Ах, I

— Ну, как на этот раз прошло ваше небольшое путешествие? — Ник легко забирает чемодан из рук Далилы, встречая её в порту, и приветственно, лучезарно Алексу улыбается, глядя на него сверху вниз. — Мы летали на дирижабле! — с восторгом рассказывает Алекс, отбивая Нику по широкой ладони своей с растопыренными пальцами. — Мы чуть не умерли! Ник, изменившись в лице, поднимает голову и тревожными глазами смотрит на Далилу, Рика с Эвелин и Джонатана. — Мы не умерли, — Рик говорит очевидное и зятю руку крепко пожимает. — Я умерла, — тихо замечает Эвелин, с трапа, наконец, на родную британскую землю сходя. Далила слабо локтем пихает её в бок. — Что? — оборачивается Эвелин, вопросительно на Далилу глядя. — Нику ведь всё равно всё известно. — Одно дело — ожившие мумии, а другое — племянник жены, который вместе со своим дядей вернул свою мать из мёртвых просто прочитав пару страниц в книжке, — приглушённо говорит Далила, переживая за способность Ника подобное принять. — Это не просто книжка, Далила, — зачинает Эвелин, уже готовая сесть на своего любимого конька, как Далила останавливается, процессию их растягивая вдоль пристани. — Что? — Эвелин застывает следом и оборачивается. — Алекс вернул тебя из мёртвых так же, как ты оживила Имхотепа, — медленно произносит Далила, на лице изображая работу мысли. Иви только вздыхает и за руку тянет её за собой. — А что, если ты в прошлой жизни была не только принцессой, но и ведьмой? — Никакой ведьмой я не была, — отмахивается Эвелин, под руку Далилу беря. — Откуда ты знаешь? — Далила не унимается. — Про принцессу ты тоже не знала, пока не побывала в Хамунаптре. Надо сказать Рику, чтобы он отвёз тебя в Салем. Может, там ты тоже что-нибудь вспомнишь. — Я рада, что в этот раз ты возвращаешься совсем другой, — говорит Эвелин, пока они неспешно плывут за Джонатаном и Риком впереди, а Ник, сжимая ладонь Алекса свободной рукой, внимательно и с интересом слушает его впечатления от благополучно завершившегося путешествия. — Это был удар ниже пояса, Иви, — отзывается Далила и пальцы левой руки сжимает, чтобы биение сердца Ардета под кожей своей ощутить сильнее. Оно по-прежнему билось там и останавливаться не желало. Оно по-прежнему говорило с ней и не хотело молчать. Далила с Ником, простившись с Риком и его семьёй, возвращаются домой, но Далила этого не чувствует. Далила не чувствует того радостного облегчения, светлой тоски, когда возвращаешься из путешествия в родные стены. Далила чувствует что-то совсем иное. — Далила, — зовёт её Ник из дверей, внося её вещи следом, — вы действительно едва не умерли? Далила слышит в его голосе неподдельное беспокойство и оборачивается, глазами мягко по лицу его фактурному проведя. Он и в правду бы горевал по ней — не как по деловому партнёру, но как по несостоявшейся жене. Далила кивает. — Это всегда нужно держать в голове, если в приглашении в Египет есть слово «мумия» или «зверь», — отвечает она, позволяет Нику снять с себя плащ и направляется в свой кабинет. Привыкла ли она к такому? Пожалуй, это случалось с ней не так часто, чтобы выдержка её стала железной. С ней, по крайней мере, это вообще случалось, в отличие от Ника. — Поговорим? — кричит Далила из кабинета, усаживаясь в своё любимое вольтеровское кресло за рабочим столом. Ник застывает в прихожей, держа в руках её плащ, пахнущий чужой, далёкой страной, пахнущий горячими песками, злым солнцем, горьким миндалём, сухим дроком, жирными душистыми маслами и приторной, терпкой сладостью. Так же, как и пахнет теперь она. — Даже не примешь ванну? — удивляется Ник. — После, — отмахивается Далила, настроенная сначала на дело. — Честно говоря, — голос Ника доносится из-за стены, пока он вешает плащи, Далилы и свой, — я и не надеялся, что ты вернёшься. Далила только вопросительно вскидывает брови, когда он появляется в дверях её кабинета. — Я вовсе не имею ввиду твою смерть, — спешит поправиться Ник и решительно шагает к её тяжёлому, дубовому столу с печатной машинкой в центре и ворохом книг по краям. Где-то там, в этом бедламе, стоят фотографии Далилы с Риком, с Алексом, с ними двумя и Эвелин, даже с Джонатаном — но только не с Ником. Особенно на этом столе было полно безделиц, что привозил ей Алекс из своих поездок с родителями — фигурки кошек, осколки древних городов, замурованный в цветную глазурь скарабей. Далила тянет пальцы свои по нутру левой ладони — и сердце под линиями жизни, судьбы, любви бьётся, бьётся, бьётся, а кольца обетные сплавом сдавливают ей палец. — Кажется, я догадываюсь, что ты имеешь ввиду, — Далила смотрит на Ника, опустившегося в кресле напротив. Он закидывает ногу на ногу, складывает длинные пальцы на колене, а Далила смотрит на его кольцо. Интересно, как свободно он может в нём дышать? — Это не было тайной, но мы никогда с тобой не говорили об этом, — начинает Ник, пшеничные кудри от глаз своих синих сдвинув назад, — по крайней мере, вслух. Но я знал, я читал об этом. Я это редактировал. Нику никогда не хотелось выдирать куски Далилы из текста целиком — там, где она обнажала своё сердце. У Ника на самом деле ни разу не поднялась на это рука. — И теперь я это увидел, — продолжает Ник, а Далила морщится. — У него есть имя, — напоминает она, кольца на левом безымянном вниз-вверх пальцем большим пересчитывая. — И довольно красивое, должен сказать, — соглашается Ник покорно, головой кивнув. — Когда я видел его только твоими глазами, я принимал это лишь за полу-правду. Ты была молода, очарована этим образом таинственного, мрачного незнакомца, который ворвался ночью в ваш лагерь с клинком наголо и пообещал смерть. Далила не возражает, молчанием своим подтверждая — всё так и было. Он пугал её и притягивал к себе одновременно. — Все эти годы я был уверен, что почти ничего из того, что ты писала, не соответствует истинному положению вещей, — продолжает Ник размеренно и спокойно, — он будто бы стал классическим лирическим героем, которого никогда не существовало на самом деле. Но потом я увидел его своими глазами, и каждое твоё слово показалось мне правдой. Я ощутил это, когда он пожал мне руку — сильно, уверенно, без лишней нарочитой агрессии. Но ещё больше говорили о нём его глаза. — И что же они говорили, Ник? — Далила склоняет голову, едва-едва, и смотрит на Ника как-то по-матерински, с сочувствием, будто бы он только что впервые обнаружил, что может падать и обдирать себе коленки. — Он должен быть на моём месте, — отвечает Ник, — он должен стоять рядом с тобой. Далила опускает глаза на свои бёдра, стянутые юбкой, скользит взглядом по кольцам со следами коррозии. — И при этом он обещал тебя беречь — обещал мне, Далила, — и поднимает их вновь. — Когда вышло так, что он действительно оказался рядом, за твоим плечом, я поразился этой гармонии, — Нику стоило бы ревновать, но он вместо этого он говорить начинает с одухотворением, — он, чёрный, как земля после обильного дождя, с песочной кожей, с этими метками на лице, похожий на дитя двух культур, и ты, белокурая, с молочной кожей, лёгкая, по-настоящему не принадлежащая почти никому, как небо. — Традиционно земля всегда принадлежала женщине, — возражает Далила, но особенно не сопротивляется. Ей нравится то, что говорит Ник. Ей нравится, как он это говорит. — Я знаю, — кивает Ник, — но я видел то, что видел. И это было красиво. Далила делает глубокий вдох и не знает, что ему ответить. Ей кажется, будто все слова будут ненужным оправданием, неприятной жалостью, бесполезной припаркой. — Это тебя ранило? — спрашивает она, брови над переносицей надламывая. — Нет, — просто отвечает Ник, вдруг улыбнувшись очень чисто, — ни сколько. По крайней мере не так, как полагалось. Ревнивым мужем я себя не почувствовал, ведь я никогда и не был твоим мужем по-настоящему. — О, Ник, — Далила бессильно опадает на спинку кресла и смотрит на Ника с сожалением, с острым раскаянием. — Я разрушила твою жизнь? — Брось, — Ник поднимается из кресла и подходит к столику с калейдоскопом графинов и стаканов, — выпьешь? — Воды, — просит Далила. Ник гремит резным стеклом, наливает себе виски, Далиле — воды, и возвращается в прежнее положение. — Мы ведь договорились с тобой с самого начала, — продолжает Ник, делая небольшой глоток, чтобы смочить горло, — и я принял правила игры. Правда, поначалу я действительно надеялся, что смогу затмить это твоё воспоминание. Но я очень быстро понял, что мне этого не удастся — ты пришла к алтарю с красными от слёз глазами. — Я знала, что ты заметил, — признаётся Далила, резной стакан медленно покручивая по столу, — но так и не сказала тебе, что плакала не из-за тебя. Не из-за того, что это ты, понимаешь? Рик тогда был счастливо женат, Иви забеременела, и я чувствовала себя одиноко, потому что больше не могла быть в такой тесной связи с братом, как прежде. Я тосковала по нему, и замужество казалось мне единственным способом хоть как-то с этим справиться. Я тоже надеялась, что у нас получится что-то создать — мы ведь хорошо ладили во время учёбы, но… — У нас получилось, Далила, — возражает Рик, руку простирая к стеллажу, где на полке грудились их совместные труды. — Получилось, — кивает Далила, но безрадостно, — но не то, на что мы оба рассчитывали. — Это больше не важно, — оживлённо говорит Ник, — это всё теперь в прошлом. Важно лишь, что мы можем сделать с этим сейчас. Я думаю, ты согласишься со мной — так дальше продолжаться не может. И поэтому я предлагаю тебе выход.

***

— Я хочу поехать, Рик, — говорит Далила, сидя на кровати в своей гостевой комнате у брата в доме. — Опять? — Рик ходит по комнате её маятником, беспокойно разрезая ковёр своими огромными шагами. — Мы едва выбрались оттуда живыми! — Я не собираюсь лезть в мёртвые города и красть оттуда сокровища, — уговаривает она брата, скорчив гримасу, — и уж тем более — читать всякие книжки, чтобы разбудить мумию. — Нет, — соглашается Рик, наконец, остановившись и уперев руки свои в бока, — но ты собираешься отправиться чёрт знает куда, в самое сердце чёртовой пустыни, которую ты ненавидишь! Ты ведь даже не знаешь, где его искать! — Очевидно, рядом с мёртвым городом, — осекается Далила, тяжело выдохнув, — или ожившей мумией. Рик резко и в порыве воздевает руки к небу, а после бессильно опускает их, как плети. Он тяжело вздыхает, внимательно на Далилу глядя. Она и в правду вернулась совсем другой. Далила из Египта, который проклинала так часто, вернулась живой. По-настоящему живой. Рик видел это в её глазах, в её теле, слышал это в её голосе. Ничего общего с той Далилой, что вернулась домой девять лет назад, эта Далила не имела. — Ты ничего не знаешь о нём, Лил, — Рик, согнувшись, как-то сдуваясь, опускается на подлокотник кресла у большого рабочего стола, — совсем ничего. — Три вещи мне точно известны, — возражает Далила и принимается перечислять, — он — меджай, верит в Аллаха, и он оставил тебя умирать в пустыне. — Что он сделал? — удивляется Рик, морщась. — Оставил тебя умирать в пустыне, — повторяет Далила покорно, так к этому на самом деле не относясь. — Тогда в Хамунаптре? — уточняет Рик и Далила кивает. — И тебе это не понравилось, а, маленькая Лила? Далила сжимает челюсть так, что углы её становятся ножами, и исподлобья взгляд брату посылает. Рик делает глубокий вдох, выпрямляется, ладонь протягивая по бедру, и становится серьёзным. — Я знал, — просто говорит он сестре, и она удивлённо подаётся вперёд. — Знал? — Я видел какие-то чёрные фигуры на скале, когда уходил из Хамунаптры, — вспоминает Рик без всякой светлой тоски по тому времени, — я не был уверен в том, что это был именно он, но потом всё сошлось. Я был угрозой его долгу — так он считал. Так что удивляться нечему, маленькая Лила. — Но, Рик, — не понимает Далила, из позы лягушки вылезая и подбираясь к краю постели, — ты ведь был один, без оружия, посреди пустыни… — Я помню, Лил, — Рик тянет улыбку, но безрадостную, — я понимаю, о чём ты думаешь. Но на войне всегда есть свои правила. — Разве тогда была его война? — Далила пытается, изо всех сил пытается, но никак не может понять, ведь когда дело касается того, кого она любит, всё предстаёт перед в ней в самом мрачном свете. — Разве ты ещё не поняла? — Рик подаётся вперёд, на мгновение переносясь туда, в детство, где Далиле три, четыре, пять, она смотрит на него, как на солнце, сильно задрав голову, так, что он видит два тёмных кружка её ноздрей, и слушает с упоением всё, что он станет ей говорить. — Каждый день для него война. Далила опускает голову на свою левую ладонь, всегда горячую теперь, закалённую. Колец на пальце больше нет, но все линии на нутре её спутаны, сплавлены в одну, которая простирается теперь за пределы её ладони и тянется куда-то вдаль. — А ты так и не научилась на ней спать, маленькая Лила, — продолжает Рик, протягивает ладонь и неловко сестру по голове гладит. Далила поднимает глаза, настойчивые, решительные, но в замешательстве. — Хочешь сказать, ты понимаешь этот его поступок? — спрашивает она как-то глухо. — Как солдат — понимаю, — кивает Рик и взгляд его падает на собственную помеченную ладонь. Быть может, как меджай? — Знаешь, я до сих пор не простила Бена и Эвелин за то, что они оставили тебя в Каире, — признаётся Далила брату, — я благодарна им за всё, что они сделали для меня, но где-то очень глубоко я всё ещё на них злюсь. Я бы предпочла остаться там, с тобой, чем ехать с ними. — Я бы этого не хотел, — Рик делает признание следующим по очереди. Далила ломает у переносицы брови, глядя на брата в недоумении. Рик поднимается, кресло разворачивает, придвигает его ближе к кровати и садится, локти упирая в колени, вперёд к сестре подавшись. — Они дали тебе всё, что хотели дать тебе наши родители, — произносит Рик, глаза сестры в свои ловя, — дом, семью, образование, наследство. Они дали тебе лучшую жизнь — лучше той, что ожидала тебя, останься ты со мной в приюте. Ты знаешь, я бы сделал всё, чтобы ты ни в чём не нуждалась, но сколько бы времени и сил на это ушло? Ты и без того многое пережила, Лил. Я никогда не забуду, как они меня оставили, но я благодарен им за то, что они забрали тебя. Им обоим. Далила опускается на край постели, тянет ладони свои к брату и прижимается к ним лбом, едва протягиваясь в теле. Рик наклоняется, касается носом её душистых пуховых волос и опускает на них тёплый поцелуй. — Я боюсь, что это навсегда останется между нами, Рик, — произносит Далила, выпрямляясь, но рук братниных не выпуская, — когда у нас и без того достаточно препятствий: разные боги, культуры, взгляды на мир. — Думаешь, если ему однажды придётся выбирать между долгом и тобой, он выберет не то? — предлагает Рик. — Я думаю, оба выбора для него будут наполовину неправильными, — отвечает Далила, глаза устремив куда-то в небо в оконной дали, что сегодня весь день рыдало с воем, — я бы не хотела, чтобы он предавал свой долг — и он его не предал, когда оставил тебя умирать. И теперь я не могу это принять. Но я бы также не хотела, чтобы он предавал меня, если однажды ему придётся выбирать. Это слишком сложно для меня, Рик. — Бен и Эвелин оставили меня, — напоминает ей Рик, — но ты их любишь. Далила смотрит брату в глаза, тяжело, устало, и голову по-птичьи склоняет. — Ты боишься, что однажды ему придётся выбирать, — продолжает Рик, — но что, если выбор уже сделан? И он наполовину правильный. Далила руки свои у брата забирает, колени к груди подтягивает и подбородок на них опускает, обнимая себя за ноги. Наполовину правильный — но для кого? — Ты не хочешь, чтобы я уезжала, потому что боишься, что однажды встретишь меня не такой, какой я была, а такой, какой я стала? — спрашивает Далила, брату в глаза мягко, не нападая смотря. Рик выдыхает так, будто Далила со всей своей силы ударила ему под дых. Он опускает глаза куда-то на пол и цепляется ими за ковровый узор. Если Далила уедет, Рика не будет рядом, когда она станет женой, матерью — женщиной, обретшей всю свою истинную силу. Если Далила уедет, Рика не будет рядом. — Ты была девчонкой, когда мы расстались, — глухо, задавленно говорит Рик, головы не поднимая, — и стала молодой женщиной, когда мы встретились снова. Я не видел, как ты росла, как ты взрослела. Я мог только гадать об этом по твоим письмам. — Я буду тебе писать, — обещает Далила, пальцы брату на повинную голову опуская. — Но куда писать мне? — Рик поднимает расколотые глаза, такие тоскливые и болезненные, как и тогда, когда Далиле было десять лет. — В самое сердце пустыни? — Ты прав, — говорит Далила, — я ничего о нём не знаю: как он живёт, где и с кем. Быть может, не всё так плохо, как нам кажется. Я не уезжаю навсегда, Рик. Я уезжаю, чтобы узнать. Просто попробовать. Я провела девять пустых лет в своих фантазиях, ожидая какого-то непонятного чуда, боясь неизвестно чего. Я не хочу терять ещё девять. Алекс к этому времени пойдёт в колледж, а я так и буду думать, что было бы, если? Египет никогда не был для нас чужим, Рик, ни для тебя, ни для меня. Я всегда могу вернуться в Каир или же сюда, в Англию. Я больше не маленькая Лила, Рик. Тебе больше не нужно меня опекать. Рик смотрит на сестру долго, протяжно и улыбается, тихо, совсем беззвучно, одними только губами. Она больше не маленькая Лила, но это совсем не так. Это — истина лишь наполовину. — Я знаю, — соглашается он, глазами влажно заблестев, — но я не могу перестать. И не уверен, что когда-нибудь смогу. — Я знаю, — Далила мягко кивает, — просто помни, что мне больше не десять. Я могу принимать решения и нести за них ответственность. А если что-то пойдёт не так — ты научил меня стрелять, Бен — обращаться с кнутом. А ещё я знаю, как добраться до тебя пятьюдесятью разными способами. Рик улыбается — на этот раз широко, обнажая зубы, и крючком указательного пальца цепляет Далилу за нос. — Когда я говорил про выбор, — произносит он, — я не имел ввиду его. Далила открывает рот, чтобы возразить, и осекается, полную грудь воздуха набрав. — Нет, имел, — всё-таки упирается она, — я ясно помню твои слова. — Скажем так: я имел ввиду не только его, — увиливает Рик. Далила, за хвост пойманная, ядовито щурится и качает головой. — Значит, с Ником всё? — спрашивает Рик следом. Далила показывает ему пустую левую ладонь, будто бы он не видел её в тот вечер, когда она явилась к нему с вещами, но не со всеми — лишь с теми, которые могли понадобиться ей в пустыне. — Как он это принял? — Не поверишь, но он предложил мне такой исход прежде, чем это успела сделать я, — говорит Далила, наконец камней в своём теле не чувствуя, не чувствуя тягот и сосущих пустот. — Я и в самом деле жалею, что не смогла его полюбить как мужчину. — Что насчёт вашего дела? — Рик глубже усаживается в кресло, вспоминая тот самый день, когда сестру он повёл под венец. Её глаза были красными, опухшими, а вместо лица была бледная, непроницаемая маска. Рик был против, Рик едва не запер её дома, лишь бы она не совершала этой глупости. Рик видел — Далила не любит своего жениха, Далила не хочет быть с ним истинно связанной. Но Далила, в отличие от брата, не видела больше ничего, кроме тоски в сердце и этого единственного выхода из неё. Рик перед самым алтарём Ника предупредил — если сестра его хоть одну слезу прольёт в этом браке из-за него, то ему лучше сразу просить политического убежища в самой далёкой стране. Но Ник только пожал плечами — не ради слёз Далилы он её под своё имя брал. Первое время тяжело было всем, когда приходилось делать вид, что они — одна большая семья. Далила плакала, но от Рика скрывала это так тщательно, как только могла. Ник вместе с её слезами носил тяжесть и на своём сердце. Легче стало, когда всё притворство ушло, когда они честно признались друг другу — задуманного не выйдет, а жить на витрине им никогда не шло. И тогда совместные ужины проходили быстрее, с каждым разом всё теплее и веселее, и Рик перестал смотреть на фальшивого мужа своей сестры, как на врага. — Ник все эти годы сохранял все мои черновики, а пока мы были в Египте, он собрал их в сборники и даже отнёс в редакцию, представляешь? — загорается Далила, ноги под себя подбирая и на кровати ёрзая. — Он и правда хороший парень, — соглашается Рик, за столько лет уже успев к нему проникнуться и даже — найти для него благодарность за то, что был для сестры его спасательным кругом. — Мы договорились, что прекратим нашу совместную деятельность под его именем, — продолжает Далила, — и Ник предложил мне издаваться под моим собственным, а он станет моим литературным агентом. Все права на уже изданные книги останутся у меня, а он попробует писать сам. Если не получится — вернётся в журналистику. Кстати, он согласился проводить меня в Египет и даже хочет остаться там. Рик улыбается, широко и притворно, а после меняется в лице. — Нет, — просто отрезает он и из кресла поднимается, стол тяжёлый обходя, замирая у его ширины. — Что значит «нет»? — удивлённо кривится Далила, глазами брату за спину удаляющуюся цепляясь. — «Нет» значит «нет», — повторяет Рик, суровость тона не изменяя, — я отвезу тебя. — О, Рик! — восклицает Далила, взмахивая руками. — Мы обсуждали это минуту назад! У тебя есть собственная семья, о которой тебе нужно заботиться, а я смогу позаботиться о себе сама! К тому же, мы с Ником были вместе восемь лет, он сможет меня защитить. Кстати, это он учил меня сражаться на мечах. Рик молча и обличительно наставляет указательный палец на слабый след, оставшийся у Далилы на губе после того знаменательного вечера, когда мумия пробудилась второй раз. — О, перестань! — Далила даже не тянет руку к прошлому увечью. — Это не значит, что он ни на что не годен, просто мечи — это не моё. И тогда была экстренная ситуация, мы с Иви были вдвоём и надо было как-то защитить Алекса… — Одно дело — махать мечами дома, другое — ехать с тобой в пустыню, где одни мумии и пигмеи, — продолжает упрямиться Рик. — Ник даже не знает этих мест! — Но я знаю, — Далила под стать брату и сдаваться не желает, — ему всего-то нужно меня сопроводить, только и всего. К тому же, если я права, он узнает о моём прибытии, как только я ступлю в Александрию. — Но если ты ошибаешься, маленькая Лила? Что тогда? Они смотрят друг другу в глаза прямо и напряжённо, они видят там сотни противоречий: желание, уверенность, страх, беспокойство — и всё это сразу, всё это — в сердцах и душах обоих. Рик меньше всего хочет, чтобы Далила снова мучилась и страдала, но от мысли, что она среди этих песков будет одна — будет без него, ему становится страшно. Далиле же меньше всего хочется ошибиться. Она опускает глаза на свою левую ладонь, ничем не примечательную для кого-то, но такую путеводную теперь для неё. Она собирается ответить, но в дверь раздаётся стук. Они с Риком не успевают ответить, как дверь распахивается и внутрь разорванными бусами вкатываются Алекс, Джонатан и Эвелин. — Тётя Лила! — Алекс влетает маленьким вихрем, путаясь у матери под ногами. — Тебе принесли посылку! — А тебя послали глашатаем? — улыбается Далила и тянет Алекса за ткань рубашки к себе, пальцами щекотливо перебирая его рёбра. Алекс смеётся, вьётся её кнутом, домашние мягкие туфли скидывает и ложится поперёк её скрещенных ног. — Вы несли её втроём? — Рик вопросительно, со скрытой шпилькой кивает на продолговатую коробку у Эвелин в руках — лёгкую, судя по её расслабленным рукам. — Нет, мы просто встретились с Иви по дороге, — Джонатан принимается взбивать воздух ладонью, приехавший к ним на выходные. — По дороге куда? — продолжает спрашивает Рик, пока Иви кладёт посылку Далиле на кровать. Далила ей улыбается, ловит её кисть в свои свободные пальцы и коротко, благодарно прижимает её к своей щеке. Эвелин слабо шевелит пальцами в её хватке и улыбается ей в ответ. — В библиотеку, — отзывается Джонатан вслед за переставшим хохотать Алексом. — Будто мы не слышали этого шуршания за дверью, — протягивает Далила, на Рика озорно смотря. — Какого шуршания? Иви, у вас что, завелись мыши? Далила, ты позволишь, я прилягу? — Джонатан продолжает быть невозмутимым и растягивается на боку в постели Далилы, когда она со смешком позволительно машет ему рукой. — Определённо завелись, Джонатан, — отзывается Эвелин, усаживаясь в кресло, сдвинутое Риком. Джонатан в ответ лишь оскорблённо закатывает глаза, тут же переводя их, любопытные, на загадочную коробку. — Почему её прислали на наш адрес? — спрашивает Алекс, устраиваясь у Далилы за спиной, обвивая её руками. — Похоже, это единственный адрес, который был известен отправителю, — бормочет Далила, одной ладонью похлопывая Алекса по его сложенным рукам, а второй проводя по витиеватому имени своему, скоплению штемпелей и марок. Родину этой посылки они все опознают быстро, как и возможного её отправителя, но молчат. Только Алекс, догадываясь не о многом, лишь нетерпеливо ждёт, когда тётка его посылку откроет. Рик, прижавшись к столу копчиком рядом с Иви, протягивает сестре нож для резки бумаги. Далила разрезает и снимает всё, что прячет от неё присланное, и со странным предчувствием коробку раскрывает. И со дна на неё глядит самая чёрная, самая звёздная, самая глубокая ночь. Вся коробка заполнена темнотой, тонкой, местами прозрачной и приятной наощупь, расшитой бисером и витыми узорами, поверх — тускло блестят в янтарном свете комнаты ряды монет и тонкие цепочки. А в самом центре этой густой чёрной ночи лежит маленький, абсолютно белый прямоугольник бумаги с изящной арабской вязью в самом его центре. Далила замирает, глубоко дыша, не решась коснуться ни ночи, ни прямоугольника дня. Алекс на тётку внимательно глядит, пытаясь собрать всё, что им с дядей Джонатаном удалось услышать за этой непроницаемой дверью, воедино, и связать это посылкой и тёткиным трепетом. Джонатан смотрит только на блеск внутри, но рук, вопреки обычаю, не тянет — лишь ждёт, когда Далила вытащит сокровища эти на божий свет. — Давай же, тётя Лила, — шепчет Алекс ей на ухо ободряюще, пока Рик, рядом с Эвелин на подлокотник садясь, точно так же поддерживает её глазами, — что там написано? Ты понимаешь? Далила протягивает свои дрогнувшие пальцы к записке и подносит её к глазам. Как может она этого не понять? Пять простых слов на английском — вереница линий и точек на арабском. Простая просьба, искренняя, сердечная — и больше ничего. Ни пышных слов, ни витиеватых фраз, никаких ухищрений — единственная просьба, которую Далила обязательно выполнит. Единственная просьба, которую Далила выполняет до сих пор. — Понимаю, — кивает Далила. — Что там? — спрашивают Алекс и Джонатан в один голос, но Далила им не отвечает — только смотрит на брата и уверенно говорит: — Я не ошибаюсь. Иви поднимает на мужа глаза, улавливая его говорящий взгляд. Она поднимается из кресла, отходит к шкафу у кровати, распахивает его и откуда-то из недр выуживает чёрную стопку ткани с серебряным отблеском. — Он был в этом в тот вечер, помнишь? — спрашивает Эвелин, Далиле сложенную ткань протягивая. — Сбросил, когда началась драка, а потом не забрал. Не знаю, нарочно или нет, но я решила сохранить. Далила откладывает послание, разворачивает чёрную стопку и обнаруживает в руках своих чёрный, расшитый серебром плащ Ардета, в котором она впервые увидела его тогда, девять лет спустя. Она расстилает его рядом с посылкой, пальцами выглаживая серебряный узор и улыбается, спокойно и тихо. Они никогда этого не обсуждали, никогда даже не обращали на это пристальных глаз из уважения к теням Далилы. Об её тяготах знали все — даже Джонатан, и все понимали её стремления. Однако, все они слабо верили, что притяжение Далилы взаимно, и молчали ещё и поэтому — чтобы не бередить. Тот полёт на дирижабле многое изменил — и для Далилы в том числе. Тот жест Ардета незамеченным не остался даже в такой напряжённый момент, когда Эвелин держалась в воздухе на одной лишь мужниной любви. Как и то, с какой свободой, легкостью и уверенностью Далила прижалась к его груди тогда — в порыве, в облегчении, но выверенно, будто делала так всегда. Именно в тот момент, когда, казалось бы, никому не должно быть до этого дела, все вдруг резко раскрыли глаза и увидели. Увидели, как правильно было это единение, короткое, мимолётное, почти неловкое — как естественно было оно. С Ником подобного за все восемь лет они не видели никогда. — Значит, ты уезжаешь? — глухо говорит Алекс, сразу потускнев. Он расцепляет свои руки и сползает на постель с Далилой рядом. Джонатан протягивает свою руку и мягко гладит его по ссутулившейся спине. Далила оборачивается и мягко племяннику кивает. — Ты уезжаешь к тому черному человеку? К Ардету Бею? Алекс помнит тот вечер, когда впервые увидел его — высокого и абсолютно чёрного, пробравшегося в их дом бесшумно, тайно, незаметно. Его мать незнакомца тут же узнала, назвав по имени, как и его тётка — но имя его осталось ей непроизнесённым. Потом всё закрутилось, как на каруселях, только страшных, со звоном мечей и кровью — вовсе не для детей. И когда они втроём отправились на поиски отца, Алекс, за ладонь тётки цепляясь, пристально на Ардета глядел снизу, читая иероглифы у него на лбу. Далила только молча за руку его дёрнула, пытаясь любопытство племянника унять, но тщетно. Ардет был частью Египта, его загадок и тайн — всего того, что Алекс так любил. Потом, по дороге к музею, Алекс, сидя между Далилой и Джонатаном на заднем сиденье, слушал тихий тёткин рассказ о том, кто сидит сейчас рядом с его отцом. О том, кто так немилосердно его напугал приближением Апокалипсиса. Далила говорила шёпотом, наматывала Алексу паутинку на кулак, чтобы пальцы его занемели от плена, а сама то и дело глазами к переднему сиденью диагональю пробиралась. Алекс видел, но значения этому не придавал — его кулачок был в паутине, запястье — в смертельном браслете Анубиса, а мама — в руках у чужих людей. Далила молча продолжает на Алекса смотреть, и он может прочесть ответ в её глазах. Его маленькое сердечко начинает птичкой биться в груди и недоумение заполняет его целиком. Как она может уехать к этому чёрному человеку, когда у неё есть дядя Ник? Как она может уехать к нему, если здесь её дом, если здесь все они, её семья? Как она может? — Но как же дядя Ник? — не понимает Алекс, большими, треснувшими глазами на тётку глядя. — Ты больше не любишь его? Далила с тяжёлым вздохом Алекса одной рукой обнимает и с трудом пересаживает его к себе на скрещенные ноги, обвивая кольцом рук. — Я люблю его, — аккуратно говорит Далила, — но не как твоя мама любит твоего папу. Я люблю его, как люблю твоего дядю Джона — как хорошего и верного друга. Ник поедет со мной, чтобы меня проводить. Он будет тебе писать, если хочешь. — А ты? — Алекс убирает её пуховый локон от лица и по-детски твёрдо гладит ей мягкую щёку. — Обязательно, — Далила приподнимает колени, чтобы Алекс смог подпрыгнуть. — Но ты не можешь уехать, — принимается канючить Алекс. — Почему? — искренне не понимает Далила, брови над переносицей сломав. — Ты самая любимая из всех моих тёть, — говорит Алекс вещи совсем очевидные. — Я — твоя единственная тётя, — улыбается Далила, солнце племяннику в губах растянутых принося. — В этом-то и суть. Далила со вздохом прижимает его пшеничную голову к себе и аккуратно раскачивает его, будто пытается убаюкать. — На самом деле, Алекс прав, — подаёт голос Джонатан, — ты не можешь ехать. Далила только вопросительно вскидывает брови. — У нас с тобой был уговор! — горячо напоминает ей Джонатан. — Никакого Египта, помнишь? Неужели ты собираешься его нарушить? Далила только тихо и грудно смеётся. — Если я предложу тебе отступные, ты забудешь об этом? — предлагает она. — Договоримся, — соглашается Джонатан, примирительно руки подняв. — Алекс, — тихо зовёт Далила, и Алекс отзывается мычанием, — посмотри на меня. Алекс отрывает голову от её плеча и с горьким вызовом смотрит ей в глаза. — Я тебя не бросаю, — говорит Далила, — ни тебя, ни твоих родителей, ни твоего дядю Джона. В конце концов, у нас с ним был уговор. Я буду писать, буду приезжать — на каждый твой день рождения, я тебе обещаю. Мне грустно оставлять вас — ведь вы единственное, что у меня есть, но мне очень нужно поехать туда, Алекс. Это очень важно для меня, понимаешь? Алекс обнимает Далилу за шею и оборачивается на черноту ночи, расползшуюся по её постели. Они улетали из Египта на огромном дирижабле, а Далила смотрела на удаляющиеся пески и светилась, журчала своим хрустальным светом, сверкала своими ожившими глазами. Они улетали из Египта, но Алексу казалось, его тётя Лила остаётся там. С тем, кто смотрит на неё с земли, как простой человек смотрит на небесное божество. — Ты любишь этого чёрного человека, да? — спрашивает Алекс, возвращая ей взгляд. Далила кивает, приглаживая его растрёпанные волосы. — Он разрешит тебе приезжать к нам? — Единственный человек, который может мне хоть что-нибудь запретить, это твой отец, — отвечает Далила. — И ты его не послушаешь, — с уверенностью произносит Алекс. — И я его не послушаю, — соглашается Далила с улыбкой и крепко прижимает Алекса к себе. Она прижимается к нему щекой и смотрит на Джонатана, растянувшегося у её подушек. — Я буду ужасно скучать по тебе, Джонатан, — тихо произносит Далила, протягивая к нему ладонь. Джонатан бережно сжимает её пальцы и мягко, как джентльмен, опускает на них свои сухие губы. — И я буду скучать, Далила, — тоскливо улыбается он. — Мне будет не хватать нашего покера по пятницам, но, похоже, ты действительно нашла что-то гораздо лучше, чем ожившие мумии. Далила с тёплой улыбкой согласно кивает ему головой и переводит взгляд на брата. Рик смотрит на неё долго, неотрывно, уже начиная с ней прощаться. Его маленькая Лила снова едет в Египет. Его маленькая Лила хочет, наконец, научиться спать на войне.