубине, — если Иви — принцесса, а Рик — меджай, то какая роль у нас с Джонатаном? Мы ведь связаны с ними кровью. — Этого я пока не знаю, — честно признаётся Ардет, качнув головой почти разочарованно, — быть может, в пустыне Ам-Шер вы тоже сможете найти для себя ответы. — Не слушай его, Далила, — Джонатан нависает на сестрой, всё это время бывший позади них с Риком, чтобы лучше Далилу видеть, — я скажу тебе, в чём наша с тобой судьба. Мы — костяк этой истории, без нас ничего бы не было. — Ты младший, Джонатан, — напоминает ему Рик, голову запрокинув. — Разве это имеет значение? — Джонатан живо жмёт плечами. — Без нас вы бы ни за что не оказались там, где вы есть. Мы есть у вас всегда, даже если у вас больше нет ничего. Иногда мы даже можем быть вашей причиной, чтобы жить. Эвелин прижимает ладонь брата к своей щеке и улыбается. Рик смотрит на сестру протяжно и тепло. — Он прав, маленькая Лила, — произносит он, — чертовски прав. — Я знаю, — Далила улыбается брату в ответ. — И всё-таки, каков конец истории? — спрашивает Эвелин, руку брата на плече своём сохраняя. — Известен лишь путь, но не его окончание, — отзывается Ардет. — Удобно, — Рик только скептично, почти насмешливо вскидывает брови. — А как ты ещё объяснишь видения Иви? — возражает Ардет, упорно продолжая стоять на своём на правах хранителя древностей, на правах жителя пустыни, что знает и помнит десятки царей и целый сонм когда-то живших богов. — И то, что ваш сын надел браслет? Твою татуировку? — Совпадение, — отзывается Рик, а Далила за плечом у Ардета только хитро улыбается — если ему удастся победить твердолобость её брата, она лично увековечит его в камне. — Между совпадением и судьбой очень тонкая грань, мой друг, — Ардет говорит весомо, Ардет говорит внушительно, Ардет говорит так, будто сам грань эту когда-то создал. И зачем он только это сказал, думает Далила. Неужели он не понимает, как опасны сейчас эти его слова? Любые его слова. — И как же определить разницу? — спрашивает Далила, чувствуя в груди зовущую пустоту. — Как же понять, что — совпадение, а что — судьба? Только прошу, больше ни слова о сердце. Это было бы слишком просто. — Почему ты так считаешь? — и Ардет оборачивается — только головой, но хочет — всем телом. Он смотрит на неё пристально, и Далила видит — с разочарованием. Как вышло так, что она, дочь неба, так боится летать? И Далила чувствует горечь на языке, Далила больше не хочет говорить, Далила больше не хочет размыкать своих частично изувеченных губ. — Это расхожая фраза у нас, европейцев, — Далила пересиливает себя, но Рик слышит тонкий, дребезжащий звон в её голосе и участливо подаётся вперёд, пытаясь отыскать причину на её лице, — «следуй за своим сердцем» и всё прочее. Но как я могу понять, что сердце знает наверняка, куда мне идти? Откуда мне знать, что оно знает мою судьбу? — Египтяне верили, что сердце — центр памяти и сознания, — говорит Эвелин, не в силах удержаться от того, что составляло огромную часть её жизни и будет составлять всегда даже после всего, что было. Особенно после всего, что было. — Откуда мне знать, что египтяне были правы? — упирается Далила и теперь спорит с собственной невесткой. — Тебе не нужно знать, — терпеливо повторяет Ардет. — Но нужно чувствовать, — продолжает за него Далила, но слова не произносит всерьёз, — и если я чувствую, значит, я знаю — сердцем. Верно? Ардет молчит, не произносит ни слова, только смотрит на неё, бесконечно смотрит, пытаясь тайны души её разгадать. Ардет молчит, а затем единственный раз глубоко кивает, прикрыв глаза. Далила знает, Далила всё понимает, но Далила до немоты в теле боится летать.

***

Ночь разворачивает свои покрова и на полах их приносит сон — тонкий, почти прозрачный, беспокойный и неудобный. Эвелин и Рик спят в креслах перед капитанским мостиком Иззи, Джонатан засыпает в кресле позади её, на корме. Далила не спит. Она только кутается в шерстяной плед и смотрит на огонь в жестяной бочке, смотрит, как он танцует, то взвиваясь вверх, то припадая к углям. — Тебе стоит поспать, — тихо произносит Ардет сидя тут же, в кресле рядом с ней. — Не могу, — так же тихо и хрипловато отзывается Далила, — я так и не научилась спать на войне. Ардет знает — это не первая её бессонная ночь, как бы Рик ни пытался её уговорить. Иногда ей это удавалось — заснуть на несколько часов, и Ардет добровольно заступал в дозор, чтобы сон её и без того хрупкий не был разрушен. — Ты оказалась там впервые девять лет назад? — угадывает Ардет, но это не тот случай, где вообще нужно было гадать — всё было слишком уж очевидно. Далила кивает в ответ, обходясь без слов. — Ты последовала за братом? Далила снова кивает, туго, несколько раз, будто плохо слышит каждый его вопрос. Она не знает, хочет ли рассказать, она не знает, есть ли в этом хоть какой-нибудь смысл. Далила не знает, сколько ещё у них впереди, сколько времени у них осталось. Великий храм Абу-Симбел позади и кажется, они вот-вот нагонят Имхотепа и буквально схватят его за хвост. А самое главное — вырвут из лап этого зверя того необычного, невероятного ребёнка, плод любви возрождённой принцессы и мужчины, что перед Богом поклялся её защищать. Ардет молчит, Ардет больше не задаёт вопросов, пусть и хочет многое узнать. Ардет даёт Далиле место, Ардет даёт Далиле время, хотя оно песком утекает у них через пальцы, с каждым днём всё быстрее. Ардет не знает, думает ли Далила о том, что ждёт их впереди, но он точно знает, что одним из вариантов его конца будет смерть в бою, ведь он, в отличие от её брата, совершенно точно знает, в чём состоит его долг — долг меджая. — Я не хотела потерять его снова, — тихо рассказывает Далила, больше не желая ничего знать, — меня забрали из приюта в десять лет, и я не виделась с братом до своего совершеннолетия. Одна вернуться в Каир я не могла, Бен не мог поехать со мной из-за трудностей на ранчо, а Эвелин вовсе не хотела больше покидать Америку. Я бы, наверное, быстро сошла с ума, если бы мы не могли переписываться. С этим тоже были постоянные проблемы — письма то терялись, то доставлялись с перебоями. Впервые после разлуки мы встретились во Франции, когда Рик был в увольнительной. Он даже не сразу меня узнал, но я никогда не забуду его глаз в тот день — в них было столько всего, Ардет, — Далила отрывает глаза от огня и оборачивается, проверяя, слушает ли он — и Ардет не сводит с неё внимательных глаз. — Я никогда не видела ничего подобного после. Злость, обида, боль, разочарование — он помнил десятилетнюю меня, помнил меня младенцем, помнил меня, бесконечно ходящей за ним хвостом и встававшей между ним и отцом в их спорах, но той меня он не знал… Я старалась приезжать к нему так часто, как только могла — Бен, к счастью, не был против, даже наоборот, всегда помогал. Несмотря на весь этот ужас с Риком, они на самом деле относились ко мне, как к родной, хотели для меня всего самого лучшего: дали образование, позаботились о наследстве. Я благодарна им за это, и всё же, никогда не забуду этой разлуки с братом. Даже, может быть, никогда не прощу. Когда он пропал после вылазки в Египте, я снова вернулась туда, в эти невыносимые восемь лет. Только на этот раз никаких писем. Три года я жила и не знала, жив он или мёртв. Три года — и каждую минуту ждала дурных вестей. А потом он вернулся — и снова собрался уйти на войну только потому, что Иви спасла ему жизнь. Я больше не могла сидеть и ждать, мне было всё равно, что меня ждёт в этой пустыне, мне было всё равно, если со мной что-то случится — что угодно, лишь бы не разлучиться с ним снова. Ардет смотрит на Далилу, её пшеничную кукольную голову, тонкие пальцы, выглядывающие из-под кромки пледа, под полотном которого прячется её женское, гибкое тело, не созданное для того, чтобы носить в себе столько боли, столько тяжести, столько мук. Ардет ей восхищён, всегда знавший, подозревавший, какую неимоверную силу скрывают женские тела. Тела, которые принято считать слабыми. Тела, которые часто используют лишь для утех. — Как вы с братом оказались в приюте? — спрашивает Ардет, так и не получив ответ на этот вопрос. Далила поднимает на него глаза, голову устало опускает на спинку кресла и смотрит спокойно, мягко, по-прежнему изучающе. Ей нужно запомнить его как можно лучше — каждую его черту, всего его до мелочей, выучить наизусть, как ложится на землю его тень, но времени для этого остаётся так мало. — Рик не может принять то, что он, возможно, меджай, не со зла, — говорит Далила, не отвечая на вопрос прямо, — не думай, что он какой-то заносчивый и непробиваемый мужлан. — Я так не думаю, — убеждает её Ардет, не говоря ей ни капли лжи. — Приятно слышать, — Далила слабо улыбается, тревожа свой разлом. — Рик видел много разных вещей — он совершал много разных вещей. В наш последний вечер дома они ужасно поругались с отцом. Рик не был образцовым сыном, он пытался найти себя за пределами папиных ожиданий. Он бунтовал, и отец не мог с этим смириться. Рик тогда наговорил папе так много гадостей, потому что на самом деле он очень боялся его разочаровать. И папа разочаровывался, я видела это сожаление в его глазах. Рик тогда после ссоры из дома сбежал, а папа, чтобы успокоиться, немного выпил. Их с мамой ждали в гостях — такая же семья переехавших американцев, как и мы. Папа был на взводе, дорога была мокрой — и он не справился. Ничего нового — мир видел тысячи таких смертей. Даже я это поняла какое-то время спустя, но Рик… Он запомнил этот вечер до мелочей — он помнит каждое слово, брошенное отцу в лицо. Он так долго винил себя в этом, так долго видел в себе лишь плохое, что совсем разучился видеть хорошее. Он никогда не рассказывал, что было с ним во время службы и потом, в той их вылазке — я знаю, он боится разочаровать меня, потому что я с самого детства смотрю на него как на бога. И я знаю, Алекс смотрит на него точно так же — и Рик очень боится разочаровать его. Но именно это помогает Алексу не сдаваться, не бояться так, как следует бояться ребёнку — вера в то, что Рик — бог, и он сделает всё, даже невозможное, чтобы его спасти. И я не хочу, чтобы Алекс разочаровывался. Не сейчас. — Ты разочаровалась, — Ардет не спрашивает — Ардету достаточно её глаз, достаточно её голоса, чтобы это понять. — Я знаю, что Рик — не бог, — отвечает Далила, — мой брат всего лишь человек. Но он и вправду воин — так решила мама, когда назвала его Ричардом. Маму он тоже никогда не хотел разочаровать. Но на самом деле всё это ничего не значит — Рик мой брат. Он и его семья — единственное, что у меня есть. И я тоже готова на многое ради их благополучия. Ардет видел — Далила могла этого не говорить. Он аккуратно с её сумеречного лица спускается ниже, на два обода колец, тускло белеющих в темноте. Если Рик с семьёй — единственное, то что же значат две эти блестящие на солнце полосы? Далила замечает его взгляд, шевелит опоясанными пальцами и смотрит на них сама. Ник провожал их тогда, в порту. В доме у Рика он Ардета не застал, но перед их отплытием он очень галантно ему представился, протянул руку, чтобы пожать. Высокий, хорошо сложённый, он походил на Рика — у Далилы явно была цель. Глаза добродушные, но взгляд был твёрд, как и рука, которую Ардет всё-таки пожал. Далила с ним рядом была хороша, они правда выглядели так, будто их союз благословил их бог. Ник с Далилой был учтив, нёс её вещи, помогал взойти на пароход, просил её себя беречь. Ничего необычного, вот только… — Твой муж, — произносит Ардет лишь голову, но хвост из себя вытащить не может. Когда всё закончится, Далила вернётся туда, к своему мужу. Когда всё закончится, Далила снова станет его. — Мы с Ником скорее деловые партнёры, чем полноценные муж и жена, — отвечает Далила ровно, без всколыхов, — я пишу книги, он их редактирует и издаёт под своим именем. И никто из нас не в обиде. — Разве ваш Бог это позволяет? — Ардет удивлён искренне, ведь для него такой союз неясен, совершенно немыслим и недопустим. Далила смотрит на него плавко, почти сонно, медленно-медленно хлопая густыми ресницами, что глаза её превращают в бархат. — Бог здесь совсем не причём, — отвечает она, — мне просто нужно было выжить. — Разве то был единственный путь? — и Далила видит на лице у Ардета сожаление. — Не единственный, — соглашается она, — но это было меньшее из зол. — Так быть не должно, — Ардет не может этого принять. Когда обет брачный казался ему истинным, ему было легче, он мог это понять. — Разве? — удивляется Далила, брови вскинув совсем как брат. — Хочешь, я скажу тебе, как быть не должно? Ардет молча приглашающе разводит руками, голову склоняя в ожидании. — Птица не может быть лучшим и самым близким человеку другом, — говорит Далила, — человеку нужен человек. Ардет тяжело вздымает свою грудь, вдруг ставшую неподъёмной. Он поднимается с кресла и ночным, бесшумным зверем отходит к борту напротив, опираясь на сухое дерево перил. Ночь вдалеке начинает клубиться лиловым, готовясь снова родить рассвет. Ардет дышит ночным холодом, инжирным небом и челюсть с силой сжимает, голову устало склонив. — Я ранила тебя? — Ардет слышит за плечом крадущийся шёпот и поворачивает голову, глаза опуская вниз. Далила, завернутая в плед, сжимая концы его на своей груди, смотрит на него снизу — глаза большие, влажные, блестящие, едва ли не виноватые. — Я не хотела лезть не в своё дело, прости. — Мне не за что прощать тебя, Далила, — Ардет поворачивается к ней всем телом и застывает так, почти нависая в силу своего великого роста. — Ты рассказала мне свою историю и можешь потребовать мою историю взамен. — Истории нельзя требовать, — Далила качает головой как истинный знаток слова, — иначе ничего не выйдет. Ардет опускает глаза, а вместе с ней — голову, будто был в чём-то виноват. Он садится на край бортовой скамьи, тяжело, будто тело его было полно острых, неровных камней, упирается ладонью в бедро и смотрит в небо на противоположном конце. Далила ждёт, но ни на что не надеется. Между ними не было никаких условий, никакого договора — между ними по-настоящему ещё совсем ничего не было. Только песок, палящее солнце, мумии, древние сокровища, проклятия и смерть. — Когда-то у меня была жена, — Ардет говорит глухо, едва слышно, едва различимо — наверное, чтобы снова не потревожить, снова не разбередить, — и я любил её. Далила замечает, как чистота его слов ложится ей на грудь непреложной истиной. Простое «я любил её» без сравнений, без масштабов, без пояснений кажется ей лучшим из всех возможных сочетаний слов — и самым правдивым, самым честным и настоящим. — Мы были счастливы, — продолжает Ардет взмахивать своим извилистым клинком, — мы были похожи на твоего брата и Эвелин. Аллах подарил нам дитя, и я знал, это будет сын. Далила слишком хорошо знала правила, чтобы не догадаться, что будет в конце. Далила слишком хорошо умела угадывать конец по одному лишь началу. — Тебе необязательно продолжать, — предупреждает она, видя все эти его трещины, царапаясь обо все эти его разломы. Далиле хочется к нему прикоснуться, ей хочется уменьшить его боль, но ей кажется это совсем неуместным — не тогда, когда он говорит о своей мёртвой любви. — Она не пережила роды, — но Ардет продолжает, неотрывно в небо перед глазами своими до рези сухими глядя, — но у меня остался сын. Он не прожил и трёх дней — Аллах забрал и его. Далила знала этот конец, но дрожь пробирает её тело всё равно. Она неловко делает шаг, выпрастывает руку из шерстяного кокона и опускает свою ладонь Ардету на плечо, мысленно винясь перед его мёртвой, безымянной любовью. Ардет невидящими глазами смотрит на эти пальцы, нитки жемчуга на его чёрном плече. У него уже давно не болит. Он давно принял это и пережил. Но это совсем не значит, что он об этом забыл. Далила думает, это неуместно, не нужно ему сейчас, и пальцы свои от плеча отнимает. Ардет ловит их на полпути и держит в своей бронзовой, татуированной ладони, поднимая на неё глаза — пока ещё удивительно живые. Далила сжимает его ладонь, насколько хватает ей длины собственных пальцев — ладонь Ардета для неё велика. Она вспоминает его тогда, встреченного впервые — чёрного, чужого и страшного. Далила даже не представляла, что он может быть и таким — с абсолютно обнажённым нутром, без кожи, и всё это — перед ней. Далила не спрашивает о времени, не хочет знать, было ли это в те тяжёлые девять лет, в которые она цеплялась за Ника и пыталась выжить. Далиле это неважно. Она сжимает Ардету пальцы и переводит глаза на спящего на капитанском мостике Гора. — Я знаю, — говорит Далила тихо, проникновенно, будто бы Ардета вместе с застарелой болью его баюкая. Наверное, это нечестно — он до неё любил, но она — нет. Наверное, это подло — думать сейчас так. — Это — меньшее из зол.