Глава шестая. Осколки

I

Рейстлин переместился в свой кабинет и тяжело упал на стул. Правда заключалась в том, что он хотел остаться с Крисанией — в её комнате. И не ради обладания — хотя, к чему обманывать себя, желание к ней лишь разрасталось, — а просто, чтобы продолжить этот странный, волнующий разговор. Маг не знал, что заинтересовало его больше: решение Крисании относительно Эдена или то, что она пригласила Рейстлина в его же сад. «Она… ждала меня? Все эти дни?» Тревожное, сладкое допущение. Рейстлин помассировал себе виски, отгоняя прочь воспоминание о её крови на своём языке. Это было слишком интимно, слишком распаляюще. И непристойно вкусно. Мята, море, красное яблоко — вся суть Крисании — на кончике его языка. Если бы он хоть на мгновение задумался, то никогда бы не сделал ничего подобного — попробовать на вкус её кровь, предложить в ответ свою слюну. Так по-животному. Так возбуждающе. «Поможет заживить ранку — она ведь наша омега», — убеждал альфа в его голове, а Рейстлин… Рейстлин действовал. И вдыхал её запах, и растворялся в её вкусе, и знал: всё это становится опасным. Или уже стало? И он пропустил ту минуту, когда должен был бежать от Крисании прочь, безжалостно избавиться от неё. Сейчас… сейчас он не мог. «Ты снова не наказал её за дерзость — подумать только спуститься в темницу без твоего ведома! Ты дал ей решать судьбу другого альфы, пусть и такого урода! Это безумие!» — кричал альфа. — Безумие, — мрачно повторил Рейстлин вслух. Но он хотел знать: что она решит, как распорядится жизнью Эдена… И ему понравился тот выбор, который она сделала. Снова прозвучали в голове слова Крисании: «Не пачкайтесь об него, маг». Это была забота. Тепло. И Рейстлин не хотел их отвергать. Но если бы она попросила освободить Эдена полностью, если бы оказалась настолько глупой, чтобы простить подлеца, Рейстлин бы разозлился. Он не желал видеть Крисанию слабовольной, мягкосердечной идиоткой. Он тяжело вздохнул, размял пальцы. Было ещё кое-что — то, чего она не знала. То, что против своей воли поведал ему Эден. «Капитан Арман Таринский. Так зовут того альфу. Он глава богатой и уважаемой семьи на севере. Думаю, Крисания — его дочь. Ходят слухи, что у него полно детей от второсортных омег». Когда Рейстлин услышал это — речь Эдена была несвязной, прерывистой, он пытался возражать и проклинать мага, — его замутило. Дочь?! Мир полнился злом — в этом Рейстлин никогда не сомневался. И всё-таки… подобное извращение, густой непроглядный мрак греха, исковеркавшего жизнь Крисании, сковали сердце холодом, а на кончиках пальцев напротив заплясали всполохи пламени. «А ведь Крисания и… этот отброс действительно немного похожи», — угрюмо думал Рейстлин сейчас. Он уже знал, что капитан отправился в длительное путешествие, из которого явно рассчитывал привезти ценный груз. Рейстлин мог переместиться к нему на корабль в любой момент, но что-то заставляло его медлить, откладывать месть… Лишь сейчас, поговорив с Крисанией, услышав её приговор Эдену, Рейстлин осознал: месть капитану тоже принадлежала ей. «Но пока она не готова. Неожиданно, что она решилась отправиться к Эдену. Она…». Рейстлин покачал головой. Столько мыслей. Столько чувств. Столько вопросов. В голове раздалось её печальное, упрямое: «Я грязная», «Альфы помечают только чистых омег». Он хотел сказать ей: «Не говори о себе так, не смей, не надо». Он промолчал, потому что любое его слово звучало бы слишком откровенно. Но теперь… теперь он жалел о собственном малодушии, пытался оправдаться: «Я не обязан её утешать. Я и без того дал ей много — свободу выбора, месть». Но невысказанное камнем давило на сердце. Если бы он мог, то прямо сейчас бы крепко обнял Крисанию, спасаясь в её запахе. Спасая её в ответ. Он знал — это нужно им обоим. Но, разумеется, он остался в кабинете.

***

На следующий день маг появился в саду только после полудня. Когда Крисания почувствовала совсем близко приятное и уже такое привычное сочетание пепла, грозы и корицы, то по телу разлилось тепло: он пришёл. Действительно пришёл! До этого момента Крисания не осознавала, насколько сильно ждала мага. С утра быстро позавтракала, прихватила с собой принадлежности для рисования и выбежала в сад, едва посмотрев, поспевает ли за ней кот. Говорила себе: «Я просто хочу на свежий воздух». И всё рисовала, рисовала, не оборачиваясь, но то и дело принюхиваясь: «Мог ли он уже появиться? Да? Нет?». Обедать не пошла — боялась, что пропустит его визит, но себе объяснила это тем, что якобы вовсе не хотела есть. И вот теперь маг стоял за спиной Крисании, а её сердце билось где-то в горле… Потому что он снова выполнил обещание. Потому что рядом с ним она — с каждой встречей всё явственнее — чувствовала себя человеком. Кем-то, кто может принимать решения. «Жуткие решения», — подумала Крисания, вновь вспомнив об Эдене. Она понимала, что выбрала для него мрачную, ужасную участь. Но могла ли она поступить иначе? «Нет. Не могла», — в который раз за день подумала Крисания, невольно вздыхая. А когда вдохнула, запах мага ударил в голову, вызывая счастливую улыбку. Он сделал шаг к ней: — Звала посмотреть рисунки, а сама даже не оборачиваешься. В его голосе не было настоящего укора, скорее — лёгкая колкость, почти… дружеская, если между ними могло быть что-то «дружеское». «Конечно, нет, — Крисания быстро изгнала из головы глупую мысль. — Он ведь хозяин. Да и разве альфа может дружить с омегой?.. Нелепость». Тем временем маг приблизился ещё на шаг — приятный запах стал отчётливее. Захотелось прижаться к плечу мага, уткнуться носом в его шею, чтобы получить больше. Крисания не желала самого касания, — дотронуться до альфы было равнозначно приглашению для него, согласием на то, отчего у Крисании рот наполнялся отвратительной кислой слюной, — но его аромат сулил безопасность, спокойствие и… удовольствие. «Перестань!» — Крисания попыталась отчитать омегу, жившую внутри неё, но та молчала. И эти мысли… «…принадлежат мне?» — Ты так странно смотришь… — заметил маг. — Неужели я неправильно понял тебя вчера? Его губы искривила усмешка, он явно пытался говорить легко, небрежно, но Крисания ощутила эту натянутость, точно он действительно сомневался, опасался, что она не хочет его видеть. «Может ли быть такое?» Она вспомнила, как вчера слегка дрожала его рука, когда он касался её прикушенной губы — как же Крисанию притягивала эта уязвимость мага: невероятная, не укладывающаяся в её представления о жизни. И именно его уязвимость заставила Крисанию сказать правду: — Нет, я просто… ваш запах… отвлекает. Маг почему-то нахмурился, застыл на месте напряжённый, точно хотел сделать шаг назад, но не стал, вспомнив, что он тут альфа и хозяин. — Ну свой запах я убирать не стану, — резко сказал он, затем сложил руки на груди и кивнул на лишённые аромата лилии. «Это вообще возможно?» — засомневалась Крисания, но маг явно был не в настроении для ответов. Да и его странная реакция: он решил, что его запах противен ей? Почему? Крисании не хотелось, чтобы маг думал так — его необычное, утончённое лицо казалось теперь маской недовольства. Некрасиво. Она неосознанно сделала шаг к нему: — Вы неправильно поняли, маг. Вы… — зарделась, уже сомневаясь: «Стоило ли говорить? Вдруг это спровоцирует его?». Но его взгляд стал внимательным, жадным и… что-то потаённое, неуверенное почудилось ей в этих золотых глазах, что-то не от альфы, хозяина или властного чёрного мага. Крисания сглотнула и призналась наконец: — Вы пахнете слишком хорошо. Мне… Замолчала, спрятала поспешно едва не вырвавшееся: «Мне хочется понюхать вас». Так по-животному, глупо. Да и он наверняка посчитает, что она хочет большего. «Точно жалкая омега». Но он казался завороженным её словами, спросил прерывисто: — Что? О чём ты? Говори. Это был не приказ, а почти мольба. Но Крисания всё равно прикрыла рот рукой — стало страшно. Что она могла разбудить? На что напрашивалась? Неожиданно он уловил её жест, сказал уже спокойнее: — Я не трону тебя, Крисания, — её имя на его губах звучало по-особенному, он так выделял «р»… будто в Крисании было что-то грозное, рычащее, хищное. Она смутилась, но ради его искреннего обещания сказала очень тихо: — Мне хочется вас… понюхать. Простите. Это глупо… Я просто… Он кивнул, глядя ей в глаза лишь секунду, но так проницательно, понимающе. Сказал глухо: — Если хочешь, ты можешь это сделать, — маг указал кивком на свои руки золотого цвета — пальцы у него были длинные, изящные, таящие в себе ту силу, которую Крисания не понимала. — Я не буду трогать тебя, я уже сказал. — Но мои мысли… это… по-омежьи, глупо, — призналась она, всё ещё не решаясь сделать то, что так хотелось. Маг хмыкнул: — Значит, я сейчас разговариваю не с Крисанией? Только с омегой? Это был вопрос-вызов. Крисания взглянула на мага внимательно — высокий, изящный, завёрнутый в чёрный плащ, слегка развевающий на ветру. Под плащом у него были обычные чёрные штаны и тёмно-синяя кофта с длинными рукавами, с треугольным вырезом у шеи. Крисания подошла совсем близко к магу, с поразительной ясностью осознавая, что это было её желание — не омеги. Или… не только омеги. Маг, явно довольный поведением Крисании, слегка склонился, подставляя вырез кофты ей под нос. Но он не касался Крисании, как и обещал. Позволил просто уткнуться носом в основание своей шеи, вдохнуть запах с ключиц, с серебристых волосков, терявшихся за воротом кофты. Аромат пепла, грозы и корицы тут был насыщенным, влекущим. Крисания пила его жадными вдохами, чувствуя тепло и негу. На мгновение ей даже захотелось коснуться кожи мага языком, слизать его запах… Нет. Это слишком. Для неё. И, возможно, (судя по тому, как с каждой секундой он становился всё более напряжённым), для него — тоже. Крисания отступила на шаг, пробормотала: — Спасибо. Он усмехнулся, потом взъерошил свои волосы каким-то совершенно мальчишеским, не шедшим ему жестом. И сердце Крисании окутала нежность. Сердце её вообще вело себя странно. Стучало непозволительно быстро. — Обращайся, если ещё захочется, — сказал он и отвёл взгляд, явно ощутив, что эта фраза была лишней и странной. Крисания лишь мягко улыбнулась, затем поспешила протянуть ему листы, изрисованные с двух сторон. Маг сразу обратил на это внимание: — Просвечивает ведь, — нахмурился. — Куда лучше размещать на одном листе один рисунок. Его голос стал таким поучительно-властным, взгляд — холодным. Но Крисания не ощущала опасности. Несложно было понять, что маг так маскирует своё смущение. Идея о смущённом альфе поражала и всё же… Крисания почти в неё верила. И отвечать было легко: — Я хотела, чтобы листов хватило на долгое время, — объяснила она. Маг покачал головой: — Вот как. Всерьёз считаешь, что я беден и вынужден экономить на бумаге? Крисания пожала плечами, на этот раз не решаясь дать ответ: откуда ей было знать, что он ещё даст ей бумагу? Ну то есть сейчас такое предположение казалось вполне разумным, но раньше, буквально несколько дней назад… Кажется, он понял. На мгновение лицо мага стала печальным, точно он вспомнил о чём-то горьком. Сказал ей твёрдо: — У тебя будут листы. Сколько угодно. Она взглянула на него с благодарностью. Маг тем временем рассматривал рисунки — Крисания внутренне приготовилась к тому, что он пролистнёт её работы быстро, но маг вглядывался внимательно, иногда по его губам пробегала усмешка. Перевернув очередной лист, он заметил: — Ты так много рисуешь Тава — смотрю, вы подружились. — Тава? — переспросила Крисания, потом поняла: видимо, это было имя чёрного кота, ставшего для неё таким родным. Сейчас Тав отошёл от них с магом и лежал на скамье, прикрыв глаза. Солнце блестело на его чёрной гладкой шёрстке. — Я и не знала, что его так зовут, — протянула Крисания. — А почему именно Тав? Маг как раз вытащил новый рисунок из стопки — на листе были изображены лилии. Снова. На самом деле, лилии Крисания рисовала куда чаще, чем кота. Маг, возможно, тоже об этом подумал, ответил на её вопрос, очерчивая указательным пальцем лепестки, явно пребывая в собственных мыслях: — Так звали маминого кота. — О! — не сдержалась Крисания. Маг, видимо, понял, что именно сказал. Слишком откровенно. Слишком просто. Смерил Крисанию холодным, цепким взглядом, в котором явственно читалось: «Не смей ничего спрашивать. Не смей запоминать это. Я твой хозяин, могущественный маг, альфа, у меня вообще не должно быть матери и уж тем более "мамы"». Крисания не собиралась рисковать, хотя невольно подумала о том, каким маг был в детстве… всегда ли он выглядел столь необычно? Может, его мать — мифическое существо, драконица? Или его внешность — часть проклятья, которое, скорее всего, влияет на его зрение? И тогда его мама… просто женщина — омега или бета? Отгоняя непрошенные мысли, Крисания задала вопрос на другую тему — тихо, несмело: — Маг… как вам… мои рисунки? Это тоже был смелый, рискованный вопрос, но в другом роде — Крисания не знала, хорошо она рисует или плохо. Ей нравилось то, что она умела это делать. Она вообще обожала все занятия, к которым не имела отношения омега, в которых нельзя было углядеть ничего грязного. И если бы маг сказал, что её рисунки — нелепые поделки, ерунда… «Мне будет больно», — обречённо подумала Крисания уже сожалея о том, что спросила — да и вообще пригласила его посмотреть рисунки. Слишком смело! — Неплохие, — честно ответил маг, его голос звучал спокойно, просто. — Но я не ценитель живописи. Знаешь… мне интересно, почему ты так часто рисуешь лилии? Что в них особенного? Как можно было это объяснить? То тревожное — светлое, но вместе с тем мучительное — чувство, которое у Крисании вызывали лилии… как его назвать? Она вздохнула, впервые так ясно формулируя: — В лилиях есть что-то… из прошлого, — Крисания сделала шаг к цветам, легко коснулась лепестков. — Будто горькое, ужасное… но и хорошее… Не знаю. Маг проявил интерес, посмотрел на неё пытливо: — Из прошлого? Но ты ведь не хочешь вспоминать? Или… — вдруг замолчал, а потом признался. — Я не ожидал, что ты отправишься к Эдену. Ты хотела узнать у него что-то? Крисания оглядела мага — он явно стремился к тому, чтобы всё в мире было логично, упорядоченно: причина — следствие, вопрос — ответ. Но жизнь Крисании походила на хаос из мрака, боли, горечи. Прошлое отравляло, уничтожало и подчиняло себе — ничто в нём не укладывалось в готовые формулы. — Я и правда не хочу вспоминать, — наконец сказала Крисания. — Но… мне снятся сны. Кошмары. Маг скрипнул зубами, процедил: — С Эденом? — Раньше я не видела лиц, — призналась Крисания. — А сегодня… сегодня ночью был он. Крисания вся сжалась, вновь вспомнив мрачное сновидение, в котором Эден делал вид, что будет добрым с ней, а она верила… всего на секунду, но как же больно, как нелепо. Крисания поспешно отвела взгляд, думая о том, что и маг видел этот отвратительный момент, а ещё — много других. «Почему он разговаривает со мной так, словно я ему не противна? Мы говорим, и я забываю о том, что он видел, он знает… Как странно — альфе должно быть гадко. Но маг…» «Тебе следует ублажить его, чтобы он точно не вспоминал о нашем служении другим альфам», — заметила омега. Крисания прикрыла глаза в бесполезной попытке отгородиться от неё. — Омега в голове что-то нашёптывает? — вдруг удивил её вопросом маг. Его губы искривила ироничная усмешка, но в ней сквозило… понимание? Как он мог понять это? Крисания кивнула. — Не слушай её, — мягко посоветовал маг, он приподнял правую руку, точно хотел коснуться Крисании, но затем не стал, поспешно почесал собственный нос. Смешной жест. Потом маг сказал уже серьёзнее: — Если это тебе помогает, то рисуй сколько угодно лилий. Но если они пугают тебя или делают больно, то я уничтожу их… как кровать. Только скажи. Последние слова прозвучали резко, отрывисто, с нажимом. Крисания улыбнулась искренне, не стесняясь вдохнула его запах, окружавший её со всех сторон. И маг заметил — золотые глаза заискрились самодовольством. — Я благодарна, очень благодарна вам, маг, — тихо сказала она, точно боялась спугнуть то хрупкое и странно-прекрасное, что складывалось между ними все эти дни. Он промолчал, но, чуть приблизившись, ответно, явственно, чтобы она видела, втянул воздух носом. Приятно было сознавать, что её запах нравится магу не меньше, чем ей — его. И на несколько долгих мгновений они оба прочувствовали эту сладкую, влекущую истину. — Рисуй спокойно, — сказал затем маг слегка напряжённым голосом. Он определённо собирался исчезнуть. Крисания нахмурилась на секунду: это ведь был не приказ? Она вообще-то хотела пойти поесть. У другого альфы она никогда бы не стала спрашивать, но маг… «Он не станет сердиться, что я уточняю. Точно не станет. Он не сердился из-за куда больших своевольностей». — Маг, — произнесла она, привлекая его внимание. — Я… не обедала ещё, я хотела… то есть я ведь не обязана рисовать сейчас? Его лицо слегка вытянулось: — Ну конечно, не обязана… — выругался на каком-то наречии — вроде бы эльфийском, пробормотал себе под нос. — Да что же это такое вечно получается!.. Потом произнёс уже громче — для неё, спокойнее: — Хорошо, что ты спросила. Всегда спрашивай, если сомневаешься. И ты… не обязана ничего делать. Поступай, как хочешь. Он будто хотел сказать что-то ещё, но смутился этих непроизнесённых слов и всё-таки исчез. А Крисания осталась стоять в саду. Смотрела на то место, где только что был маг, где солнце вплеталось в его длинные седые волосы, где его кожа золотилась, а необычные глаза то и дело меняли выражение, помогая Крисании лучше понять его. «Вот бы нарисовать мага», — вдруг подумала Крисания и сама испугалась своих мыслей.

***

Ночью Крисания снова плохо спала — глухо, страдальчески стонала во сне, ворочалась, вскрикивала. Вообще Рейстлин бы не услышал всего этого, если бы специально не прислушивался. Его альфа-слух был отлично развит, но с годами он научился сосредотачиваться на собственных задачах, а не вникать в каждый шум и шорох замковой жизни. Но с того момента, несколько дней назад, когда Крисания призналась, что ей снятся кошмары, что в них она видит этого мерзавца Эдена — ни одно наказание не искупало его вину, — Рейстлин не мог не вслушиваться в зыбкую ночную тишину. Не мог не слышать её. И сейчас он снова, как и в прошлые ночи, перенёсся под дверь комнаты Крисании. Хотелось быть ближе. Переместиться к её кровати, прижать к себе, утешить, обняв за плечи… Альфа, конечно, шептал такое, отчего кровь быстрее бежала по венам: «Что могло бы отвлечь её лучше?». Но Рейстлин не вникал в его слова. Всё, о чём грезил альфа — да и он сам, глупо врать, — лишь оттолкнуло бы Крисанию навсегда. Заставило бы её закрыться. То, что происходило между ним и Крисанией, смущало и тревожило Рейстлина. Смущение и тревога — почти забытые, странные чувства. Такие глупые. И всё же… «Она призналась, что ей нравится мой запах. Она вдыхала его с моей кожи по собственной воле. Она… Крисания». Удовольствие, которое он получил тогда — в саду, не походило ни на что, испытанное им прежде. В те минуты Рейстлин ощущал себя уязвимым, но счастливым. Страшное, головокружительное чувство, усиленное тем, что Крисания — инстинкты кричали, захлёстывали — испытывала то же самое. Но было и другое, неотвратимое, холодное, очевидное: к большему Крисания не стремилась. Даже мысль о прикосновении пугала её. «И неудивительно, — думал позже Рейстлин. — Всё, связанное с постелью, приносило ей лишь боль и унижение. Она никогда никого не захочет. Ну… может, кто-то молодой, красивый и пробудил бы в ней желание. Но точно не я. Уже то, что ей нравится мой запах… трудно поверить. Трудно». Могла ли Крисания сейчас, сквозь пелену своих кошмаров, ощутить его запах, понять, что маг стоит за дверью, толком не понимая, зачем пришёл и как следует поступить? Если бы у неё снова случился ужасный припадок, Рейстлин бы не раздумывал — помог ей, как тогда — в ночь сожжённой кровати. Но её нынешние кошмары казались вполне обычными, не доводящими до исступления, а значит, появляться рядом, будить её было глупо. «Что ещё я могу сделать? Стереть её воспоминания — даже их отголоски? Или заменить её кошмары снами по своему выбору?» Альфа настаивал на втором варианте: подарить ей сладкие грёзы — проявление заботы, щедрый подарок, который она толком и не заслужила. Но Рейстлин не хотел делать этого. Успокоение через ложь… Крисания была достойна большего. «Но чем мне помочь ей? Зелья я дать не могу — с её-то историей… Какое же отвратительное бессилие!» И он продолжал стоять за дверью, непроизвольно сжимать руки в кулаки, слушать. Если бы Крисания только позвала его — случайно, сквозь сон, Рейстлин не выдержал бы — переместился к ней, разбудил. Но его имя — точнее не имя, а сухое, уже начинающее раздражать «маг» — не слетало с её губ. Почему это так задевало?

***

Около недели Рейстлин видел Крисанию лишь через зеркало. Конечно, он в любую секунду мог переместиться в сад, но… Сложно было понять, что именно включало в себя это «но». Рейстлин спотыкался о него каждый раз, когда думал о том, как приятно было бы оказаться рядом с ней. Необязательно говорить. Просто молчать. Смотреть на неё. Вдыхать её запах. И ведь раньше, вечность назад, он делал так — появлялся в саду, разглядывал Крисанию и молчал… А теперь только качал головой, в очередной раз отказываясь от идеи нарушить её покой: сад ощущался её местом, Рейстлин был там гостем. «Гостем в собственном саду! Гостем у купленной тобой омеги! Ты совсем сошёл с ума?!» — рычал альфа. А Рейстлин вспоминал, как приятно было услышать её предложение посмотреть рисунки и какое волнение охватило его, когда она призналась, что хочет понюхать его… «Она даже решилась уточнить тогда насчёт приказа. Печально, что она вообще подумала, будто я могу приказать ей рисовать, но спросила ведь, не побоялась». Тёплая, немного печальная улыбка касалась его губ, стоило подумать о тех моментах в саду, об облегчении, отразившемся на лице Крисании после его заверения, что он вовсе не заставляет её рисовать. Но потом мысли Рейстлина неизбежно устремлялись к её кошмарам, которые он был бессилен развеять, к поглощённому безумию Эдену, но больше — к капитану Таринскому, заслуживавшему самых ужасных мук. «Неужели она и правда его дочь?.. Что будет, если Крисания вспомнит?» Рейстлин вновь размышлял об этом, склонившись над котлом с восстанавливающим отваром, который пытался усовершенствовать. Магия, к его большому облегчению, сейчас слушалась легко, без промедлений — как положено. Но Рейстлин понимал, что новые эксперименты с подавителями могут обернуться куда более тяжёлыми последствиями. Успокаивал себя: мол, улучшенное восстанавливающее зелье поможет, но втайне признавал правоту альфы: каждый приём неверного подавителя ослабляет его силу, разрушает магическое ядро. Неважно какого качества будет восстанавливающий отвар. Риск слишком велик. «Но… что ещё мне остаётся?» Вдруг к сильному запаху корицы и имбиря, шедшему от отвара, примешался пленительный аромат Крисании — море, мята, красное яблоко. Так явственно. Так близко. А потом… робкий стук в дверь: раз, два… и дверь сама открылась. Крисания замерла на пороге — напряжённая, всматривающаяся в него. Её хрупкую фигуру сегодня облегало голубое платье — однотонное, строгое, без рисунков, которого Рейстлин ещё не видел (очевидно, гномихи постарались, надо увеличить им жалование за все заботы о Крисании). Платье очень шло к её серо-голубым глазам, сейчас казавшимся светлыми, почти лазурными, похожими на ясное небо. Длинные чёрные волосы Крисании свободно струились по плечам и груди. Рейстлину хотелось коснуться шелковистых прядей. «Намотать на кулак», — властно заявил альфа. «Нет. Провести по ним гребнем», — возразил Рейстлин, и что-то болезненно кольнуло в сердце. Вдруг вспомнилось полузабытое, истлевшее… «— А могу я расчесать тебя, мам? Она смеётся. Тяжёлые тёмные волосы с рыжеватым отливом закрывают её плечи и стремятся к талии. Лучи солнца касаются прядей, ласкают её нежное лицо. — Хорошо, если хочешь. В тонких руках Рейстлина оказывается гребень — зубцы скользят между густых прядей. Снова и снова. Рейстлин пытается действовать осторожно. Боится сделать больно». Рейстлин сглотнул, прогоняя непрошенный образ. Почему Крисании удавалось оживлять его прошлое, уводить его в то время, когда он ещё не был могущественным чёрным магом, когда не расцвёл как альфа? Зачем вообще об этом вспоминать… Альфа нахмурился: «Если бы ты поступил так, как я говорю, то не думал бы о прошлом, о матери. Красивая, стонущая под тобой омега прекрасно отвлекает от всякой сентиментальной ерунды, знаешь ли». — Простите, — между тем пробормотала Крисания, не пытаясь зайти в лабораторию. — Дверь сама открылась. Я просто постучала и ждала, и… Рейстлин кивнул, немного рассеянно, с усилием сосредотачиваясь на настоящем — на Крисании: — Я понимаю: дело в метке. Магия считает, что ты можешь беспрепятственно заходить сюда. Крисания смотрела на свои ноги, явно не зная, что сказать. Смутилась. Оробела. Но затем собралась с силами, подняла на него глаза, спросила уже куда отчётливее: — Маг, могу я зайти? У меня есть вопрос, а вы… — её голос дрогнул, точно от затаённой печали, от спрятанной в сердце обиды. — Вы больше не приходите в сад. Её слова полностью вернули Рейстлина в настоящее. Теперь не было теней, не было воспоминаний. Только Крисания во всей своей хрупкой, невозможной красоте. «Она хотела, чтобы я пришёл?» — Заходи, садись на стул, — Рейстлин указал на место около своего рабочего стола. Крисания прошла туда, села со свойственным ей изяществом. «Её явно с детства учили держаться с достоинством. Да и вообще… ей дали хорошее образование. А потом вдруг предали, стали издеваться самым ужасным образом… что вообще творилось в голове у этого извращенца-капитана?! Может, был кто-то, защищавший Крисанию от отца? И уже после смерти благодетеля капитан сделал с ней всё это… но за что он так ненавидел собственную дочь?!» Рейстлин отвёл взгляд от Крисании, в который раз пытаясь сложить паззл. «Всё-таки надо встретиться с этим уродом и выбить из него всю правду». — О чём ты хотела спросить? — поинтересовался Рейстлин, потому что Крисания молчала, лишь пристально разглядывала его лабораторию, жадно впитывала глазами каждую деталь. Она слегка вздрогнула, отвлечённая его вопросом. — Я… — её спина стала ещё прямее, руки она положила на колени, но теперь неосознанно сжимала подол платья, впивалась пальцами в тонкую ткань. — Я… вы… может, я ошибаюсь, но вы… что-то узнали у Эдена про меня... Что-то о моём прошлом до него? — Всё так, — подтвердил Рейстлин, размешивая серебристый отвар в котле, от которого шёл лёгкий дымок. «Стоит добавить сюда корень алой лиственницы». Он призвал из шкафа мешочек с нужным ингредиентом, предусмотрительно порубленным на небольшие кусочки. «Кхм… совсем немного осталось. Не хватит. А не порубленный есть?» Снова обратил внимание на молчавшую Крисанию. Совершенно ясно было, что свой главный вопрос она пока не задала. — Вы узнали у него о… о моём первом… хозяине? — наконец спросила Крисания, сжав руки в кулаки. Рейстлин пристально, хоть и недолго посмотрел на Крисанию. — Да. Немного узнал, — подумав, добавил. — Я собираюсь встретиться с ним. Он должен поплатиться, как считаешь? Маджере с интересом ждал её ответа. Что она скажет? «Надеюсь, не станет просить о встрече с этим уродом. Такого я допустить не могу. Она не выдержит». Крисания положила руки на стол, побарабанила пальцами по тёмно-коричневой деревянной столешнице. — А вы… можете пока не искать его? И помолчав, продолжила, точно срываясь с обрыва — резко, захлёбываясь словами: — Я понимаю, что вы хотите отомстить за то, что вам досталась… порченная омега. Но я… я просто… меня так мучают кошмары… и, мне кажется, они усилятся, если он будет где-то в замке, если я буду знать… Я помню, вы говорили, что с Эденом я могла просто попросить вас увидеть его… а теперь я прошу… о времени. Неожиданная просьба. Рейстлин впился взглядом в своё зелье, — точно нужно ведь достать корень алой лиственницы и нарезать его, — вздохнул. Вот что она думала о нём: он якобы мстит из-за того, что хотел её «чистой»… Дикарство. «И её просьба… вряд ли дело только в страхе перед кошмарами. Нет. Она не хочет, чтобы я знал о ней больше, чем известно ей самой. Она желает оставить себе месть тому первому… Но я в сущности так и собирался сделать. Лишь она может распоряжаться участью капитана. Это бесспорно». Рейстлин подошёл к столу, опёрся о него ладонями, сокращая дистанцию между собой и Крисанией. Выдохнул ей в лицо, с нажимом, властно: — Я скажу всего один раз: ты не грязная. Я не считаю тебя такой. И… тут нет твоей вины. Слышишь? Ему хотелось вложить ей эти слова в голову магией, чтобы она уже не могла забыть. Не могла усомниться. Потому что больше он подобное повторять не собирался. Слишком много правды. Обжигающе много. Затем Рейстлин продолжил уже спокойнее: — Я исполню твою просьбу. Не стану сейчас встречаться… с первым. Я буду следить за ним с помощью чар, чтобы не потерять из виду, но не более того. Глаза Крисании распахнулись широко, точно она хотела увидеть каждое слово Рейстлина — убедиться в реальности сказанного. — Я… очень благодарна, — произнесла тихо, глядя на него внимательно, с неосознанным вызовом. Это притягивало. Хотелось снова коснуться её губ — хотя бы только пальцем, как тогда… Но он сдержался. Рейстлин резко развернулся к шкафу, призвал корень алой лиственницы — довольно большой, изогнутый, покрытый тёмно-бордовой корой с золотыми прожилками. В руку мага скользнул острый, заточенный чарами нож для разделки — любой опытный чародей знал, что ингредиенты сохранят куда больше полезных свойств, если обрабатывать их вручную (магические инструменты допускались). Правда, обычно Рейстлин поручал такую скучную работу Даламару. «Но я и сам прекрасно справлюсь». Рейстлин принялся за работу — для начала стал снимать кору с корня. Крисания следила за его действиями напряжённо, едва ли не затаив дыхание. Казалось, она не видела в своей жизни ничего интереснее. «Зачем я вообще делаю это при ней? Почему не велю ей убираться прочь?» Будто прочитав его мысли — что, конечно, было невозможно, — Крисания спросила: — Ничего, что я смотрю? Рейстлин убрал с глаз мешавшую прядь, кинул на Крисанию короткий взгляд, пробормотал нарочито безразлично: — Смотри, если любопытно. — Очень, — тихо призналась она, и голос её звучал восторженно, заворожённо. Рейстлину вдруг стало очень тепло. …вечером следующего дня Крисания вновь пришла в лабораторию. Спросила только: «Можно посмотреть?». И Рейстлин разрешил ей остаться, потому что «в сущности она не мешала». Так он объяснил это себе и альфе. Альфа был очень недоволен: к чему пускать омегу в святая святых? Разрешать ей смотреть за магическим таинством? Ещё больше альфа возмутился через пару дней. Был полдень. Крисания, заглянувшая в лабораторию около часа назад, сидела на стуле в довольно расслабленной позе: облокотилась о стол, подпёрла голову ладонями и внимательно наблюдала за тем, как Рейстлин готовит очередную вариацию восстанавливающего зелья — то колдует над котлом, то делает пометки на листах. Когда Маджере закончил работу, отметил время предварительной готовности зелья — теперь ему предстояло настояться в течение пяти дней, — и взглянул на Крисанию, она вдруг спросила: — Маг… а над чем вы работаете все эти дни? Рейстлин хмыкнул, кивнув на исписанные листы, лежавшие недалеко от её рук: — Хочешь сказать, ты не прочитала название зелья? Она вдруг нахмурилась: — Нет. Я бы не стала втайне от вас… — Но ты ведь читала мои заметки, когда искала тут восстанавливающее, — сказал Рейстлин резче, чем собирался. Крисания слегка побледнела: — Простите, я… Он прервал её — обычно Рейстлин был совсем не против того, чтобы перед ним извинялись, но с Крисанией это ощущалось как-то неправильно. — Я не требую извинений, — властно сказал Маджере. — Просто признай: тебе было любопытно тогда. И сейчас… я бы не удивился, если бы ты прочитала. — Мне любопытно, — призналась она после продолжительного молчания, во время которого явно оценивала ситуацию. — Но… я специально не стала читать название сейчас и в прошедшие дни. Это было бы нечестно… маг. — Как благородно, — усмехнулся Рейстлин, пытаясь скрыть то, что её искренность задела его. Снова. Затем он ответил на её вопрос: — Это восстанавливающее зелье. Вариация того отвара, который ты тогда влила в меня. Крисания широко улыбнулась: — О! У меня была такая догадка… но вы делаете новую вариацию, а значит… На это отвечать не хотелось, Рейстлин заметил: — Ты умная, значит, сама поймёшь, зачем она нужна. На том их разговор затих, истаял. Но через несколько дней Крисания вновь пришла в лабораторию — пока она не появлялась, Рейстлин ощущал странную, пугающую пустоту, но, конечно же, не сознавался в этом даже самому себе — и потом, не сразу, спросила: — Маг, ответьте, пожалуйста, я очень хочу знать… а подавитель может помочь омеге? Рейстлин стоял у котла с последним вариантом восстанавливающего зелья, с помощью магии разливал серебристую жидкость по склянкам и, услышав вопрос Крисании, неловко дёрнул рукой — немного зелья пролилось. Не сдержался — выругался на эльфийском. Потом вдруг осознал, что она, скорее всего, знает этот язык… «А ругательства знает? Как-то неловко». «Ругаться — твоё право, — тут же начал убеждать его альфа. — Что за глупости она спрашивает?! Зачем помогать омегам?! В чём?!» Да, альфа был очень недоволен интересом Крисании к данной теме. Рейстлин же постарался взять себя в руки. Ответил: — Мне об этом ничего неизвестно. Никто никогда не готовил подавители для омег. Глаза Крисании заволокла печаль, она тяжко вздохнула и ничего не сказала. Их окутало долгое, тоскливое молчание. Крисания каждым своим робким взглядом, будто говорила: «Но ведь именно омегам нужен подавитель. Именно мы… я… нуждаемся в таком зелье». — А… — всё-таки решилась она. — А Эден… вы сделали из него омегу… — она смущённо пробормотала. — Омегу в позорном состоянии… раз это вам по силам, то, возможно, вы могли бы отключить инстинкты настоящей омеги с помощью чар? Крисания определённо понимала, что задала рискованный вопрос. Она сцепила руки в замок, точно так могла в случае чего защититься от гнева Рейстлина. Но он не ощущал злости… только печаль — смутную, вязкую. Рейстлин закончил разливать зелье в склянки, затем подошёл к столу и присел на второй стул — напротив Крисании. — Понимаешь, инстинкты можно извратить, вывернуть наизнанку, но полностью от них избавиться невозможно. К удивлению Рейстлина, Крисания взглянула на него с интересом, будто бы даже с надеждой: — То есть вы могли бы… сделать из меня альфу? Альфа в его голове буквально заорал от ужаса и злости. Рейстлин ответил поспешно, угрюмо: — Даже думать о таком не хочу. Ты останешься собой. Теперь лицо Крисании исказилось болью, она спросила тихо: — Так… значит, я останусь омегой, а вы… Она не решилась продолжить. Рейстлин сделал это за неё: — Я буду альфой, который продолжит пить подавитель. Что за жгучая потребность открыться, увидеть её реакцию… И вот — рот Крисании приоткрыт, глаза широко распахнуты. «А я всё ждал, когда она поймёт, сколько во мне безумия… Но ведь мог и промолчать. Что со мной?» Рейстлин избегал смотреть на неё, и не только из-за проклятия. Крисания покачала головой, её взгляд был обжигающе откровенным: — Но ведь это из-за подавителя вам стало плохо… — Как ты видишь, я сварил достаточно восстанавливающего, — огрызнулся Рейстлин. — Всё. Довольно об этом. Крисания кивнула, потом соскользнула со стула: — Я… пойду в сад. Рейстлин едва заметно кивнул головой на прощание. Её вопрос — «То есть вы могли бы… сделать из меня альфу?» — всё ещё звучал в ушах. Как же она ненавидела омегу в себе… «И её можно понять. Но о подобных извращениях Крисания должна забыть. Непременно».

***

Следующая их встреча состоялась в саду спустя ещё дня три-четыре. Крисания снова не появлялась в лаборатории, и это раздражало. «Что, выведала у меня всё необходимое и решила больше не приходить?» — сердито думал Рейстлин, в очередной раз обещая себе, что выкинет и Крисанию, и все эти глупости из головы. Не помогало, конечно. К тому же по ночам Крисанию продолжали мучить кошмары. И если днём Рейстлин ещё мог сердиться на неё, то с наступлением темноты, слушая её рваные крики, её тоскливые вздохи и отчаянные всхлипы, он испытывал лишь сострадание и… что-то похожее на вину. Его преследовал режущий, безжалостный вопрос: «А что если и я — среди её мучителей в кошмарах? В тот гон я… не был нежен с ней. Я использовал её, я усилил её возбуждение, чтобы мне было хорошо». Разъедающие мысли. Возможно, из-за них — хотя и Рейстлин, и уж тем более альфа отрицали бы такой ответ — он и оказался в саду в тот день. Лицо Крисании осветилось тёплой улыбкой, когда она увидела мага. Спросила немного смущённо, но с ноткой заботы: — Маг! Вы решили подышать свежим воздухом? Рейстлин кивнул, опасаясь выдать накрывшую его, нелепую благодарность. Они толком не разговаривали в тот час, что он провёл в саду, греясь то ли в лучах солнца, то ли… Но перед тем как вернуться в лабораторию, Рейстлин кинул будто бы между прочим: — Ты можешь приходить в лабораторию… когда захочешь. Это «когда захочешь» далось тяжело. Хотелось просто отдать распоряжение, получить гарантию того, что Крисания воспользуется приглашением. Она посмотрела на Рейстлина удивлённо, поблагодарила… и на завтра действительно пришла. А дальше снова. И снова. …сначала она лишь сидела на стуле, изредка задавая вопросы об ингредиентах и зельях, над которыми работал Рейстлин. «Будет настаиваться две недели? А почему так долго?» «И обязательно резать вручную? Вам, наверное, не нравится делать это без магии?» «А где вы покупаете всякие странности вроде пера феникса?» Рейстлин отвечал Крисании без раздражения, даже, пожалуй, — с удовольствием. «Две недели — это недолго. Некоторые отвары настаивают по полгода». «Да, вручную лучше всего. Ты не представляешь, сколько мне приходилось работать руками в пору ученичества… Но с магией, конечно, гораздо приятнее». «Хочешь переманить моих поставщиков?» И когда в один из дней Крисания потянулась к ножу, которым он резал свежие стебли дурманящей травы, и спросила: «Могу я попробовать?». Рейстлин почти не удивился: создание зелий было слишком интересным процессом… разве могла Крисания, при её уме и любопытстве, устоять? «Ты, что же, будешь учить омегу магии?!» — надрывался альфа. Маджере его не слушал. Речь ведь не шла об уроках магии — просто о нарезке ингредиентов. У Крисании получалось сносно, Рейстлин давал ей множество советов: «Веди нож более плавно», «Плоды кровавого дерева нельзя так мять — весь сок вытечет, и они потеряют свою ценность», «Аккуратно — кожура у ягод забвения очень тонкая. Важно снять её, не повредив мякоть»… И Крисания внимала. Она кивала, подстраивалась под его слова, старалась выполнить каждую инструкцию, важно качая головой, точно повторяла слова Рейстлина про себя. А ему нестерпимо хотелось подойти к ней со спины, взять руку Крисании в свою и направить. Так было бы гораздо эффективнее… И тогда он бы мог всего на мгновение прижаться губами к её шее, вдохнуть аромат моря, мяты и красного яблока с её кожи и волос. «Почему она больше не просит понюхать меня? Так увлеклась этим обучением? Или… ей разонравился мой аромат? Нет… не может быть!» Рейстлину оставалось лишь строить догадки да видеться с Крисанией — вновь и вновь. В саду они обычно молчали, проводили время в приятной, обволакивающей тишине. Рейстлин смотрел, как Крисания рисует цветы — чаще всего лилии. Он любовался тем, как изящно двигалась её рука, как брови девушки сходились на переносице, когда у неё что-то не получалось. Но приятнее было наблюдать, как губ Крисании казалась мягкая, торжествующая улыбка, если рисунок удавался. Такая же улыбка расцветала на её лице, когда она правильно нарезала ингредиенты для очередного зелья. Рейстлин не признавался ей в том, что прямо сейчас не нуждался в отваре спокойного сна или зелье повышенной внимательности. Вместо этого каждый день придумывал для Крисании новые задания, наставлял её и пополнял свои запасы отварами, которые могли и вовсе никогда не пригодится. Иногда, уже собираясь уходить из лаборатории, Крисания задавала вопрос, не относящийся к их урокам. Вот и сегодня спросила тихо: — Маг… а где теперь Эден? Рейстлин поморщился: «Странный вопрос. Боится, что я всё-таки убил его? Или наоборот страшится, что он вырвется и доберётся до неё? Но я этого не допущу. Никогда». — В доме, которым я не пользуюсь, — обтекаемо ответил Маджере, не уточняя, что речь шла о замке, десятилетие назад принадлежавшем одному зазнавшемуся идиоту. Маерс тоже был чёрным магом и почему-то решил, что превосходит Рейстлина силой, что может безнаказанно насмехаться над ним… Это заблуждение оказалось для него роковым. Рейстлин же получил ненужный замок и большой шрам на левой стороне груди — последний удар Маерса перед смертью. Теперь в темнице того замка держали Эдена. Рейстлин велел Хоббу самому относить ему еду и помалкивать об этом. Не хотелось, чтобы гномихи, прислуживающие Крисании, наболтали ей невесть чего, растревожили… Но она всё равно спросила. То ли из-за своих тягостных кошмаров, то ли из-за того, что Хобб всё же не смог держать язык за зубами. «Надо было запечатать ему рот чарами». — Я всё думаю, — тихо продолжила Крисания, скользя пальцами по деревянной резной рукояти ножа, которым недавно пользовалась. — Думаю, что очень жестоко поступила с ним… Но как поступить иначе — не понимаю. Она была так прекрасна сейчас в лучах закатного, алого солнца, игравшего на её белом платье, на шелковистых прядях — казалось, огненные искры вплетаются в её чёрные густые волосы, и Рейстлин мог бы собрать это пламя руками, подчинить себе… — Если не понимаешь, значит, другого варианта не было, — ответил он, стараясь звучать спокойно. Её жалость к Эдену предсказуемо вызывала раздражение. Но и что-то ещё — тоньше, глубже. Рейстлин встряхнул головой, прогоняя это наваждение. Крисания взглянула на него с беспокойством, потом вздохнула, отодвигая разделочный нож подальше. — Вы правы, маг, — добавила задумчиво, глядя за спину Рейстлина — на багровое солнце в окне. — Может, Четверо ещё пошлют мне верный ответ. — Четверо? — недоумённо переспросил Рейстлин, и неясные чувства, и томные желания исчезли. Осталось лишь изумление. — Ты сказала: «Четверо»? Ты, что же — поклонница забытого культа? Крисания вздрогнула, вернула ему удивлённый взгляд: — Я… я… и сама не поняла, что сказала, — пробормотала она, прижимая ладонь ко рту. Рейстлин нахмурился: — Странно. Кто-то же вложил в твою голову эту чушь. Крисания отвернулась, явно пытаясь собраться с мыслями. Затем стала со стула: — Я, пожалуй, пойду. Он лишь кивнул ей вслед. Рейстлина не оставляло ощущение, что случайные слова Крисании были очень важны, а чутьё его редко подводило.

***

«Последователи культа Четверых верят, что мир был создан двумя парами тёмных и светлых богов. Альфа и омега, объединённые злом. Альфа и омега, объединённые добром. Это верование, сейчас практически сошедшее на нет, малоинтересное и до крайности нелепое (ибо представлять омег богинями, вершительницами судеб, влияющими на мировой порядок наравне со своими альфами — сущий вздор). Поклонники культа считают, что для гармонии важен каждый из Четверых, но, как правило, выделяют кого-то из них, обращая к нему/к ней большинство своих молитв. Впрочем, слабо верится, чтобы кто-то продолжал возносить Четверым молитвы. Вера нового времена — в Двоих: альфу зла и альфу добра — куда более разумна. Впрочем, и она недоказуема, ведь уже много веков никому из нас, даже причастным к магии, не удавалось поговорить с богами…» Рейстлин перевернул страницу — он совершенно не жалел о том, что ему не довелось в своей жизни вести беседы с богами. По правде говоря, он вовсе не верил в богов. Но в словах Крисании было что-то задевающее, и он откопал в библиотеке старый трактат о верованиях. «Всё бесполезно, ничего интересного», — угрюмо подумал Рейстлин, вчитываясь в неразборчивый почерк автора. Но когда он посмотрел на нижний край страницы, то самодовольная ухмылка коснулась его губ. Вот оно! «К слову, мне удалось узнать, что у каждого из Четверых когда-то был свой цветок: бордовая роза — для альфы зла, розовая астра — для омеги зла, жёлтый тюльпан — для альфы добра, белая лилия — для омеги добра. Говорят, последователи культа до сих пор украшают уголки, где молятся своим несуществующим богам, этими цветами». «Белые лилии… так вот почему они так притягивают Крисанию, вызывают у неё столь сложные чувства. Наверняка она молилась своей выдуманной богине-омеге, когда стала жертвой насилия, искала защиты у глупого божества…» Рейстлин и не заметил, как смял уголок страницы. Никогда раньше он так не обращался с книгами — даже самыми глупыми. «Но почему капитан воспитал свою дочь в столь странной вере? Зачем? Или на это повлияла её мать… Но разве такое возможно — чтобы омега столь властного, дикого альфы могла что-то решать?.. Нет, пусть я и не учиню над ним расправу прямо сейчас, не стану с ним видеться, пока она не захочет, но я должен больше узнать о нём, о его детях… вдруг Крисания всё же не его дочь?»

II

Периодически Крисании не верилось в то, что она действительно живёт так — спокойно, легко. Да, по ночам её терзали кошмары, смутные видения прошлого, исполненные унижения, боли, горечи. Но днём… Днём она почти не испытывала страха. Не жила как омега. Она чувствовала себя… Просто человеком. Сладкое слово. Желанное. Крисания рисовала в саду, гладила Тава, наслаждалась дыханием ветра на коже. И что ещё более удивительно — Крисания проводила время в лаборатории: нарезала ингредиенты, разговаривала с магом… Да, с магом они часто бывали вместе, и это чувствовалось безопасно и приятно. Крисания ни на секунду не забывала о том, что маг — альфа, об этом напоминал его притягательный запах, его манеры, его голос… и всё же он был совсем другим альфой. Не причинял боли. Не использовал её тело. Ничего не требовал. Вместо этого он учил её, интересовался её мнением, порой дарил ей улыбки. «Невозможное счастье, — думала она, просыпаясь по утрам, нежась среди покрывал, прощаясь с очередной ужасной ночью. — Неважно, о чём говорят сны, ведь я… я живу в сказке». Омега в голове порой пыталась что-то нашёптывать, подталкивать Крисанию к возмутительным и отвратительным вещам, но все её речи оставались без ответа. Разве что Крисания хмурилась, размышляя с негодованием: «Какая же она грязная… и я… я — тоже… но маг сказал, что не считает меня такой… ужасной, и я ему почти верю». «Верю» — ещё одно чудесное слово. Иногда Крисания даже позволяла себе помечтать: может, через некоторое время маг смилостивится и попробует сварить подавитель для омеги. «Или… вдруг я научусь не просто нарезать ингредиенты, а сама готовить отвары? И тогда я изобрету этот подавитель… но только безвредный». Эти мысли были столь безумными, что Крисания зажимала себе рот рукой, будто так могла надёжнее скрыть их от мага. Он явно не одобрял идею о подавителе для неё. Но сам собирался продолжать эксперименты… « — Вы, наверное, не ответите, но зачем альфе принимать подавитель? Я… просто не понимаю, — решилась спросить Крисания пару дней назад. Они сидели на скамье в саду. Маг в очередной раз пролистывал её рисунки, лилии особенно занимали его. — Думаешь, незачем? — хмыкнул он, поинтересовался ледяным тоном. — Хотела бы, чтобы я бросился на тебя в течку, как животное? От его прямоты Крисании стало не по себе. Она вспомнила, как маг забежал в её комнату тогда, каким жаждущим он выглядел. То, что он сдержался, запер её, выпил подавитель, до сих пор казалось чем-то невероятным. Подарком судьбы, которая никогда не жаловала Крисанию. — Нет, конечно, — угрюмо сказала она. Ей показалось, или в лице мага что-то дрогнуло, точно её ответ его расстроил? — Но дело не только в этом, — вдруг сказал маг напряжённым, но не таким холодным голосом. И обращался он вовсе не к Крисании, а к лазурному, безоблачному небу. — Мне противно быть пленником инстинктов, отдавать контроль кому-то дикому, необузданному… Отвратительно. Маг всё же посмотрел на неё, и во взгляде его жёлтых глаз с необычными зрачками таилась горечь. Крисания знала её вкус. Но то, что подобные чувства испытывал альфа… Крисания ответила магу понимающей грустной полуулыбкой, слегка склонила голову вглядываясь в его лицо. Он был таким печальным сейчас, но в то же время негодующим, не желающим мириться с судьбой. Да, таким бы она хотела запечатлеть его на листе. Но как попросить об этом?» …жизнь Крисании, может, и не показалась бы идеальной кому-то другому, но она сама не помнила ничего лучше. Она была счастлива ровно до того момента, когда вдруг осознала, что собственный запах стал гуще — пока немного, едва заметно. Но всё же… «Скоро», — с холодным ужасом подумала Крисания, а омега где-то там, внутри самой её сути, сладострастно, торжествующе улыбнулась. И маг тоже заметил: втянул воздух рядом с ней во время работы в лаборатории. — Дней через десять начнётся, — сказал отстранённым, слегка натянутым голосом. — Вы… выпьете подавитель? — спросила Крисания, впившись в столешницу пальцами. — Да, — колюче, резко, но потом сразу — добрее, мягче. — Не бойся. Крисания знала из прошлых разговоров, что подавитель он собирается принимать дней за семь-восемь до начала её периода — небольшими порциями. По мнению мага, это уменьшало риск. Но Крисания не особо ему верила. Всю оставшуюся половину дня, всю ночь — почти бессонную — она думала только о том, как нашла мага тогда — несчастного, страдающего. И он ещё упоминал вскользь про вред более глубокий. Не объяснил толком, хотя она задавала вопросы. И то, что Крисания не знала, какие муки ему сулит подавитель, лишь распалило её воображение, заставило представить нечто ужасное… «Вдруг приём подавителя сокращает его жизнь? Или значительно ослабляет тело? Или… забирает магию… возможно, для мага потеря сил — хуже всего. И он… пойдёт на подобные страдания?!» Горькая, неотступная вина разъедала Крисанию, вплеталась в её мысли, мешала дышать. Маг говорил, что принимает подавитель не только из-за неё, но она будто не могла поверить ему до конца. «И даже если так… если причина не только во мне… он ведь всё равно вредит себе! Рискует… Он уже столько сделал для меня, проявил невероятную для альфы доброту… и теперь снова будет мучиться». Омега с радостью подхватила её мысли: «Конечно, это неправильно. Мы должны помочь ему. Ты знаешь — как». Крисания отрицательно покачала головой, обняла рукой колени, опершись спиной о стену, чувствуя кожей все её неровности. Омега должна была замолчать, уйти прочь, исчезнуть… «Это только моё решение», — твердила Крисания упрямо, закрыв глаза, представляя мага: как серьёзен он был, когда давал ей задания в лаборатории; с каким вниманием рассматривал её рисунки; как он напрягся, но сдержался в тот раз, когда она призналась, что хочет его понюхать… И какими разными могли быть его диковинные золотые глаза, его короткие взгляды — то ледяные, то насмешливые, то вдруг тёплые, то почти нежные. У Крисании перехватило дыхание: «Что если я решусь… если я скажу ему…» Ей бы хотелось позаботиться о маге иначе, но выход очевидно был только один. Горечь осела в душе, заставила горло сжаться в спазме. Крисания несколько раз укусила собственные губы, разозлённая этим приступом слабости, этой жалостью к себе. «Я смогу. Я должна сказать ему о своём решении твёрдо, не сомневаясь, иначе он поймёт мой замысел, иначе откажется, и снова причинит себе боль или что похуже». Крисания тяжело вздохнула. Маг — умный, понимающий, надёжный. Маг пахнет очень вкусно, влекуще. Маг красив, хоть и необычной, загадочной красотой — и, возможно, поэтому его так хочется нарисовать. И если бы Крисания могла желать альфу… Если бы сама мысль о чьих-либо руках на своём теле не заставляла бы содрогаться от ужаса, от брезгливости… Да, тогда она бы выбрала мага. «Но я не способна желать чего-то телесного, — подумала Крисания, открывая глаза и поворачиваясь так, чтобы рассматривать каменную кладку стены. — Омега будет счастлива, когда он возьмёт её в течку, а я… я просто порадуюсь тому, что он в безопасности… что я смогла помочь ему». И желая потренироваться, она сказала каменной стене, на которой так отчётливо видела золотое лицо мага — надменное, похожее на изящную маску, завораживающее: — Маг… вам не нужно… пить подавитель. Возьмите меня… в гон. «Плохо, — отчитала себя Крисания. — Неуверенно, жалко. Я должна постараться. Я… а не омега».

***

— Маг, я хотела сказать… Крисания сегодня пришла в лабораторию раньше обычного, и взгляд её горел странной решимостью. «Хочет попросить о чём-то? Узнать что-то о подавителях?» — предположил Рейстлин. Он понимал, почему Крисания смотрела на него с такой жаждой каждый раз, когда речь заходила о его работе над идеальным подавителем. Она желала избавиться от омеги, стать свободной. Она не понимала, что подобные эксперименты могут стоить ей жизни: раз магии в ней нет, то и ставки серьёзнее. «Или понимает, но настолько не хочет быть омегой, что готова рискнуть. Но я ей не позволю». «А себя продолжишь травить! — огрызнулся альфа. — Какое нелепое благородство». Рейстлин скользнул взглядом по шкафу, в котором хранил свой запас подавителей. Он уже решил, что завтра начнёт принимать зелье с сердечной жилой единорога — надеялся, глоток не повредит, но покажет, полезен ли подавитель для его целей. Он пытался не думать об этом, но втайне сожалел, что время пролетело столь быстро, что течка и гон неминуемо приближались. Тем временем Крисания, стоявшая рядом с ним — Рейстлин сидел на стуле и читал собственные заметки, когда она зашла, — кашлянула пару раз и сказала спокойным, слишком спокойным голосом: — Маг… не пейте подавитель, — едва заметная пауза, а затем ещё ровнее, ещё фальшивее. — Проведите гон со мной. Рейстлину показалось — он ослышался. Слова Крисании звучали совершенно безумно. Она… просто не могла сказать подобное. «С чего бы ей?!» Задумался на секунду и сразу понял — осознание пробилось сквозь охватившее его замешательство, холодком прошлось по задеревеневшему от напряжения телу. Это была жалость. Гадкая. Склизкая. И на смену оторопи и тому сложному чувству, которое за ней скрывалось, пришла ярость. «Как она смеет жалеть меня? Я… я слишком доверился ей. Идиот!» Серебристые руны, украшавшие манжеты его плаща, поплыли перед глазами, а затем стали истлевать — Рейстлин смотрел на них слишком долго. Он резко отвёл взгляд, поднялся, едва не уронив стул. Взглянул на Крисанию — она выпрямила спину, руки нелепо вытянула по бокам. «Так, эффектного соблазнения ради благой цели не будет?» — едко подумал Рейстлин, лишь распаляя собственный гнев. А Крисании он сказал: — Вот как… Ты, что же — вдруг захотела меня? Она вздрогнула. «Скажи правду, — мысленно приказал Рейстлин. — Не смей лгать. Иначе…» — Да, — сорвалось с её губ, взгляд стал нечитаемым. — Как неожиданно, — выплюнул Рейстлин, больше не сдерживаясь. — Тогда зачем ждать гона?! И он притянул Крисанию к себе — властно, жадно. Тут же впился в её губы злым, беспощадным поцелуем. Она не понимала, что делала с ним. День за днём Рейстлин сдерживался: почти не позволял себе касаться её нежной, мягкой кожи, отводил взгляд каждый раз, когда нестерпимо хотелось прижать её к себе, накрыть её губы своими, ладонью зарыться в длинные густые волосы цвета воронова крыла, а затем языком провести по шее, слизывая влекущий, идеальный запах… Да, когда он ловил себя на таких мыслях, таких желаниях, то тут же останавливался. Он обзывал себя глупцом, похотливым альфой, рабом инстинктов. И застывал или наоборот — отходил. Но не трогал. Не тревожил. Не смел… И вот теперь она возомнила себя спасительницей, прониклась жалостью и решила стать его жертвой. Проклятье! Продолжая терзать губы Крисании, Рейстлин обхватил её за талию, намереваясь усадить на стол. Он раздвинет её ноги, порвёт исподнее и войдёт, заполняя до предела, показывая, что его не нужно жалеть… Или… «Лучше перегни её через стол… Ты ведь хотел… однажды… не раз». Рейстлин не мог бы сказать, почему вдруг остановился, почему прервал свой жестокий поцелуй. То ли наконец почувствовал, осознал, какой напряжённой, оробевшей была Крисания под его руками — она застыла, заледенела и, кажется, почти не дышала. То ли, услышав предвкушающий рык альфы в своей голове, вдруг с отвращением понял: не альфа мучил её сейчас и упивался этой животной, подавляющей страстью… «Это я… я едва не…» Рейстлин отпрянул. Он поспешно отошёл на несколько шагов, не глядя на Крисанию, стараясь вовсе не думать о ней, о том, что могло бы произойти. Его тошнило от себя. Но и от её жалости, от её лжи — тоже. — Маг… — пробормотала Крисания растеряно. Что она могла сказать ему? Нет. Он не хотел слышать. Не хотел знать. — Мне не нужна твоя жалость, — глухо произнёс Рейстлин, стоя к ней вполоборота, схватившись за манжеты собственного плаща, как за плот, который должен был помочь ему выплыть. Что за глупость. Крисания открыла рот… «Да что же это такое?! Начнёт уверять, что дело не в жалости? Думает, я идиот?!» — Убирайся, — процедил Рейстлин, указывая рукой на дверь. Она колебалась, нервно сжимала ткань платья. И от неё тягуче, призывно пахло морем, мятой, красным яблоком, но ещё… страхом. Невыносимо. А ведь только этим утром Рейстлин вспоминал, как Крисания вчера усердно толкла лунный камень, как на её губах расцвела улыбка, когда он похвалил её — скупо, тихо: «Для первого раза — неплохо». И он собирался завести разговор о лилиях, увидеть её реакцию, понять, подтверждается ли его теория насчёт её прошлого… То, что он узнал… или думал, что узнал. Но теперь… «Она всё испортила. Я… я всё испортил». Крисания продолжала стоять напротив него, мучить пронзительным взглядом. — Ты меня не слышала?! — не выдержал Рейстлин, и Крисания вздрогнула, отступила. Наконец убежала прочь. «Она больше не придёт. Никогда, — устало подумал Рейстлин, опускаясь прямо на пол, вцепившись в собственные волосы. — Может… это и к лучшему». Но он себе не верил.

***

Крисания мерила шагами комнату — туда-обратно, обратно-туда. Иногда она бросала рассеянные взгляды на окно в стене, за которым золотистый день сменился багровым вечером, а затем перешёл в беззвёздную, безразличную ко всему ночь. Крисания проиграла. Не смогла помочь магу. Убедить его. «Надо было показать больше страсти», — говорила то ли она сама, то ли омега. Мысли и чувства путались, руки тряслись от напряжения, а голова беспощадно болела. Маг сильно напугал её своей страстью, своим неприкрытым желанием. Все эти дни он был таким спокойным... «Он не казался опасным, жаждущим, способным причинить боль, как все прочие альфы. Он… был особенным». Крисания приложила ладони к заалевшим щекам — правда была в том, что он и сейчас оставался особенным. Потому что он сдержался. Велел ей уходить, желая защитить от самого себя. «И он очень страдал… Его лицо будто распалось на осколки. Так больно…» Она хотела спасти мага от мук, но лишь добавила новых. С каждой секундой Крисания всё больше проникалась ненавистью и презрением к себе. «Жалкая! Глупая! Вот чем я отплатила ему… Лучше бы вовсе не начинала этот разговор! А ведь старалась, готовилась…» Мысли обо всех своих попытках сказать нужную фразу спокойно и уверенно лишь ещё больше огорчали. Напрасно! Всё напрасно. «Надо было постараться ответить на поцелуй, дотронуться до мага… Но это оказалось слишком трудно, слишком пугающе». Крисания в очередной раз дошла до одеял, на которых спала. Нет. Она не могла просто лечь и уснуть, зная, что завтра или послезавтра маг начнёт принимать подавитель, что он будет ещё несчастнее, чем сегодня. Дерзкая мысль терзала её уже несколько часов, но сейчас полностью подчинила себе. «Нельзя медлить, — решила Крисания. — Я должна сделать это ради него. Должна… Даже если он потом будет кричать, даже если накажет… Я всё равно позабочусь о нём. Я очень хочу позаботиться о нём…» Она думала так, пока бежала до лаборатории — преодолевала тёмные, слабо освещённые факелами коридоры, надеясь, что маг не поймает её, не остановит. Наконец толкнула знакомую дверь, ощущая облегчение: к счастью, он не поменял защиту. «Как же маг рассердится…» Крисанию потряхивало от собственной дерзости, но больше — от сладкого чувства, что это она спасёт мага, что у него не останется другого выхода, кроме как принять её помощь. Мысли о собственных ощущениях отошли на второй план, растаяли — это было легко, Крисания привыкла не считаться с собой. Она быстро открыла шкаф, в котором он хранил подавители — не говорил Крисании прямо, но она заметила, поняла по многозначительным, коротким взглядам, — и начала лихорадочно бросать флаконы на каменный пол. Первый, второй, третий, четвёртый… «Он ведь спит, он не помешает… Он должен спать!» Осколки летели в разные стороны, жидкость — зелёная, жёлтая, синяя, серебристая — смешивалась на полу, оборачиваясь обычными грязными лужицами. «Вот и всё», — промелькнуло в голове Крисании. Она зачем-то носком туфли начала сгребать осколки в одну кучу. Бесполезное занятие. Завтра маг приберёт всё с помощью чар. «Ну… после того, как убьёт меня». Горло пересохло. Крисания тяжело сглотнула, затем снова взглянула на дело рук своих — десятки осколков, зелья, обратившиеся лужей на полу… Как же её трясло. Крисания осторожно отошла в сторону — к столу. Вдруг заметила, что на стуле висел плащ мага. От ткани так хорошо пахло… Крисания не смогла сопротивляться, наклонившись, осторожно понюхала плащ. Гроза, пепел, корица. Очень вкусно. Очень правильно. И тогда в голову пришла ещё одна идея — не столь пугающая, как первая. Скорее — разумная, вытекающая из всего, что Крисания уже сделала. «Я не буду прятаться», — подумала Крисания с лёгкой улыбкой. Она сняла плащ со стула, завернулась в него, вдыхая столь нужный аромат, и прилегла на пол. Сначала было жёстко, неудобно… Крисания вертелась и уже жалела о своей идее. Спать здесь — какая глупость! Но не уходила, продолжала нюхать плащ, утыкаться носом в чёрную плотную ткань, украшенную серебряной вязью. И после очередного глотка желанного запаха веки Крисании стали слипаться, руки и ноги потяжелели, а голова будто вовсе перестала слушаться. Крисания отчаянно зазевала, попыталась прикрыть рот рукавом плаща. Потом, осмелев, поцеловала ткань, представляя мага в этой одежде. «Маг… что ты сделаешь, когда увидишь, что я натворила? Безумие… абсолютное безумие». Но Крисания не сомневалась: так будет лучше для самого мага. Засыпая, она улыбалась.