Ба, III

— Ненавижу мумий, — ворчит Далила, слезая с рухнувшего дирижабля, вытаскивает из головы шпильки одну за одной и выжимает волосы, теперь больше похожие на мочалку. — Предлагаю нам с тобой больше никогда не появляться в Египте, — говорит Джонатан, стоя на земле и пытаясь уловить хотя бы один сак с вещами, — ни золота, ни сокровищ, ни ответов из прошлой жизни — ничего, кроме мумий! — Я согласна, — кивает Далила, волосы распутывая одной рукой, а вторую держа навесу, не зная, куда деть свои скользкие шпильки — карманами на одежде она не располагала. Рик, убедив Иззи в его полном всемогуществе, слезает с примятого дирижабля, сгребает ношу сестры с ладони и кладёт себе в нагрудный карман, а на плечо взамен ей пристраивает сак — тот, что полегче. Ардет, свой клинок изогнутый устраивая на поясе, смотрит на Далилу исподлобья, едва ли не с укоризной. Она говорила о брате, что видит в себе лишь плохое, но не замечает сама, как в этой жаркой, золотой, песчаной стране видит одно только зло. Ардет головой коротко качает, почти дёргает ей, как недовольный, пленённый зверь, надевает перчатку и призывает свою ручную птицу. Далила останавливается рядом, пропуская брата и Эвелин вперёд, гладит Гора глазами, голову склонив совсем по-птичьи, как и он. Птица взлетает в лазурное небо, укрытое перистыми парусами пальм, и Ардет опускает на Далилу глаза. Волосы, потемневшие от влаги, ползут по плечам, глаза усталые, с тонкими красными нитками бессонных ночей. Ардет почти на неё злится за её упрямство, за её привязанность к земле. Он кивком головы молча велит ей идти вперёд, оставаясь замыкающим, чтобы видеть, что с ней ничего в этом чужом и проклятом лесу не стряслось. Они не успевают пройти и десятка шагов, как ружейный выстрел потрясает округу грохотом, почти заглушая тонкий и жалостливый птичий клич. Ардет, сам поражённый в сердце, резко голову в небо поднимает и срывается с губ его болезненный, отчаянный крик. Они все замирают, смотрят на него в ожидании и с сочувствием, а во всём этом неживом, колдовском лесу вдруг становится давяще тихо. Ардет оборачивается и Далила видит страшную бездну в его глазах. Она пытается поймать его взгляд, чтобы хоть как-то края разорванные на время стянуть и подлатать. Но Ардет на неё смотрит лишь бегло, глазами обращаясь к Рику, говоря, что он должен идти, должен сообщить вождям, должен остановить армию Анубиса. — Помоги мне найти сына, — просит Рик, в него почти вцепляясь, готовый силой, если понадобится, его удержать. Ардет видит эту боль в его глазах, эту мольбу. Ардет смотрит на Эвелин и Джонатана, Ардет останавливает глаза на Далиле. У неё на лице — сочувствие, у неё на лице — понимание и желание помочь. У неё в глазах — та же мольба, что и у брата, с отчаянием большим. — Значит сначала я помогу тебе, — сдаётся Ардет, чувствуя, как тянет ему сердце давно забытой тоской и горечью. Рик сжимает его чёрное плечо с благодарностью и пропускает вперёд себя. Далила с удивительной ловкостью, точностью и быстротой успевает поймать его пальцы в великом, складчатом рукаве и едва ощутимо сжать. Ардет, искру тепла от неё ощутив, большим пальцем благодарно по стеблям тонким её проводит, головой в принятии кивнув. Ночью луна с неба свешивается большим, пятнистым, полированным диском. Они находят возвышение, согласно плану Рика, и располагаются там, неприятно удивляясь мёртвой, неестественной тишине. Джонатан, чтобы хоть как-то снять это гнетущее напряжение, вслух с интересом рассуждает о найденных и высушенных досуха головах, но на этот раз его трюк не срабатывает — все собраны и сосредоточены, как никогда. И пока Рик ещё раз инструктирует Иви, а Джонатан убеждает Ардета, что он не такой уж плохой стрелок, каким кажется, Далила смотрит вниз на иссиня-чёрные заросли, омытые лунным светом, и чувствует в животе страх. Она проверяет руки, не дрожат ли, сжимает кольцо кнута у бедра и протяжно выдыхает, прикрыв глаза. — Уверена, что не хочешь остаться здесь? — тусклый голос брата над плечом заставляет Далилу вздрогнуть. Она голову наверх вздёргивает и смотрит на него совсем беззащитно, как в детстве. Далила молчит, глубоко и взволнованно дышит, глаза то опуская, то поднимая вновь. Она поворачивается к Рику всем телом и осторожно подбирает слова. — Я знаю, что мы все здесь ради Алекса, — тихо произносит Далила, а Рик пристально, прищуриваясь, на неё глядит, — я знаю, что на кону стоит его жизнь и судьба всего человечества. Ставки здесь всегда высоки. Я знаю, что я и он, — Далила осекается, опускает глаза, взгляд виноватый отдавая земле, но Рик осторожно за подбородок голову её тянет наверх, — этому здесь не место и не время. Но я ничего не могу с собой сделать, Рик. Он может умереть, и это — последние мгновения, когда я могу его видеть, хоть как-то быть рядом. Я, должно быть, ужасная женщина, если думаю об этом в такие минуты, — Далила не выдерживает братниных глаз и голову опускает вновь, готовая на отсечение её из-за повинности отдать, — и тётя из меня так себе, но я ничего не могу с собой сделать, Рик. Понимаешь? Рик упрямо продолжает голову сестре поднимать, отказываясь быть для неё палачом. Далила не знала ближнего боя. Та стычка в доме О’Коннеллов была её первой, как и та вылазка за братом в Хамунаптру. Она никогда не лезла на рожон, всегда аккуратно и тихо держалась за плечом у Рика, но как только наступал правильный, нужный момент, в ней что-то менялось, что-то твердело, приходило вместо неё и тело её становилось гибче, проворнее, сильнее, и откуда-то брались навыки воина, откуда-то приходила сноровка и меткость. Рик думает, быть может, она тоже кем-то была там, в их прошлой жизни, раз уж он, если верить Ардету, был меджаем. Рик смотрит в расколотые сестринские глаза, в которых плещутся самые глубокие, самые грязные воды Нила и думает, протяжённо, по-прежнему думает — Далила не знает ближнего боя, а ещё очень любит своё лицо. Рик прижимает свою ладонь к сестринской щеке, пальцем аккуратно прикасаясь к разлому на её губе. — Мне всё равно, — отвечает ему Далила, тяжело вздохнув, а после, поморщившись, исправляется, — почти всё равно. Я знаю, мне могут выколоть глаза, выбить зубы, раскроить лицо — что угодно. Я знаю, что моё лицо — единственное, что осталось у нас от мамы, кроме невыносимого упрямства и наших имён. Я знаю, Рик. Я знаю, что если от моей красоты ничего не останется, мне будет трудно это переживать. Я всё это знаю, но… Её глаза скользят ему за плечо, туда, где Ардет, высокий, широкий и чёрный смотрит на неё издалека. Семь дней и семь ночей — это всё, что у них было, кроме девяти потерянных лет. То, что было до этого, можно даже не считать — то было лишь присказкой, прологом, предупредительным выстрелом. Семь дней и семь ночей, и Ардет впервые мог спать спокойно и ровно, без покаяния, без греха, потому что Далила впервые перестала танцевать, Далила впервые перестала появляться — Далила впервые в ночи была рядом с ним. — Больше никогда не говори, что ты ужасная женщина, маленькая Лила, — просит её Рик, мягко, но покровительственно, — никогда, Лил. Ты меня поняла? Далила, глаза брату вернув, губы поджимает и кивает головой. — Алексу повезло, что ты не родилась мальчиком, — продолжает он, — потому что тётя из тебя что надо. Рик прижимает сестру к себе, голову её белую, кукольную, загнав под свой подбородок. Далила облегчённо выдыхает и прикрывает глаза. — Если поймёшь, что не справишься, — говорит Рик, глядя на фальшивую лунную монету в чёрном небе, — уходи в ноги. И лишний раз не маши своим кнутом. И, по возможности, не сокращай дистанцию. Рик чувствует, как Далила кивает, он прижимает её к себе в последний раз, и они распадаются на равные части. Далила, глубоко вдохнув, проверяет себя напоследок — кнут, кинжал, револьвер. Ружьё — как довесок. Она подходит к Иви и с силой сжимает её подрагивающую ладонь, молча глядя ей в глаза. Они понимают друг друга без слов, и Далила уходит, останавливаясь рядом с Джонатаном. — Мы не можем их подвести, Джонатан, — говорит она ему проникновенно и тяжело. — Мы не подведём, — обещает ей Джонатан, в глаза ей глядя серьёзно и сосредоточенно — почти впервые. Далила ему коротко и бледно улыбается, делает шаг дальше и Ардет Бей стоит перед ней неприступной стеной. Он смотрит на неё сверху, видит страх в её глазах, почти чувствует её внутреннюю дрожь, но вместе с этим он ощущает эту твёрдость, что пришла взамен её текучести. Ардет поднимает глаза на Рика — и видит в них то же, что Рик видит в его. — Пообещай мне, Далила, — произносит Ардет внушительно, почти в повелении. Далила оборачивается к брату, большими глазами на него неуверенно смотря. Ардет скользит по её вытянувшейся шее, тонкой, сатиновой, по волосам, охапкой крупно витого лебединого пуха рассыпанным по покатым плечам, и возвращается к тому, с чего они начали — женщине не место на войне. Женщина не должна стрелять. Рик коротко кивает и Далила возвращает Ардету глаза. — Если я скажу бежать — ты побежишь, — Ардет смотрит ей в глаза, неотрывно, наступательно, глубоко, — если я скажу уходить — ты уйдёшь. Если я скажу… — Я поняла, — прерывает его Далила, глаз с него не сводя, напор его суровый, воинственный, мужской выдерживая, — обещаю. Далила не знает цену для своих слов, Далила не знает их вес — настоящий вес. Далила не знает, подчинится ли она ему или Рику, если не будет согласна с их приказами. Далила не знает — Далила Ардету почти врёт.

***

Драться в зарослях, что скрывают её с головой, Далиле кажется безумием, и она мысленно ругает себя за безрассудство. Она надеется, мачеха не смотрит на неё откуда-то с небес и не качает головой от разочарования — Далила стала совсем, как брат. Далила всегда как брат была. Она выполняет все приказы Рика: держит дистанцию, не трогает кнут, держится у них за спиной с Ардетом, прикрывая тылы. Мёртвые джунгли оживают от звуков пальбы, криков и бесконечного, резкого шороха зарослей, в которые то и дело валится мёртвый служитель культа Имхотепа. Алекс дерёт горло изо всех сил, стараясь грохот оглушительный перекричать, чтобы дать отцу направление, где его искать. Рик на зов сыновний стремится молнией, пока Эвелин расчищает ему путь. Алекс, преследуемый своим безумным тюремщиком, бессильно вжимается в шершавое дерево и продолжает звать отца. Над ним уже блестит кривая сталь, кровожадно улыбаясь вместе с хозяином, и Алекс обмирает от ужаса, как вдруг слышит этот знакомый свист, а после — звонкий щелчок. Обнажённый клинок летит на землю, его тюремщик со злым удивлением хватается за руку, что мокро жжёт и пульсирует, пока самого Алекса не сгребает в охапку отец и не уносится с ним прочь. Алекс лишь успевает увидеть свою тётку с неизменным кнутом в руке, как она тут же исчезает в высоких зарослях. Лок-На безумный взгляд на Далилу переводит и скалится угрожающе. — Тебя стоило тогда добить, — цедит он, запасной клинок из складок одежды вытаскивая молнией, на ладонь свою с лопнувшей кожей стараясь не глядеть. Далила видит за его спиной стремительно надвигающегося Ардета с клинком наголо. Далила не совершает подвигов. Далила уходит в ноги, как и велел ей Рик. Лок-На ловко и круто поворачивается, успевая удар Ардета отразить. Сталь скрежещет, они расходятся, места друг друга заняв. — Уходи! — велит Ардет Далиле у противника за спиной. У неё кончились патроны и револьвер давно пустой. Остались только кинжал и кнут, которым она так любила махать. Этому искусству её учил Бен на своём ранчо — конечно же в тайне от Эвелин. Далила помнит, как заворожённо следила за пастухами, гнавшими скот этими щелчками в воздухе — громкими, слово выстрелы. Ей нравилось, как змея эта плетёная вилась в небе, а пастухи, на земле стоя твёрдо, всем телом её направляли, всем телом тянулись за ней. Первое время она страшно боялась себя ударить, но Бен всегда был рядом, сжимал ей плечи и учил сначала аккуратно, бережно кнут рукой направлять — тихо, без щелчков. Но Далила всегда улавливала этот свист, с которым кнут режет воздух, иссекает небо. Далила всегда ждала этого щелчка, который, казалось, заставляет лопнуть целый мир перезревшим гранатом и рассыпать ей в ноги свои алые зёрна. Однажды она всё-таки ударила себя — повезло, что замах был узким, слабым. Кнут вернулся ей на скулу, оставив красный, горящий след. Далиле показалось тогда, её облизнуло горячим языком страшное чудище. Далила боялась, что язык его изувечил её фарфоровое лицо с филигранной линией челюсти, высокими скулами, прямым точёным носом и ровно очерченным ртом. Именно тогда Эвелин всё узнала. Она держала холодное полотенце у её лица и читала нотации, пока Далила злилась, боялась и понимала её одновременно. Она ходила с посиневшей, распухшей щекой мучительно долго, и не прикасалась к кнуту, пока страх её был сильнее запрета Эвелин. Далила не думает долго. Далила взмахивает кнутом, устремляясь за ним всем телом, и щёлкает кончиком прямо по занесённой кисти Лок-На, рассекая кожу ему до крови. Лок-На клинок роняет с коротким, болезненным рыком и Ардету хватает этой заминки, чтобы кровью его окрасить собственный клинок. Лок-На тяжёлым мешком валится на землю почти с грохотом, и Ардет поднимает на Далилу свои сверкающие глаза. Она уже видела однажды, как он бросился в море живых мертвецов и исчез в его пучине. Она однажды уже бросила его. — Ты пообещала, — и голос у Ардета глубокий, низкий, гудящий, слово гул самой земли. Далила знала — Ардет справится. Ей было важнее снова его не предать. — Иногда я вру, — признаётся Далила, кнут к себе ближе подтягивая и скручивая его в кольцо, — наверное, мне стоит прекращать, потому что это дурной пример для Алекса. Похоже, я и правда ужасная тётя. Ардет смотрит на неё неотрывно, глазами горящими и дикими, и дышит глубоко, грудь бронзовую и медную вздымая, а с губ его непроизвольно срывается арабская речь. — Ты только что проклял меня? — с восхищением спрашивает Далила, и глаза её загораются тем детским любопытством, с которым она смотрела на воздушное чудище Иззи. Ардет смотрит на неё, но видит разорванную руку Лок-На и кровь его, блестящую в свете луны. Ардет понимает — тогда она его пощадила, раз его рука цела. — Идём, — Ардет стирает кровь с клинка и протягивает ей твёрдую руку. Далила хватается за его длинные пальцы, пальцы творца, но не воина, и послушно следует за ним, вопросов больше не задавая. Ардет её никогда не проклинал. Ардет её только превозносил. Они удаляются от кишащих служителями Имхотепа зарослей лёгким бегом, а ладони их сплетённые нагреваются, друг с другом сплавляясь. На тропинке, одной из многих, Далила тянет Ардета назад, призывая остановиться. — Времени нет, Далила, — нетерпеливо говорит Ардет, оборачиваясь, и пальцы свои не разжимает. — Меня ждут вожди. Я должен отвести тебя к брату. — Нет, — говорит Далила, ладонь свою пытаясь высвободить, — давай сделаем это здесь, сейчас. Они и без того видели достаточно. Кроме того, Алекс наверняка попросит объяснений, потому что с Ником у них хорошие отношения. Давай попрощаемся здесь, Ардет. Блеск из глаз её уходит и лицо из молока и жемчуга обращается в пыль. Ардет подходит ближе, склоняется едва и руку левую её приподнимает, бережно протягивая её себе на грудь. Пальцы её частично задевают ему кожу — он помнит их касания, он носит их на себе, хотя Далила из уважения к нему старалась их избегать. Девять лет ребро его ладони сохраняло шёлк её кожи, семь дней и ночей он носил её шёлк на себе вместо чёрных меток своих, вместо оберега. Ардет прижимает ладонь её к груди своей плотнее, так, чтобы отпечаток остался наверняка, так, чтобы даже сквозь чёрную ткань кожа её пробралась. Свободной рукой он волосы её растрёпанные убирает с покатых плеч, убеждаясь, что на ощупь они похожи на пушистую перистую грудку Гора — как и показалось ему в первый раз. — Можешь пообещать мне кое-что? — тихо спрашивает Далила, сокращая расстояние до согнутой её руки в локте. — Ты ведь рыцарь, в отличие от меня, тебе ведь положено держать слово? Ардет глазами гладит её лицо, губы мягко растягивая — он никогда не говорил, что он рыцарь, откуда она только это взяла? — Когда всё закончится, дай мне знать, что ты жив, — просит Далила, Далила почти умоляет, и Ардет смотрит в её большие, влажные глаза, обёрнутые странной, непоколебимой верой. Но в кого? В брата, который не позволит армии Анубиса воскреснуть? В Аллаха, которого она посчитала милостивым? Или же в него самого? — Даже если я умру, Далила, — Ардет не может отнять ладонь свою от её волос и гладит их беспрестанно, кончиками пальцев призрачно задевая контуры её лица, — ты будешь знать. — Ты не умрёшь, — возражает Далила, и Ардет слышит в её голосе непозволительную твёрдость, — твой Бог милостив. — Не в этот раз, — пальцы Ардета путаются в волосах её, оплетаются её локонами, как кольцами, и кончиками их он всё-таки касается лица её и тут же замирает, ожидая казни незамедлительной. Но ничего не происходит и всё остаётся по-прежнему: время утекает сквозь пальцы, а мир молниями в небе, подгоняя их, хлещет. Далила прикрывает глаза, чувствуя его тонкое, нежное прикосновение, запоминая его уже навсегда. Ардет оплетёнными пальцами тихо, ласково её поглаживает, крадя её шёлк из сокровищницы фараона и присваивая его себе. — Из-за меня? — спрашивает Далила, глаза распахнув, глядя на ладонь свою обетную, другому принадлежащую — ладонь у него на груди. Ардет молчит, только прячет её целиком на изнанке своих век, как спрятал её тогда, в первый раз. Как спрятал и девять лет спустя, когда она в белом шёлке, жемчужина из раковины, пальцы свои на его песочное тело опускала, вмешивая в шафран молоко. — Тогда я попрошу своего Бога, — говорит Далила, руку вторую поднимая, пальцами заползая Ардету на кожаное запястье. — Я думал, ты в него не веришь, — Ардет ей улыбается, будто бы победно, вот только сам он уже побеждён. — Я никогда этого не говорила, — упрямится Далила, и Ардет улыбается ещё теплее, расплавляясь в груди. — Однажды он спас Рика, вернул его из пустыни. Быть может, он спасёт и тебя. У Ардета меж бровями залегает болезненная, хмурая складка. Он прекращает касаться её щеки, пальцы от кожи отнимая и застывая. Далила видит его изменения и едва вопросительно подаётся вперёд. — Я оставил твоего брата умирать в пустыне, — признаётся он, и голос его становится сухим дроком. Далила в лице искажается, каменеет, а пальцы её намертво в запястье его вонзаются, ладонь от лица отстраняя дальше. Она молчит, только глаза её колко Ардета по всему лицу пронзают. — Что ж, у меня есть для тебя не очень хорошая новость, — безлико и холодно произносит Далила, — он жив. — На месте твоего брата мог быть любой, ты должна это понимать, — Ардет жмёт ладонь её к своей груди так тесно, что она начинает продавливать ему грудину, беспокоясь, что сама Далила может ускользнуть, так ничего до конца и не узнав, — мой долг — держать зверя в могиле и не позволить ему… — Хватит, — Далила щёлкает своим кнутом, — я больше ничего не хочу слышать. Не сейчас. Но другого времени может не быть, Далила, неужели ты не понимаешь? — Ты дашь мне знать, когда выживешь? — Далила не забывает, но оставляет это в темноте, там же, где хранит и обиду на приёмных родителей. Далила не хочет отнимать у них последние секунды этого бесконечно ускользающего времени, устраивая скандал. Ардет опускает глаза на ладонь её у себя на груди, отнимает её от своей пылающей кожи, расправляет большим пальцем, как примятый цветок, и опускает свои мягкие губы на стык ладони и обручённого, металлического безымянного пальца, обручи эти касанием своим расплавляя, и смотрит Далиле неотрывно в глаза.

***

Они поочерёдно тянут Алекса на верх пирамиды Царя Скорпионов, когда фундамент её на непреодолимой тяге засасывает в себя всё, что когда-то было оазисом и притворялось, что жило. Они добираются до самого верха, где золотой скорпион держит в клешнях своих огромный алмаз — но Джонатан ему вовсе не рад. Алекс цепляется за родителей, впервые до самого нутра чего-то неизбежного боясь, и на отца смотрит, который здесь, рядом с ним, в стане обречённых, а не на той стороне, чтобы спасти. — Зато мы больше никогда не появимся в Египте, — кричит Далила Джонатану, схватясь за его пыльный, помятый локоть. Зато ей теперь больше не придётся жить в ожидании снова. Восемь лет в ожидании встречи с братом, а затем ещё три, после которых — девять долгих, потерянных лет, которые она прожила на страницах собственных книг. Это ожидание вестей не могло сравниться со всеми её прошлыми сроками, но сути это не меняло: Далила ждала, но не знала, жив Ардет или мёртв. — Разумеется! — кричит ей Джонатан в ответ. — Мы здесь умрём! Она выпускает Джонатана и смотрит на нутро своей ладони, туда, где губы Ардета расплавили кольца, Ником подаренные. Неужели и вправду умрут? Далила проводит по этому месту большим пальцем — снова, снова и снова. Ник расстроится — и будет это совершенно искренне. Далила смотрит на кольца свои внутри ладони, чувствует, помнит жар губ Ардета, а вместе с тем гулкое биение его сердца. Оно бьётся у неё в ладони, бьётся и сочится кровью, сбивая ей собственный сердечный ритм. Далила думает, даже если они с Ардетом оба умрут, им и после смерти уготованы разные обиталища. Далила думает, всё это было обречено с самого начала. Далила думает, ни Египет, ни меджаи не принесли ей ничего хорошего. Рик тянется к ней и сгребает её пальцы в свою ладонь, сжимая их намертво, в отчаянии. Далила поворачивает голову, смотрит на него, с Иви и Алексом спаянного, и печально, горько улыбается. Рик вглядывается в её лицо в ответ и ему кажется, он даже может угадать, о чём сестра его думает, кроме вещей, совершенно очевидных в этой всего лишь наполовину чужой для них стране. Рик смотрит на лицо своей сестры и думает, попадут ли они все в рай, туда, где теперь обитает — наверняка обитает, по-другому и быть не могло, их мать? Далила, Иви и Алекс — определённо, просто обязаны. Но — не он. Туда ему хода не было и вряд ли когда-нибудь будет. Далила, в глаза брату глядя, тоже что-то улавливает и с немым укором голову склоняет, не позволяя ему думать о дурном, ведь он — меджай, защитник людей, воин Бога. Он обязательно, совершенно точно получит помилование за все свои грехи. Далила в этом уверена, Далила это почти знает. Она сжимает Рику ладонь и тоже готовится к неизбежному, цепляя к себе ещё и Джонатана, чтобы вместе ужас перед бездной был не так велик. И сердце Ардета бьётся у неё в ладони, пока её собственное почти умирает в опадающей груди. …Но Иззи и правда оказывается всемогущ. Он опускает своего газового монстра с неба, готовый принять обратно своих нерадивых путников. Рик первым делом подсаживает Алекса, затем — жену и сестру, а сам повисает в проёме, пока Джонатан ползёт по плетёной узловатой сетке. Далила с Иви втягивают Рика на палубу, а Джонатан, решивший взять от этого путешествия всё, нацеливается на алмаз в клешнях скорпиона. На палубе, полной перистых пальмовых веток, они могут перевести дух и порадоваться тому, что они снова выжили и снова покидают Египет без потерь. Иззи заводит прежнюю песню, но Эвелин, полная жизни Эвелин, унимает его раздражение искренней благодарностью, многократно целуя его в щёку. — Знаешь, тётя Лила, — говорит Алекс, Далилу за руку цепляя, — ты была права. — И в чём же? — Далила опускает на него глаза, вопросительно вскидывает брови. — От этих древних побрякушек ничего хорошего не бывает, — Алекс щурится на палящем солнце, на тётку снизу вверх смотря. Далила усмехается, но Алекс не видит на лице её привычного торжества взрослого, который оказался прав. Он держит её заклеймённую руку и не знает, как горит она в одном единственном месте, как бьётся, стучит она кровью, закалённая в огне. В Далиле ещё живёт надежда, Далила с силой её раздувает, как первые искры для костра, но в кого же на самом деле верит она? В одного из своих богов? В справедливость? В судьбу? В бога Ардета? В него самого? Далиле в груди туго, пасмурно и тесно. Далила не хочет ждать, она хочет знать исход здесь и сейчас — жив? Или, всё-таки, мёртв? Далила готова столкнуться с самой страшной правдой, но Далила больше не может ждать. Ардет с армией Анубиса бился, будто бы больше не ждал для себя никаких битв. Ардет был готов к любому исходу, но грудь его горела, призывая, требуя исхода лишь одного. На губах его ещё оставалась эта тонкая плёнка, смесь душистого масла и пороха, и он не хотел её стирать. Это море мертвецов было несравнимо с тем, в которое он бросился тогда, девять лет назад. Это море было бескрайним и бесконечным, смертоносным и безжалостным. Ардет привычно просил помощи у Бога, не ради себя, но ради всего человечества, ради жизни самой. Ардет знал — его Бог никогда людей не покинет, даже если он покинет его. Когда армия Анубиса приближалась новой волной после первой битвы, меджаи уже стояли пешими на ржавом, исцарапанном ветром песке. Их длинная вереница протянулась, будто Нил, но всё равно не могла охватить ту бурю, что на них надвигалась. Ардет всё прекрасно понимал — их шансы были невелики. Но он был вождём, он обязан был вести за собой своих воинов и не позволять им духом упасть. И Ардет поднимал меч вверх, и язык его говорил о смерти, но губы его отчаянно хотели жить. Далила мягко треплет Алекса за руку, всё никак не может продохнуть от бесконечного марева на сердце, и глаза переводит на песчаное море, раскинувшееся под ними. И там, в этом море, из самых глубин его поднимается чёрная, редкая жемчужина, оставаясь на поверхности лежать. И Алекс видит, как тётка его меняется в лице, расцветает, рассвечивается, начинает сиять ярче того алмаза, который его дядя Джонатан не выпускает теперь из рук. Ардет ей обещал, Ардет не мог нарушить слова. Ардет не мог снова заставлять её ждать. Он мчался во весь опор, едва держась в седле от усталости и напряжения, но это было уже не важно — ведь тело его не принадлежало ему. Грудь его горела, из неё бился солнечный свет, и он подгонял коня, что отдал ему его воин, чтобы только успеть послать Далиле весть. Ардет, оставаясь на земле, смотрит на Далилу в синем небе, как она смотрела на него тогда, девять лет назад, лучась облегчением и даже, наверное, счастьем. Ардету кажется, будто он слышит смех её прощальный и сейчас, будто догнал он его из прошлого, но нет — Далила и правда смеётся, звонко, ручьём прохладным в зной журча, а ветер снова несёт его Ардету, чтобы только он звук этот живительный не забывал. И Ардет благословляет её — её в первую очередь, её — с большим жаром, чем остальных. Рик на дирижабле салютует ему по-солдатски в ответ на его уже привычный жест и тут же смотрит на свою сияющую сестру. Это о нём она думала там, на вершине этой проклятой пирамиды перед самой смертью, знает Рик. Это о нём она думала тогда, на руинах Хамунаптры. Это его появления она так боялась тогда, в ту ночь у костра — так боялась и так ждала. Далила, пока ещё может видеть, глаза держит на чёрной фигуре Ардета, гарцующей на коне, улыбки с лица всё никак не в силах снять, чувствуя, как тучи в груди расступаются и как сердце её снова может дышать. Далила не знает, по-настоящему не знает, что это: любовь? Одержимость? Безумие? Всего лишь фантазии, тяга к образу, который навечно остался с ней? Далила не знает, а сердце Ардета бьётся у неё в ладони и губы его плавят ей обетное кольцо. — Зато, — весело говорит Далила, выпуская песок из глаз лишь когда Ардет исчезает в его пучине окончательно, — у тебя были самые сумасшедшие каникулы, которые вообще могли быть у ребёнка в твоём возрасте. — Чарли Браун сдохнет от зависти! — подтверждает Алекс, зажигаясь от предвкушения. — Алекс! — одёргивает его Эвелин. — Лила, — Рик смотрит на сестру укоризненно. Далила примирительно поднимает руки, цепляет Алекса подмышками и переносит его на бортовую скамью, чтобы они были наравне. — Похоже, я дурно на тебя влияю, — шепчет она Алексу тихо и низко, чтобы никто другой не мог разобрать. — Брехня, — Алекс беспечно машет рукой, но под суровым взглядом тётки выправляется, — в смысле, неправда. Да брось, тётя Лила. Для воспитания у меня есть мама с папой, а вы с дядей Джоном должны меня портить. В смысле, баловать. Далила снова смеётся, звонко и чисто, оглядываясь на Джонатана, который уже устал отбиваться от претензий Иззи на этот драгоценный алмаз, и думает, что они с Джонатаном только на это и годятся. — Только не вздумай говорить Чарли Брауну, что вы с дядей Джоном воскресили из мёртвых твою маму, — предупреждает Алекса Далила, крепко прижимая его к себе. — За кого ты меня принимаешь? — морщится Алекс, складывая руки у неё на плечах, цепляясь пальцами за пуховые волосы её. — За самого любимого из всех моих племянников, — отзывается Далила, голову свою по-птичьи склонив. — Я твой единственный племянник, — привычно отбивается Алекс, и тихая радость разливается у него по хрупкой мальчишеской груди. — В этом-то и суть.