Теория вероятностей и письма мертвым

Сенку разбирал старые бумаги. Блокноты, оставленные в лаборатории, записки на клочках ткани, даже фантики от шоколада — Ген был тем ещё хронистом абсурда. Он писал всё и везде, лишь бы не забыть и не скучать. И всё это раньше казалось просто мусором. Шутки, подколы, загадки, ребусы и «угадай кто я». Но теперь — каждая бумажка горела в пальцах. Каждая могла быть тем самым последним, что он оставил. И Сенку искал не формулу. Он искал — след. И нашёл. Тонкий, почти стёршийся лист с заголовком, выведенным криво и небрежно, как будто писал на весу: «Если вдруг меня не станет, а ты снова один — открой это. Но не раньше, понял? Не раньше, Сенку.» Он застыл. Он не верил. Он… почувствовал, как что-то в груди сжалось, как будто пальцы пробили рёбра. Это был почерк Гена. Без сомнений. Стиль — слишком театральный, чтобы быть чужим. И слишком личный, чтобы быть просто игрой. Он не стал разворачивать сразу. Он смотрел на конверт минуту. Вторую. Он ждал, что бумага начнёт дымиться, шептать, что-то сделать, что угодно, чтобы доказать — это не игра. Но бумага молчала. А он не мог дышать. Он открыл. Аккуратно. Как будто боялся порезаться. Текст внутри был короткий. Больно короткий. --- Привет, Сенку. Если ты читаешь это — вероятно, ты спас мир. Или почти. Или провалил. (Надеюсь, всё-таки не провалил — мы же не такие, верно?) Но если ты читаешь это, и я — всё ещё камень, знай: я тебя знал. Я тебя считал. И знал, что ты будешь пытаться. До последнего. Даже если будет поздно. Даже если смысла не останется. Я не знаю, почему это случится. Но если случится… не пытайся спасти то, чего нет. Потому что иногда даже наука не обязана побеждать. Иногда ты просто… человек. И этого достаточно. Я был рад, что был рядом. До самого конца. Твоего или своего — какая, чёрт возьми, разница? P.S. Если ты всё-таки оживишь меня — дай воды. И кофе. Очень много кофе. И фейерверк. Обязательно. — Ген --- Он перечитывал письмо ещё и ещё. Он не верил. Он верил. Он не мог понять, где заканчивается правда, а где начинается самообман. «Не пытайся спасти то, чего нет.» Это был не упрёк. Не насмешка. Это была… просьба. Просьба того, кто всегда всё знал наперёд. Даже цену. Сенку не заплакал. Он не был тем, кто плачет. Но когда бумага чуть дрогнула в его пальцах — ветер ли это был, дрожь ли — он не стал выяснять. Он просто остался сидеть. Смотреть. И впервые за семь лет он не думал о решении. Он думал о голосе, который больше не услышит. О смехе, который не высчитаешь по формулам. О человеке, которого не воскресить. И только одно он прошептал в пустоту: — Я бы всё равно попробовал. Даже если бы знал.