Часть 4

Вечером он снова вошел в комнату, куда меня заперли после кабинета. Комнату с кроватью, тумбочкой и зарешеченным окном. В руках он держал стеклянный стакан с водой и маленькую таблетку. —От головы, — коротко бросил он, протягивая мне. Я смотрела на него в полном недоумении, не двигаясь. —Это что, яд? — прошептала я. Он хмыкнул. —Если бы я хотел тебя убить, я бы не стал тратить время на таблетки. — Он положил ее на тумбочку и поставил стакан. — Выпей. Ты мне не нужна больной. И снова ушел. Я смотрела на маленькую белую таблетку, как на сложнейшую загадку. Ненавидеть его было легко. Бояться – еще легче. Но как понять эти всплески странной, мимолетной… заботы? Было ли это просто заботой о своем имуществе? Прошли дни. Неделя. Он приходил каждый день. Иногда, чтобы бросить пару колкостей: «Ну что, игрушка, не надоело еще смотреть в стену?». Иногда – молча оставлял еду. Как-то раз принес книгу. Ту самую, что валялась у него на столе в кабинете. Бросил на кровать без комментариев и ушел. Я начала ловить себя на том, что прислушиваюсь к его шагам. К тому, как он ходит по дому. Нетерпеливо и громко – значит, в дурном настроении. Тихо и задумчиво – возможно, сегодня он не будет меня мучить. Однажды ночью я не могла уснуть. В голове крутились мысли о доме, об отце, о той жизни, что осталась за стенами этой тюрьмы. Из-за двери послышались звуки – приглушенные крики, звон бьющегося стекла. Потом – оглушительная тишина. Потом дверь в мою комнату распахнулась. В проеме стоял Драко. Он был без пиджака, рубашка расстегнута, волосы растрепаны. В руке он сжимал стакан с темной жидкостью. От него пахло алкоголем и яростью. —Спишь? — его голос был хриплым. Я молча покачала головой, подтянув одеяло к подбородку. Он вошел и опустился в кресло в углу комнаты, тяжело выдохнув. —Настырный ты… экземпляр, — произнес он, глядя в потолок. — Должен был сломаться в первый же день. А ты… смотришь на меня своими большими глазами. Как будто ждешь, что во мне есть что-то человеческое. Он резко поднялся и подошел к кровати. Я замерла. Но он не стал угрожать. Он просто сел на край, опустив голову на руки. —Он все продал, — прошептал он так тихо, что я едва расслышала. — Все, что строил мой отец. Распродал по клочкам. А теперь его упекли в казенную клинику, и я… я остался здесь один. С разваливающимся домом и с тобой. Я не знала, что сказать. Кто «он»? Его отец? В его голосе была неподдельная, сырая боль. Та, которую не сыграть. — Почему вы не отпустите меня? — выдохнула я, сама удивляясь своей смелости. — Если все кончено.. Он медленно поднял на меня взгляд. В его серых глазах бушевала буря – гнев, отчаяние, одиночество. —Потому что ты – единственное, что у меня осталось, — его голос сорвался. — Единственное, что я не потерял. Единственное, что действительно реально в этом аду.