Глава третья. Кровать

Новый хозяин, кажется, был довольно неплохим. Крисания сначала подумала: «Хорошим», но затем испугалась этого слова. Слишком смело. Слишком отдаёт надеждой. Вообще-то прежних хозяев она не помнила — разве что лицо женщины из борделя: никак не могла выкинуть из головы эту её злобную ухмылку. Но, как только приятный дурман успокоительного зелья исчез, Крисания ощутила безбрежную, поглощающую боль. И она знала: боль эта — от них, от прежних хозяев. Особенно — от первого, которого она даже не пыталась вспомнить, иначе сердце, наверное, разорвалось бы на части, а тело совсем заледенело. Даже просто думать о возможности вспомнить его было… непереносимо. Крисания помотала головой, попыталась сосредоточиться на белом лебеде из мрамора — такой красивый фонтан. Но будто когда-то она уже гуляла в саду с фонтанами… «Нет. Не надо. Нельзя… и почему он лишил меня зелья?» Зелье позволяло забыться, делало боль почти неощутимой. С зельем она могла жить… хотя вряд ли это можно было назвать жизнью. Скорее — существованием. Губы Крисании тронула горькая усмешка: «О жизни я и не знаю ничего… да и стоит ли знать?» «Новый альфа очень хороший — он даже пометил нас», — произнесла где-то в голове омега. Крисания не хотела её слушать. Она иногда разглядывала свою метку — небольшую, золотистую, приятно пахнущую хозяином. Корица, гроза, пепел. Крисания никогда раньше не слышала такого будоражащего аромата. Она не помнила лиц тех, кто брал её до него, но была уверена, что никто не пах так вкусно. И всё же, в отличие от омеги, наслаждавшейся меткой, Крисания при виде неё ощущала тоску и бессилие. Да… новый хозяин сильно отличался от других. Почему-то, после тех первых дней, совсем не трогал Крисанию, ни к чему не принуждал и не бил. Что было ещё более странным: он позволил ей гулять по замку и даже по саду, не стал возражать против того, что она спит на полу (лишённую зелий Крисанию кровать пугала, от кровати несло чем-то кислым, отвратительным, она точно вся пропахла мерзостью и страхом), даже дал новые одеяла. И то, что он сделал с лилиями… «Я могу лишить лилии запаха с помощью магии. Тогда тут будет приятнее находиться». Так странно. Наверное, он давно собирался лишить лилии запаха — сказал же, для него их аромат тоже слишком тяжёлый и сладкий, — вот и воспользовался случаем, однако… Крисания чувствовала что-то давно забытое, тёплое в самом сердце. И боялась этого ощущения. «Альфам нельзя доверять, — напоминала она себе. — Альфы не хотят правды. Только обожания, послушания, фальшивой похоти. Он кажется другим, но он может просто играть — забавы ради». Впрочем, даже если доброта хозяина была только непонятной игрой, Крисания решила пользоваться её плодами, пока могла. Что ещё ей оставалось? Она старалась как можно больше времени проводить в саду — под тёплыми солнечными лучами. Касалась руками травы, а порой так смелела, что даже разувалась, чувствуя себя почти свободной. Трава покалывала голые ступни — очень приятно. Ещё Крисания любила сидеть на скамье, гладя кота, имени которого не знала. Жаль, кот не умел говорить — Крисания с удовольствием пообщалась бы с ним. Она чувствовала себя такой дикаркой — не знала, кто она и откуда, да и боялась узнать, — но у неё были мысли, она делала наблюдения, и так хотелось обсудить всё это с кем-нибудь… Крисания, конечно, и без того пересказывала всё коту… «Сегодня в сад опять прилетели три голубя, один значительно толще остальных, почему-то он меня немного пугает». «Камни, из которых сложена стена с окном в моей комнате тёмно-серые, но пара камешков выделяются — они бледно-серые». «Из всех цветов красивее всех — те самые лилии. Но с ними так странно… притягивают, будто напоминают о чём-то дорогом, но когда я смотрю на них внимательнее, то всегда хочется плакать, и ощущение, что меня предали, что ничего уже не вернуть. Но я не могу не смотреть». «Есть всегда так трудно. Горло сжимается, рот наполняется кислой слюной. Но совсем не есть тоже нельзя. Вдруг хозяин заметит и начнёт кормить меня силой? Это хуже всего». …однако кот только мяукал в ответ, прижимался к Крисании тёплым боком, давал себя погладить. «Не ответит… зато не обидит — хороший». Вот и сейчас кот был с ней, тёрся о ноги Крисании, пока она вновь смотрела на лилии, водя пальцем по ладони. Сама не понимала толком, что хотела сделать. «Может, я умею рисовать? Но кто меня научил и зачем?» Ветер донёс до неё лёгкий запах хозяина, прежде чем она его увидела. Но Крисания уже знала — хозяин мог вот так появиться ненадолго в саду, постоять в отдалении и исчезнуть. Чаще всего он стоял со скрещёнными на груди руками, явно размышляя о чём-то. Поначалу, в первые такие визиты, его присутствие сильно давило — Крисания сразу чувствовала всю себя, такую хрупкую, беспомощную. Язык прилипал к нёбу, и она совершенно не понимала, что делать. Омега да и всё вбитое в Крисанию воспитание твердили: «Подойди к нему — лучше подползи на коленях, ублажи, убедись, что он тобой доволен. Он ведь твой хозяин, твой альфа». Но было что-то, в самом сердце, что сразу начинало болеть, стоило ей только подумать о таком… унижении. Да, когда эффект зелья исчез, это слово — почти забытое — пришло к ней и осталось, раной легло на сердце. И Крисания прикусывала губу или сжимала кулаки, говоря себе: «Я не должна. Я не хочу». К счастью, хозяин не настаивал — кажется, он уже говорил ей, что сам скажет, когда захочет её. Это звучало… почти успокоительно. И теперь, спустя пару недель таких встреч в саду, Крисания уже не столь сильно реагировала на его молчаливое присутствие. Она всё ещё ощущала его слишком ясно, очень хотела, чтобы он ушёл, боялась, что сегодня он передумает… но у неё появилась робкая, крохотная надежда на то, что он и правда не тронет её. «Хотя бы до течки», — думала Крисания, с отвращением понимая, что это — плотское, грязное, невыносимое — неизбежное придёт. А омега в ней негодовала: «Ты такая глупая. Слишком упрямая — просто признай, что я — это ты. Что есть только я. Ты ведь почти признала — раньше». И вот снова, увидев хозяина краем глаза, Крисания ощутила, как омега пытается подтолкнуть её к чему-то мерзкому. «Не стану. Он не требует, а сама не буду». «Зря ты так. Альфа очень добр, ты должна показать ему свою благодарность. Вдруг он нас прогонит?» Крисания невольно вздрогнула, когда хозяин, вопреки обыкновению, сделал шаг вперёд, а потом — ещё один. Он оказался слишком близко — только на расстоянии вытянутой руки, — втянул воздух носом, как уже делал не раз. Крисания же и без того слишком хорошо чувствовала его запах — слишком будоражащий и какой-то… правильный. «Придёт же такое в голову. Глупость». Хозяин всегда так странно смотрелся в полном цветов и зелени саду — его внешность, напоминавшая о демонах из сказок («Мне читали сказки? Может, у меня была мать?»), не вписывалась в этот антураж. Крисания по-настоящему разглядела его уже после того, как он жестоко заставил её отказаться от зелья, потерять спасительный покой. До этого момента он был просто новым хозяином — без лица, но с телом, принуждающим, берущим, пользующимся ею так же, как и другие (без извращений, без излишней жестокости, но среди тех, кому её отдавали в борделе, далеко не все были садистами — большинство просто удовлетворяло свою жажду). И лишь потом… потом, когда она поняла, что он забрал зелье не ради того, чтобы она умоляла и выпрашивала, когда стало ясно — дурманящего спокойствия больше не будет, — Крисания увидела: её новый хозяин — очень… странный. Золотая кожа и такие же золотистые глаза с жуткими зрачками в виде песочных часов, длинные волосы — полностью седые, хотя он не выглядел стариком. Нетрудно было догадаться о его причастности к тёмной магии. Крисания силилась вспомнить его имя — он ведь представлялся, кажется, — но не могла. Впрочем, его нечеловеческая внешность не испугала Крисанию — какая разница, красив ли её хозяин лицом? Он мог быть и вовсе без лица. Он хозяин — этим всё сказано. Что ей нравилось, так это его нестандартная для альфы фигура. Хозяин был хоть и очень высоким, но худым, без широких плеч, полагающихся альфе, или сильных мускулистых рук. И его худоба — лишь слегка, но всё же — успокаивала. Глупость, конечно — Крисания знала, что она в любом случае слабее физически да и он чёрный маг… шансов у неё нет. «Но хорошо, что он не огромный, как другие альфы. Хотя бы немного, но хорошо». Вот только сейчас кое-что в хозяине её пугало — руки он прятал за спиной. Крисания напряглась, готовясь к худшему. «Что там? Плеть? Что-то страшнее? Он был таким… другим всё это время, чтобы я расслабилась, чтобы теперь больше страдала?» Она обхватила одну ладонь другой, пытаясь найти опору в самой себе. «Всё, что делает твой альфа, правильно», — уверяла омега внутри. «Когда же ты наконец замолчишь! Ненавижу…» Хозяин сказал наконец: — На. И вытащил из-за спины… небольшую деревянную доску, к которой были прикреплены листы, а ещё тонкую палочку с чёрным наконечником. «Он собирается воткнуть в меня эту штуку? Или что-то написать на мне?» Крисания бегло взглянула на свою метку, которая выглядела как кусочек кожи хозяина, впаянный в её белое тело. «Неужели этого недостаточно?» То, что она не хотела вспоминать, застучало в ушах прибоем: «Может, покрыть тебя всю синяками? Моей метки ты недостойна, но такие узоры тебе пойдут — синий, жёлтый, фиолетовый… И не придётся носить одежду». Тошнота подкатила к горлу, хотя Крисания, как обычно, съела на завтрак лишь пару ложек каши и половину ломтика хлеба. Больше не могла. «Лучше бы вообще не ела». — Ты что, не понимаешь меня? Кажется, хозяин успел сказать ей что-то ещё, а она не услышала. «Сейчас он точно разозлится и… ударит. В лучшем случае». Сглотнула кислую слюну, протянула руку, потому что хозяин явно хотел, чтобы она взяла листы и палочку. Его узкая ладонь с тонкими, безжалостными пальцами зависла в воздухе, сжимая эти предметы, готовая раскрыться и сбросить всё в траву. Крисания взяла листы и палочку. «И что он прикажет мне делать?» — Мне показалось, ты умеешь рисовать. Вот — попробуй, — сказал сухо, не глядя на Крисанию, кивнул на палочку. — Магическая. Может менять цвет по твоему желанию. Если изрисуешь эти листы, я дам новые. Крисания застыла. Так это… подарок? Столь щедрый. Убийственный… Крисания не могла говорить, потрясённая, не понимающая. «Он просто даёт это мне? Чтобы я… рисовала? Но… Нет. Он не может дать просто. Он альфа. Он хозяин. Он лишь делает одолжение. Забавляется. И я… Что же это такое — он ведь уже давал мне одеяла, но в том был смысл. И для него тоже — не потерять свою вещь, чтобы не заболела от холода, не умерла. А сад… сад всегда тут был. Это ещё не так страшно. И даже лилии… Но это! Это… для него нет никакого смысла, а значит, значит…» Страх охватил её, сжал сердце. Она не знала даже — смогла ли выдавить: «Спасибо». Слишком жутко. Что он мог потребовать за такой щедрый дар? Невозможно представить, ведь он и без дара имел право на всё. Но, наверное, он ждёт особой услужливости, покорности — чтобы она без зелья вела себя так же, как под ним. Хочет, чтобы она научилась врать. «И когда? Здесь? Сейчас? Но он такой хмурый — не похоже, чтобы он хотел… Но я должна узнать — когда. Должна узнать — что. Иначе я сойду с ума. Просто умру… проклятье! Почему я вообще ещё хочу жить? Как нелепо. И зачем этот дар? Чтобы позабавиться моим страхом? Мне показалось, он не такой, как другие… и верно. Он хуже, много хуже. Он слишком долго притворялся, а теперь…» Дикий, иссушающий страх заставил Крисанию спросить: — Можно… задать вопрос… хозяин? Он слегка поморщился — он почему-то всегда морщился, когда она называла его так. Но не говорил, как звать иначе. Альфой? Господином? Владыкой? — Говори. Только быстрее. Выпалила, опасаясь его гнева. Раздражение и без того окутывало его тёмной тучей, растекалось по складкам его чёрной мантии с серебристым кантом: — Что я должна буду сделать? Хозяин взглянул на неё с изумлением, его губы тронула усмешка: — Любопытно… Ты что же — не хочешь оставаться должной? И откуда такая гордость в омеге? Не давая ей ответить, хотя она и не знала, чтобы сказала — о чём он говорил? Какая гордость? Крисания просто хотела, чтобы знание о том, какой будет расплата, немного уменьшило её тяжесть. «Он не ответит — ему нравится мучить меня, играть со мной. Зачем я вообще спросила…» Но хозяин всё же бросил: — Ну если так жаждешь что-то сделать, то… начни спать в кровати — а то вечно жмёшься в углу, как собака. Он будто раздражался всё больше с каждым словом. «Собака» выплюнул ядовито, зло. И сразу исчез, а листы и палочка выпали у Крисании из рук, потому что его приказ… Она не выдержала, всхлипнула, издала сдавленный стон — одна мысль о том, чтобы лечь на кровать без зелья, скрутила тело болью. Крисания упала на траву, ощущая, как её захлёстывает животный, жуткий страх. Не сразу, далеко не сразу в этих тёмных глубоких водах родились мысли — царапающие, уничтожающие. «Хозяин понял… понял, что так сможет помучить меня сильнее, и выждал, и теперь… Он наверняка придёт ночью, чтобы проверить, чтобы…» Крисания свернулась клубочком, коснулась себя между ног — сквозь ткань. Легко, просто пытаясь запомнить, каково это, когда тебя не трогает никто чужой, когда в тебя не входят, не разрывают, не наполняют. Всё закончится сегодня ночью — или начнётся вновь, тут уж как посмотреть. В голове раздался холодный, беспощадный голос: «Понести ты пока не можешь — вроде бы омега, а вроде и нет. Но… я сделаю тебя своим питомцем — жирным, неповоротливым, прикованным к кровати. Как тебе такая идея, детка?» Крисания поднесла ко рту кулак и впилась зубами в костяшки, чтобы не закричать. Новый хозяин наверняка ждёт от неё мольбы, криков… Но она знала: это не работает, никогда не работает. Альфы наслаждаются твоим бессилием, а затем делают то, что собирались. «Альфа заботится о нас», — тихо, но уверенно сказала омега. Как бы Крисания хотела навсегда отделить её от себя.

***

Крисания не рисовала. Она бы выкинула проклятый дар или сожгла бы его в камине, но не смела — хозяин мог рассердиться ещё сильнее. А так… у неё была слабая, безумная надежда, что он всё же просто возьмёт её, не станет приковывать к кровати навсегда. «Вдруг я не так поняла? Он ведь не сказал прямо? О, почему я всё ещё на что-то надеюсь? Я глупая… Я, наверное, правда очень глупая». Уверенность в том, что она правильно поняла его желание, сменялась слабой верой в то, что он лишь насытится ею — за все дни, в которые не трогал, — но не будет настолько жесток, не заставит её… Крисания ничего не ела весь день, но её всё равно мутило — она уже сама не понимала: от отвращения или от голода. Чем ближе подступала ночь, чем темнее становилось в саду, тем больше леденело сердце, руки и ноги потеряли всю силу, в голове гудело. Она не помнила толком, как добралась до своей комнаты. Кровать стояла там — не слишком большая, но подавляющая, точно разрастающаяся на глазах, занимающая всё свободное пространство. Крисания закрыла глаза, прижалась затылком к стене, не в силах двигаться. «Может, не ложиться?» Омега тут же возмутилась: «И разозлить альфу! Ты должна ему угождать, должна быть покорной… Вот было бы сейчас моё время». — Нет, — пробормотала Крисания, которая мечтала о том, чтобы течка никогда не наступила. Это было так грязно, так унизительно. Но сейчас беспокоиться стоило не о будущей течке, а о приказе хозяина, о кровати, заполнившей комнату, буквально придавливающей Крисанию к стене. Пока хозяин не велел лечь на кровать, её присутствие в комнате не слишком угнетало Крисанию. От кровати пованивало кислым, но это можно было перетерпеть, если находиться в привычном, тёплом углу у стены. Однако сейчас… сейчас… «Он очень разозлится. Будет жесток. Он владеет магией и может сделать что-то жуткое, извращённое… Лучше попытаться выполнить то, что он велел. Я смогу. Смогу». Спустя вечность Крисания с трудом отлепила себя от стены. Сделала шаг. Ещё один. Ещё. И… упала на кровать лицом вниз, чувствуя, как сверху давит что-то ужасное, неподъёмное. Кислый запах был непереносим, но Крисания не могла перевернуться. Она почувствовала, как слюна просится наружу, попыталась глотнуть. Не получилось — мерзкая жидкость вылилась изо рта, запачкала волосы. Крисания хотела бы отвести их в стороны, хоть как-то помочь себе, но это было невозможно — руки не слушались. «Он опять приковал меня. Запястья будут болеть». В темноте, заполнившей комнату, слышались его шаги. Голос. «Ты должна больше есть. Ты такая тощая, аж противно». «Если ты не съешь всё, то я уткну тебя лицом в тарелку прямо здесь и…» «Ты посмела вызвать рвоту, тварь? Я утоплю тебя в ней». — Нет! Нет! Нет! — закричала Крисания, ощущая, как её трогают, тянут, как чья-то рука хватает за волосы, как нос утыкается в пахнущие дубом и перцем лобковые волосы, как её рот насильно раскрывают, и в то же время ноги раздвигают в стороны… — Нет! Она цеплялась за остатки реальности — тот первый хозяин не мог быть здесь, не мог прямо сейчас мучить её, ведь у неё был теперь другой хозяин. Да, точно — другой… Но это он приказал лечь на кровать, а значит… Значит… Кто-то схватил её за горло, кто-то шептал ей на ухо отвратительные, грязные вещи и говорил, что ей нравится, должно нравиться. Но ей было противно, так противно. Тени окружали, их становилось всё больше — они тянули к ней руки, и Крисания, падая во тьму, надеясь на смерть, задыхаясь от кислого запаха, завопила — на одной ноте, отчаянно, безумно… Но тьма лишь смеялась над ней.

***

Пять флаконов стояли перед Рейстлином — в каждом вариант усовершенствованного подавителя. С сердечной жилой единорога. С гномьим глазом. С толчённым лунным камнем. С экстрактом чёрной розы. С кровью дракона. Редкие, дорогие ингредиенты. Один из них должен был оправдать себя — сделать подавитель идеальным. По крайней мере, Рейстлин надеялся на это. Проблема заключалась в том, что подавитель нельзя было опробовать на ком-то ином — как убедился Рейстлин годами ранее: подавитель влиял (или не влиял) индивидуально на каждого альфу. Так что единственным испытуемым оставался сам маг, что его ни капли не радовало. А проверять подавитель следовало дней за пять-семь до начала гона. «Её запах стал гуще, но до начала течки, наверное, ещё недели две. Значит, через семь дней мне стоит принять подавитель… но какой из них?» Рейстлин взглянул на флаконы, зелья в которых переливались разными оттенками золотого. «Идиот! Зачем тебе вообще принимать подавитель, рисковать своим здоровьем и магией, когда у тебя есть омега — вкусно пахнущая, красивая, помеченная тобой? Да она сама будет умолять тебя взять её в течку, а ты — что? Примешь подавитель! Вот умора». Рейстлин потёр виски пальцами. Его омега! Крисания… То, как она повела себя сегодня в саду, было… раздражающе. Разочаровывающе. Рейстлин почувствовал такое торжество, когда ему в голову пришла идея подарить ей листы и магическую палочку для рисования! Он потратил время, которое мог провести с куда большей пользой, чтобы зачаровать этот предмет. И он ожидал от Крисании благодарности, возможно, смущения. Он думал, что она… Сейчас было противно вспоминать. Но Рейстлин правда хотел увидеть её улыбку — искреннюю, как та, которую она дарила саду, когда там не было мага, или ту, что Крисания адресовала Таву. Рейстлин положил ладонь на столешницу, с силой сжал крепкое дерево. Он действительно идиот! Думать о таком… вот же гадость. Крисания отнеслась к его дару со странной холодностью, с пренебрежением, а потом в ней и вовсе проснулась какая-то пародия на гордость. Этот её вопрос: «Что я должна буду сделать?». Не хотела оставаться у него в долгу! Неслыханно! Нелепо! Рейстлин едва не сорвался на крик — так она взбесила его. «Что она может для меня сделать, кроме очевидного?! Она моя собственность — безвольная, покорная. Она не имеет права быть гордой и думать, что она в состоянии отплатить мне за… внимание. Я думал, она хоть что-то понимает, но она просто спесивая дура». Альфа охотно подхватил: «Хоть и противно, что другие альфы её наказывали — она ведь наша теперь, но понятно, что она это заслужила. Не умеет быть благодарной. Так… почему тебе не воспользоваться ею в гон? Зачем идти против инстинктов?» Рейстлин уже и сам не знал. Он готовил подавитель для себя — чтобы не быть рабом инстинктов, чтобы ощущать себя человеком, а не зверем, но… пришлось признать, что отчасти он готовил подавитель и ради Крисании. Ради этого её взгляда, полного боли. Он не хотел пользоваться ею. Он думал… «Глупость. Она гордая пустышка — ничего особенного в ней нет. Мне показалось от скуки. А снова принимать подавитель, проверять на себе новый образец — действительно опасно. Может… может, и правда не стоит? Я не буду жесток с ней — зато она сможет расплатиться со мной, как того желала». Мысли Рейстлина прервал крик — жуткий, напоенный болью. Он вздрогнул, замер на мгновение, понимая: «Крисания…». Но почему она так кричала? Неужели столь ужасные кошмары снились? Рейстлин вспомнил о том, что сказал ей: «Начни спать в кровати — а то вечно жмёшься в углу, как собака». Крисания тогда разозлила его, поэтому он мог выразиться и похуже — сдержался, не стал давать себе волю. И вот теперь она кричит так дико… Рейстлин помедлил, вспоминая, как Крисания жалась комочком в углу. «Она, конечно, глупая омега, но…» Ещё один крик прорезал тишину. И снова. Снова. Было ощущение, что там, в своей комнате, Крисания теряет разум, умирает… Рейстлин сказал себе: нужно ещё подождать, не стоит сразу реагировать — с ней ничего страшного случиться не могло, пусть перетерпит… А потом, вопреки собственным рациональным размышлениям, срочно перенёсся в её комнату. Рейстлин сотворил на ладони небольшой огненный шар, чтобы разогнать мрак, заливший спальню, и тут же увидел на кровати Крисанию — она выглядела… жутко. Лицом уткнулась в простынь, но дёргалась, точно хотела перевернуться и не могла, руки её были протянуты к спинке кровати так, будто их что-то удерживало, ноги разведены в стороны. Её трясло… «Не похоже на обычный кошмар. Совсем не похоже». Столько чувств охватили Рейстлина — неловкость, даже стыд за то, что он видит её такой, невольная вина, и… сострадание, жгучее, болезненное. Между тем Крисания снова закричала, и он, точно выходя из транса, сделал пару шагов вперёд, склонился над ней. Рейстлин не знал, как поступать в таких случаях — он ненавидел что-то не знать… Протянул руку, коснулся её плеча — непривычно холодного. Никакого отклика не последовало. Сказал: — Крисания… это я. Но снова ничего не произошло. Ещё один крик. Ещё… Рейстлин не выдержал — сел на кровать, с силой перевернул Крисанию на спину, чтобы видеть её лицо. Заметил — её губы и волосы запачканы в бесцветной рвоте. Кислый запах примешивался к её обычному приятному аромату мяты, моря и красного яблока. Странно… он не ощутил брезгливости, только жалость. Крисания выглядела очень несчастной сейчас — волосы всклокочены, лицо искажено болью и ужасом, глаза широко раскрыты, но в них не единого проблеска узнавания или понимания — только полнейшее безумие. Она видела что-то жуткое, опустошающее, она до сих пор была там, хоть Рейстлин и сжимал её плечи, надеясь, что это вернёт её в реальность. «И всё случилось из-за того, что она легла на кровать? Только из-за этого? Проклятье! Но я же не знал… И зачем тогда она это сделала? Может, ошибаюсь… может, не из-за кровати? Просто совпадение?» — Крисания, — произнёс он, стараясь, чтобы голос звучал как можно спокойнее. Она не отвечала. Он осторожно стёр магией рвоту с её лица и волос, погладил по щеке — не помнил, касался ли кого-то ещё вот так… — Крисания, — повторил Рейстлин чуть громче, настойчивее. Ответа не было — всё тот же пустой, безумный взгляд, руки и ноги сведены судорогой… Поразмыслив немного, он сотворил пробуждающее заклинание, произнёс слова вслух, одновременно касаясь пальцами лба Крисании. Она забилась в его руках, точно пойманная птица, но затем ослабла. Ещё мгновение — и взгляд стал не таким безумным, губы дрогнули, словно она хотела что-то сказать. — Это я, — тихо произнёс Рейстлин, не особо понимая, что нужно делать дальше. Но напомнить ей, кто он, показалось хорошей идеей. — Я… твой хозяин, — опять это царапающее слово, — Рейстлин Маджере. Крисания медленно кивнула — кажется, поняла. И всё же она дрожала, не могла пока отойти от жуткого приступа. «Нельзя оставлять её так». Рейстлин сгрёб Крисанию в охапку и перенёс в свой кабинет. Легко усадил на стул, который стоял около стола. Крисания была хрупкая, лёгкая, как пушинка. Физической силой он, даже будучи альфой, похвастаться не мог, но Крисания будто совсем ничего не весила. Это даже пугало, пожалуй. Крисанию трясло, и Рейстлин провёл рукой над её головой, накладывая согревающие чары. Затем отошёл — встал напротив Крисании, поближе к книжным полкам, скрестил руки на груди, оглядывая её. Она судорожно обхватила себя руками. — Это… произошло из-за того, что ты спала на кровати? — спросил Рейстлин и зачем-то уточнил. — Твой приступ. Крисания ответила не сразу, будто не поняла, что он именно к ней обращается. Кивнула: — Думаю, да… хозяин. Кровать… И затихла, не решаясь сказать дальше. — Что — кровать? Пробуждает тяжёлые воспоминания? — Да, хозяин. Рейстлин скривился — зачем добавлять это через каждое слово. Спросил резче, чем намеревался: — И почему ты легла на кровать, если не переносишь её? В серо-голубых глазах Крисании отчётливо читалось удивление. Она ответила, глядя на него слишком внимательно: — Но вы же… приказали, хозяин. За ваш подарок. Приказал? Разве это звучало как приказ? Что она вообще себе надумала? Снова вспомнился её вопрос: «Что я должна буду сделать?». Так, дело было не в гордости, а в… страхе? — Я не приказывал подобного. Это был… только подарок. Крисания поджала губы — не верила ему совершенно, смотрела на столешницу. — Спасибо, хозяин. Рейстлин не выдержал: — Проклятье! Хватит уже! Напугал её, конечно. Крисания поджала ноги под себя, чуть сгорбилась. Рейстлину стало не по себе — он не собирался вызывать у неё страх. Подошёл чуть ближе, сказал: — Не зови меня хозяином. Крисания взглянула на него с удивлением, затем спросила: — Можно… задать вопрос? Эта её манера так усложняла разговор! Нет уж, если он решил избавиться от одной формальности, то пусть горит синим пламенем и другая. Может, хоть получится разговаривать с ней более-менее нормально. — Послушай, Крисания. Больше не спрашивай, можешь ли задать вопрос. Спрашивай, что хочешь. Если я решу не отвечать, то просто промолчу, — задумался на секунду, пытаясь понять, какие тут могут быть подводные камни. Добавил: — Я обещаю не злиться. Вряд ли она ему верила, но спустя некоторое время всё же спросила: — А как вас тогда называть? Господин, владыка? «Только этого не хватало». — Ага, тёмный властелин, — хмыкнул Рейстлин… и сразу же понял по взгляду Крисании, что она восприняла его слова всерьёз. Так важно кивнула! Исправился: — Я шучу. Можешь называть меня… А как? Об этом Рейстлин ещё не думал. Не по имени же — это как-то слишком… По фамилии? Отдаёт Карамоном. Наконец выбрал: — Маг. Да, зови меня «маг», это будет нормально. Уголки губ Крисании дёрнулись в намёке на улыбку. — Хорошо, хо… маг. А потом он заметил, как на секунду её лицо скривилось, рука метнулась к животу… — Болит? Ты… проголодалась? «Неужели так волновалась из-за моего якобы приказа, что не поела нормально?» Крисания кинула взгляд на свои руки, пробормотала: — Я хочу есть… но вряд ли… смогу. — Почему? Рейстлин сократил расстояние между ними ещё на шаг, прислонился бедром к столу, глядя на неё изучающе — сверху вниз. «Если поразмыслить, то ест она очень мало. Я видел Крисанию за трапезой всего пару раз, и всегда она обходилась очень скромными порциями… что с ней вообще? Кровати боится, поесть не может…» «Больно привередливая! — возмутился альфа. — Тебе надо научить её уму-разуму, а то зазнается». Крисания молчала, глядя на столешницу, её руки слегка дрожали. Она будто забыла про его вопрос, углубилась в себя… «И что мне теперь делать? Если прикажу отвечать, она только больше замкнётся». «А ты хочешь её искренности?» — широко ухмыльнулся альфа. Рейстлин точно наяву увидел звериный, отвратительный оскал… на своём лице. «Я хочу… узнать правду». Он наколдовал ещё один стул, присел, интуитивно ощущая, что пока он столь очевидно возвышается над Крисанией, никакого разговора не получится. Она посмотрела на Рейстлина, потом на свои руки — кожа вокруг ногтей превратилась в лохмотья, видимо, Крисания раздирала её неосознанно, — затем опять на него. — Хо… маг… я… мне сложно объяснить, — и впервые её голос звучал настолько искренне, почти без страха. Она действительно хотела дать ответ, но не могла. Пробормотала, снова неосознанно мучая свои пальцы: — Это связано… с кроватью. — С кроватью? Понятнее не стало, и судя по перекошенному мукой лицу Крисании, которое она пыталась не показывать ему — смотрела вниз, избегая его взгляда, подробностей ждать не приходилось. Ей было слишком больно, чтобы говорить. А Рейстлин уже не мог не узнать. Откинулся на стуле, задумавшись на секунду. Посмотрел на наблюдавшую за ними через окно луну: «А тебе, вечное тусклое светило, известно, как кровать связана с едой, и почему всё это так пугает Крисанию?» Решение задачи пришло тут же, кольнуло кончики пальцев. — Крисания… тебе необязательно говорить. Я могу посмотреть твои воспоминания с помощью магии. Протянул к ней правую руку. Заметил, как напряжённо она разглядывала его длинные золотые пальцы — на указательном несводимый изломанный шрам, оставшийся после самых первых экспериментов по созданию подавителя, на безымянном — пара росчерков беловато-синего цвета, лёгкое напоминание об одной магической дуэли, из которой он вышел победителем. «Ей противна моя рука? А от моего лица, наверное, и вовсе воротит». — Я мало что помню, — она всё же взглянула ему в глаза. — Я и вовсе… не хотела бы вспоминать. Но спасало только зелье. — Дурманило твой разум, — холодно заметил Рейстлин. Теперь он лучше понимал, почему она так цеплялась за своё беспамятство, и всё же… Крисания явно что-то хотела сказать, но смолчала. Закусила губу, потом продолжила: — Я дам вам послушать то… что вспомнилось. Так легче… чем пытаться рассказать. И тогда Рейстлин накрыл ладонью маленькую руку Крисании, — мертвецки холодную, слегка дрожащую — ясно сознавая, что с её стороны это был не акт доверия, что она предпочла бы всё скрыть, но не могла отказать, не имела такого права. «Благороднее было бы не смотреть, не слушать. Но где я и где — благородство». Но он постарался не причинить ей боли. Шёл осторожно, следовал за её мыслью, а не пытался вырвать нужное против её воли. То был первый такой опыт Рейстлина — раньше при подобном проникновении, всегда насильственном, он не стремился сохранить чужой разум в порядке. Двигаться так медленно было… сложно, почти больно. Рейстлин увидел себя в момент, когда отдавал ей листы и магическую палочку — суровое лицо, холодный взгляд. «Такой урод». Но долго думать о себе не пришлось — вот он исчез, а разум Крисании взорвался. Она лежала на траве, умирая от страха, она слышала чужой, злобный голос, произносивший отвратительные слова. «Я сделаю тебя своим питомцем — жирным, неповоротливым, прикованным к кровати. Как тебе такая идея, детка?» Рейстлин содрогнулся. Не потому что он раньше не слышал о подобном — многие альфы любили омег пополнее, гордились своими раскормленными, вечно беременными питомцами… Но думать о том, что кто-то пытался сделать подобное с Крисанией… «Я найду и убью его… Кровать и еда! Как я мог не догадаться. но…» Мысли Крисании вели его дальше — через день, полный страха, боли, смутных предчувствий, робких надежд. Рейстлин не стал погружаться во всё это слишком глубоко. Мысль о том, что он, пусть и невольно, заставил её так страдать, жгла разум, а сердце… сердце билось слишком взволнованно, слишком часто. Её приступа Рейстлин тоже коснулся мельком — выхватил главное: запах рвоты, оскорбительные слова, прикованные к кровати руки, разведённые в стороны ноги… Кто так дрожал от гнева? Он или альфа? «Ты должен был найти её раньше — учуять по её особенному, так нужному нам запаху. Спасти. Защитить». Для альфы всё это звучало слишком человечно, а для Рейстлина… Он не заметил, как разорвал связь, как резко прижал Крисанию к себе — в его объятиях она затихла, боязливо замерла. Запах мяты, моря и красного яблоко мешался со страхом — ей не хотелось такой близости с хозяином. Очевидно. «Наверное, испугал её своим порывом. Что это со мной… Но стоит только подумать о том, что она пережила…» Отстранился, взглянул на её бледное лицо с такими прекрасными печальными глазами, на метку — он не знал, что, зажив, она примет цвет его кожи, — на руки, которые Крисания сцепила в замок, явно пытаясь найти опору в самой себе. Сказал тихо: — У меня и в мыслях не было подобного. Это… такая грязь. Крисания опустила голову — стыдилась? Стоило сказать ей, что ей не в чем было себя винить, но Рейстлин не смог… слишком сложно. Вместо этого произнёс, стараясь звучать как можно более спокойно, собрано, потому что в душе бушевала буря. Откинулся на спинку стула, свёл пальцы домиком: — Я уничтожу кровать в твоей комнате и дам ещё одеял. А сейчас тебе бы стоило поесть… Крисания открыла рот, чтобы возразить, он нетерпеливо качнул головой. — Я понимаю — мысль о еде тебе противна, но жить как-то надо. Встал, пару раз щёлкнул пальцами, вызывая одного из слуг — гнома Хобба, который благодаря магии мог мгновенно появляться перед Рейстлином по его желанию. В этот раз возникший посреди кабинета Хобб выглядел заспанным, на его синеватой щеке — у всех гномов кожа была этого холодного, трупного оттенка — виднелся чёткий след от подушки, а свои короткие рыжие волосы гном явно впопыхах зачесал назад своей огромной ладонью. — Чего изволите, господин маг? Рейстлин невольно усмехнулся, взглянув на помятое лицо Хобба — он знал этого гнома уже лет двадцать, и тот всегда старался выглядеть прилично. — Доставь сюда остатки моего ужина. Хельга обычно готовит с большим запасом, так что, уверен, на кухне ещё полно еды. Хобб бросил косой, но очень выразительный взгляд на Крисанию, пробормотал что-то на гномьем наречии. Не будь Рейстлин альфой, не расслышал бы, а так знал: «После постели всегда охватывает голод». Рейстлин нахмурился: — Не забывайся. Хобб тут же рассыпался в извинениях, а затем исчез, готовый служить с утроенным рвением — Рейстлин вообще-то хорошо ему платил. — Гном зовёт вас «господин маг»… — раздался голос Крисании. — Может, вы хотите, чтобы я следовала его примеру? Рейстлин повернулся к ней. Она не дрожала больше — на лице читалась решимость. Будто она приказала себе не трястись, будто специально задала этот вопрос, чтобы отвлечься. Он и не подозревал, что омеги умеют… так. — Ты не гном, — отрезал Рейстлин, точно этим всё объяснялось. Потом он подошёл к книжной полке, взял том о подавителях, который читал накануне и стал листать. На Крисанию специально не смотрел. «Теперь весь твой кабинет пропахнет ею — мята, море, красное яблоко… Ты уже чувствуешь возбуждение, верно? И ты мог бы сейчас перегнуть её через стол и заставить забыть обо всех печалях. Она омега — что ей ещё может быть нужно? Ты ведёшь себя глупо…» Рейстлин вцепился в книгу — если бы он взял её, воспользовался ситуацией, то всё стало бы намного проще. Исчезло бы терзающее его чувство вины, режущее, раздражающее ощущение, что она тоже человек и что от её боли — так горько. Если бы он схватил её, прижал к столу, раздвинул ноги, она бы не сопротивлялась, приняла бы, расставшись с иллюзией о том, что он может сострадать ей. «Разве я… могу?» Рейстлин сделал полшага в сторону Крисании, и она подняла на него глаза — серо-голубые, льдистые… И такая горечь в них застыла, точно она ждала… ждала, что он отмахнётся от увиденного в её мыслях, испугается всего невысказанного, болящего, горького, что он отошлёт прочь гнома с едой, заставит её спать на кровати, может, накачает зельем. Ведь так проще, намного проще. И будут лишь альфа и омега. Хозяин и пленница. Рейстлин отвёл взгляд — не хотелось видеть, как Крисания медленно, неотвратимо умирает. И холодное, отрезвляющее осознание накрыло его, отделяя от приступа слабости, от желания стать худшей версией себя: «Она должна жить. Она — Крисания. Не омега. А если я… то от неё точно ничего не останется». Вдруг на столе материализовалась еда — картофель, мясной пирог, каша с фруктами, сыр, хлеб, ещё какая-то снедь… Видимо, испуганный Хобб выгреб значительную часть кухаркиных запасов. Рейстлин заметил, что Крисания обвела тарелки недоверчивым взглядом. Объяснил так мягко, как мог: — Съешь, сколько сможешь. Хобб просто переусердствовал. — Он что-то сказал на гномьем наречии, — неожиданно сказала Крисания. — И разозлил вас… что-то про голод. Брови Рейстлина взлетели вверх. «Расслышала? Значит, и у омег слух лучше, чем у бет? Но это ещё ладно… Вот откуда она знает гномье наречие? Языки эльфов и гномов изучают только представители древних дворянских родов, но практически всегда — мужчины. Нет смысла учить чему-то столь сложному девушку, ведь в шестнадцать лет, во время расцвета, она может оказаться омегой. Кажется, так я читал… А Крисания знает! Странно. Очень странно». Спросил, не сумев скрыть интерес: — Ты… наверное, не помнишь, кто научил тебя гномьему языку? Крисания кивнула, потом решилась: — Я… не должна была знать, маг? Рейстлин пожал плечами, признал: — Это необычно. Но ты верно уловила… речь шла о том, что… я проголодался в такой час и обеспокоил слугу. «Ты совсем с ума сошёл?! Перевираешь слова гнома? Бережёшь её чувства?» — надрывался альфа в его голове. Рейстлин даже не мог с ним поспорить. Но и передать ей правду — тоже. Сказал сухо: — Всё, я буду читать. А ты попробуй поесть. Крисания кивнула и взяла в руки ложку — видимо, решила начать с каши. Рейстлин не собирался наблюдать за ней — прислонился к книжному стеллажу спиной, стал скользить взглядом по странице… И видел только, как Крисания пытается поднести ложку к губам. Раз. Рука дрогнула почти сразу — пока зачерпывала горячую, золотистую пшённую кашу. Ложка бессильно упала в тарелку. Но Крисания сжала губы в упрямую линию и попробовала снова: на этот раз смогла зачерпнуть, хоть и совсем немного. Подняла ложку, направив её ко рту. Замерла. «Ну, давай же». И ложка опять упала в тарелку. Крисания, видимо, заметила его взгляд, потому что пробормотала, оправдываясь: — До этого такого не было… Я просто… просто… — вздохнула. — Я попробую ещё раз. Рейстлин, недовольный этим разоблачением, кивнул, делая вид, что увлечён книгой. Но снова видел лишь, как Крисания взяла ложку, немного повертела её в руке, настраиваясь. Зачерпнула кашу, потом постаралась как можно быстрее донести ложку до рта, с видимым усилием разлепила губы. Засунула кашу в рот и тут же схватилась за горло, зажала губы ладонью, явно пытаясь удержать еду внутри. Так мучительно… Рейстлин никогда не видел, чтобы кто-то другой настолько сильно страдал, но продолжал бороться. Он сам привык к постоянной войне с собой — сначала со слабым телом, которое с трудом выдерживало магические нагрузки, отвечало надсадным кашлем, изнуряющими болезнями; потом — с отвратительными инстинктами, с альфой, поселившемся в нём так прочно. Но то, с чем пыталась бороться Крисания, было… хуже. Гораздо темнее. Сложно не признать это, когда видишь всё своими глазами, когда сердце, молчавшее столько лет, сжимается от сострадания. Неважно, что говорил альфа — а он обвинял, смеялся, лаял, — Рейстлин был занят: пытался изобрести способ накормить её, не доведя до нового припадка. Почесал лоб. Всегда можно использовать магию — он никогда не применял силу в подобных целях, но сможет придумать подходящее заклинание. Вот только тогда Крисания не сможет есть без его помощи. Это было… слишком. «Но что же ещё? Если не магия, то…» Рейстлин сжал книгу в руке — и ответ вдруг пришёл. Сколько раз он сам за чтением съедал целое яблоко или пару печений, лишь потому что они оказывались на его столе. Если сильно увлечься, то можно вовсе не думать о еде. «Уверен, Крисания умеет читать. Если уж её научили гномьему языку…» Рейстлин решил проверить свою теорию, подошёл к Крисании, которая всё-таки выплюнула кашу в салфетку и, отодвинув её, сверлила тарелку взглядом. — Крисания, — Рейстлин сделал так, что книга зависла в воздухе перед ней, теперь можно было читать, не придерживая том руками. — Попробуй прочитать. Она явно удивилась, но ничего не сказала. Кашлянула и начала читать — сначала неуверенно, едва складывая буквы в слова, но затем всё легче, точно подзабытое умение возвращалось к ней, расцветало в её разуме. Более того — Рейстлину показалось, что её интересует прочитанное: — Вопрос о зелье, способном подавить сущность альфы или омеги в человеке, относится к малоизученным. Среди известных работ на эту тему — в основном трактаты женщин-бет, которые пытались исследовать данную тему (с присущей женщинам, пусть они и беты, ограниченностью) для помощи омегам. Замечу, что я сам, бета Альфар Элесский, взялся за данный вопрос по распоряжению моего господина альфы Этьена Даара, чей интерес к подавителям нахожу крайне необычным… Рейстлин, наслаждаясь звуками её нежного, глубокого голоса, — никогда ещё маг не слушал этот голос так долго, не понимал, насколько он идеален, — подошёл к Крисании сзади, осторожно вложил ложку в её пальцы — она удивилась, но приняла. Шепнул, стараясь не слишком отвлекать её: — Только одну ложку. Разжал пальцы, и Крисания, продолжая читать, поднесла ложку ко рту… и практически сразу же отложила в сторону. — Как мне читать вслух и одновременно есть? Это… Не договорила. Не доверяла ему настолько, чтобы договаривать. Губы Рейстлина искривились в усмешке: — И что же нужно сделать, по-твоему? — Читать про себя. — Справишься? — Да, маг. Думаю, справлюсь. Ему послышалось, или в голосе Крисании проскользнуло что-то вроде… задетой гордости? Но он не почувствовал раздражения. «Лучше уж гордость, чем боль… И "маг" всё же куда приятнее, чем «хозяин». Рейстлин поменял книгу — вызвал из библиотеки неизвестно как оказавшийся там сборник сказок. Крисания показалась ему немного разочарованной — тема подавителей её явно заинтересовала. И она кинула на него любопытствующий взгляд. «Удивлена, что я читаю о подавителях?» Но вскоре принялась за сборник сказок и с напоминаниями Рейстлина действительно смогла проглотить пару ложек каши и выпить половину чашки чая с мёдом. — Я больше не хочу. «Она ест как птичка», — мрачно подумал Рейстлин, но настаивать не стал. Снова подошёл ближе — не удержался вдохнул глубже её запах, который и без того окружал его, пьянил, сбивал с толку… Вообще вся эта ночь — странная, полная боли, откровенности и чего-то нового, почти пугающего, запутывала его, угрожала привычному порядку вещей. Сказал как можно более сдержанно, чтобы не подумала ничего лишнего (что было это «лишнее», он и сам не способен был ответить): — Хорошо. Сейчас верну тебя в комнату. Можешь забрать книгу с собой. Крисания тут же прижала томик к себе и уголки её губ приподнялись — она улыбалась искренне, нежно. И её печальная, озарённая светом красота, обожгла его так сильно… — Спасибо, маг. Рейстлин отвёл взгляд, тяжело сглотнул. Затем подавил очередное возмущение альфы и отправил Крисанию в её комнату.

***

Крисания не видела хозяина… точнее мага, он ведь просил называть его магом, — странно, очень странно — три дня. С той самой ночи — страшной, полной теней прошлого, боли, горечи, ужаса перед вещами, которые вовсе не должны пугать… И в то же время — принёсшей надежду. Крисания запрещала себе произносить подобное даже в мыслях, но не могла сдержаться. Потому что маг оказался другим, совсем другим. Он не тронул её, не принуждал ни к чему, не пытался использовать. Наоборот — он позаботился. Спас от кошмара, захотел узнать, что именно её мучило, объяснил, что вовсе не требует от неё спать в кровати, и даже придумал способ, как ей поесть — хотя бы немного. Кислый запах по-прежнему преследовал Крисанию после приёмов пищи, но под книгу улетучивался быстрее. А ещё маг сжёг кровать. Когда Крисания оказалась в своей комнате в ту ночь, то увидела, как кровать вспыхнула синим пламенем и исчезла, не оставив после себя ничего. И в углу, где Крисания любила спать, добавилось одеял — мягких, вкусно пахнущих чистотой, мылом и… магом. Глаза наполнились слезами, когда она прилегла на свою лежанку. Всё это было так ново, так щедро… Пришло вдруг воспоминание, как маг, поставив свою метку, зализывал рану. Он заботился уже тогда… и сейчас. Крисания коснулась того места на теле, где была метка. Потёрла — пахло корицей, грозой, пеплом. Пахло им. Ещё сильнее. Ещё лучше. Крисания вдохнула запах и не выдержала — разрыдалась. Горько. Отчаянно. Её пугала его доброта, но так хотелось поверить… «Неужели он и правда не такой, как прочие альфы?» Что-то смутное, позабытое подсказывало ей: когда-то она знала доброго альфу, когда-то верила, что и другие альфы могут быть такими. И маг — из них? Правда? Все три дня, в которые они не виделись, Крисания возвращалась к этим вопросам, спорила сама с собой. Стоило ли надеяться? И почему он не появляется в саду? Крисания опробовала листы и магическую палочку — у неё неплохо получалось рисовать. Она думала, он придёт посмотреть… А его всё не было. Крисания и сама не знала, чего именно ждёт, что ему скажет, но просто хотела увидеть его… убедиться, что он настоящий. Волнение охватывало её, обращаясь тревогой, разрастаясь, заполняя каждую частичку тела. «Может, он не появляется в саду, потому что не хочет меня видеть? Что если… если он сочтёт меня обузой? Если ему противно то, что со мной делали? Ведь он не касается меня, только нюхает иногда. Может, понял, сколько альф знали моё тело, и ощутил отвращение… Но, если он от меня откажется… что со мной тогда будет?» На третий день тревога перешла в страх, сжала горло. И Крисания не стала сопротивляться желанию обойти замок: «Вдруг я случайно встречусь с ним в коридоре? Пойму по его реакции нужна ли я?». Она говорила себе, что просто побродит по коридорам в сопровождении Тава, но, конечно, знала, куда именно направляется — под самый купол башни, где находились всего два помещения: его лаборатория и кабинет — уютный, полный книг, с зажжённым камином. Крисания ещё во время первых прогулок по замку поняла, что запретные для неё комнаты расположены именно здесь — запахи подсказали. Из лаборатории доносились густые, не всегда приятные ароматы, пахло разожжённым огнём, пожирающим дерево. Кот не обгонял Крисанию, шёл рядом, будто оказывал ей поддержку. Она понимала: план смелый, даже чересчур… «Но я не буду заходить, просто погуляю туда-сюда по этому коридору. Маг не запрещал этого». Омега выла от ужаса в её голове: «Ты ходишь по краю! Почти нарушаешь запрет! Если альфа выставит нас прочь, он будет абсолютно прав! Он так добр с нами, а ты…» «Мне нужно убедиться. Нужно… увидеть его», — упрямствовала Крисания, которая сегодня за завтраком к собственной гордости смогла съесть почти половину тарелки каши и даже кусочек сыра. По правде говоря, она вскоре поняла, что уже читала когда-то те сказки, которые ей дал маг, но перечитывать знакомое было даже приятнее — спокойно, никаких неожиданностей. Крисания подошла совсем близко к двери кабинета и вдруг услышала. — …шалафи, почему я вообще должен этим заниматься?! — высокий незнакомый голос. Мужской. Крисания поёжилась. «Кто это мог быть… Что если… Даламар — ученик мага, о котором он упоминал?» — Ты моя правая рука, разве нет? К тому же ты ведь узнал, где Эден. Осталось организовать нашу встречу — беты часто решают подобные вопросы. Это говорил маг — его приятно-низкий, глубокий голос она ни с кем не спутала бы. Но то, что он сказал... Эден? Почему имя прошлось холодком беспокойства по коже? «Я где-то слышала… Знаю…» Крисания резко помотала головой, отступила на шаг назад. Она не хотела знать. И тут… — А вы поделитесь той магической формулой, шалафи? — жестокий высокий голос немного дрогнул, точно предвкушая. — Медленная смерть от внутренних кровотечений… изящно. «Смерть… маг. Чёрный маг. Он может сделать такое с человеком, а для меня зачаровал рисовальную палочку». Крисания знала, что ей следовало испугаться, но… не могла. Лишь видела его образ перед собой — такой высокий, изящный, с необычной золотой кожей, будто вбирающей в себя свет. Как он смотрел на Крисанию, когда вложил в её руку ложку — внимательно. «Маг и правда видел меня». Занятая размышлениями, Крисания пропустила несколько реплик из разговора, собралась уходить, но вдруг услышала. —… скажи ему, что мне нужна омега. Пусть приведёт нескольких с собой… С губ Крисании сорвался приглушённый стон — удивления, ужаса. «Омега?! Он ищет новую…» Всё, о чём она только что думала, в чём почти уверила себя, разлетелось осколками, осыпалось к её ногам. Тав жалобно мяукнул, когда она наступила ему на лапу, убегая прочь. Не было сил оставаться там и слушать, как маг давал указания насчёт другой омеги. «Альфа снимет метку и выставит тебя… нас… прочь! — верещала омега в её голове. — Всё ты виновата». Крисания пулей вылетела в сад, запыхалась, почти упала в чашу фонтана — схватилась за её край так, что костяшки пальцев побелели. Это был конец. «Не зря я волновалась, не зря… Как я могла поверить в то, что он и дальше будет заботиться? Что не выгонит меня? Зачем ему поломанная, грязная омега?! Зачем ему оставлять меня тут, если от меня никакой пользы… Если он не берёт меня». С силой прикусила губу, ударила ладонью по воде в чаше: — Глупая! Какая же я глупая! «Умоляй его, — шептала омега. — Упади на колени, обещай исправиться, не доставлять хлопот. Скажи, что готова быть его второй, третьей — какой угодно по счёту омегой, только бы остаться тут». — Заткнись! Заткнись! Ненавижу тебя… Как я тебя ненавижу… — закричала Крисания, с отвращением понимая, что ей действительно хотелось бежать к магу, просить, обещать всё, что угодно, только бы не остаться вновь без защиты. Только бы не попасть больше к тем, кто сделает больно. — Ненавидишь? — раздался за её спиной тот самый голос. — Кого же? Меня? «Я так погрузилась в свои мысли, что даже не почувствовала его запаха. Ещё одна глупость». И совершенно не понимая, как поступить дальше, Крисания повернулась лицом к магу.