Глава восьмая. Спасение

I

Почувствовав желание зевнуть, Крисания поспешно прикрыла рот рукой — невежливо всё-таки. Давным-давно, в другой жизни, кто-то воспитывал её, говорил: приличные девушки от зевков воздерживаются. Приличные! Да уж… этот кто-то вряд ли мог представить, через что ей придётся пройти, где она в итоге окажется… «В лаборатории Рейстлина — за его рабочим столом, со старым ножом в руках», — слегка улыбнулась Крисания, проводя пальцами по деревянной рукояти, украшенной эльфийской вязью: насколько она могла судить по этой надписи, нож заговорили на то, чтобы он отлично резал ингредиенты, но не причинял зла людям и животным. «Это Рейстлин постарался? Стал бы он?.. Или кто-то до него?» Задумавшись, — да и усталость сказывалась, день клонился к вечеру, лабораторию освещали томные лучи закатного багрового солнца, — Крисания допустила ошибку: отрезала слишком большой кусок от мерцающей водоросли, которая, по словам Рейстлина, стоила немалых денег. Крисания не сдержалась — слабо охнула, параллельно пытаясь понять, сумеет ли аккуратно разрезать кусок на мелкие части, нужные для зелья невидимости, над которым проводил эксперименты маг. Он услышал её вздох — поднял глаза от книги, которую листал, прислонившись спиной к стеллажу. Рейстлин мгновенно оценил ситуацию, хмыкнул: — Да ты устала… — кивнул головой. — Ладно, оставь это — мы скоро пойдём спать. Фраза прозвучала так буднично, так просто и уютно, что по телу Крисании разлилось тепло. Они спали вместе — без ласк, о которых шептала омега, но близко-близко, невероятно приятно — уже больше трёх недель. Кошмары перестали посещать Крисанию. «— Я рад, что ты спокойно спишь по ночам, но… вдруг кошмары помогли бы тебе вспомнить? — спросил Рейстлин пару дней назад, когда они засыпали. Крисания привычно вжалась носом в его шею. По сути в этом не было необходимости — аромат грозы, пепла и корицы пропитал одеяла, на которых они спали, заполнил комнату Крисании… И всё же она не могла отказать себе в удовольствии понюхать мага, а он позволял, поддавался и время от времени сам тянулся носом к её шее. Не спрашивал вслух разрешения, но действовал так осторожно, что Крисания осознавала: она может сказать «нет». Волнующее чувство. — Я не стремлюсь вспомнить, — пожала плечами Крисания. — Наверное, позже, но сейчас... Я… Она едва не сказала "счастлива". Остановилась — взгляд его золотых глаз был слишком пронзительным, слишком жадным. Крисания сглотнула, затем продолжила с усилием: — Я довольна тем, что имею. Я боюсь… не хочу разрушить это, понимаешь? Вдруг… — посомневавшись, всё-таки поделилась сокровенным страхом. — Вдруг это родители продали меня тому первому? От одной мысли о нём по коже Крисании пробежали мурашки. Рейстлин заметил — накрыл её одеялом, обнял крепко. Он долго ничего не говорил, и уже засыпая, Крисания услышала: — Тогда не вспоминай». Сейчас к Крисании пришли те нежные, едва слышные слова. Забота Рейстлина согревала её и… будто делала сильнее. Но, очевидно, самого мага смутило то, что он сейчас так буднично сказал: «Мы скоро пойдём спать». Наверное, он считал подобные реплики дозволенными лишь под покровом ночи. Его лицо вдруг превратилось в металлическую, холодную маску. Рейстлин сказал резко, властно: — Точнее — иди спать одна. А я… у меня полно дел. Да ты и без меня уснёшь — вся твоя комната пропахла мной. «Вот значит — как: решил указать на моё место». Ничего не осталось от того тепла, которым полнилось сердце Крисании, ещё минуту назад. Пришлось сделать усилие над собой, чтобы прогнать непрошенные, глупые слёзы, тут же скопившиеся в уголках глаз. Крисания кивнула намеренно отстранённо, со всей возможной гордостью — она точно знала, что когда-то у неё было право на гордость — произнесла чётко: — Конечно, маг. Не специально использовала это отстранённое, уводящее их назад, обращение, оно само вырвалось. Рейстлин едва заметно вздрогнул, но не стал поправлять её. Крисания, пытаясь сохранять достоинство, встала со стула — собиралась донести нож и порезанную водоросль до шкафа — положить в раствор, в котором ей предстояло настаиваться несколько дней; а затем уйти в свою комнату. Внезапно тишину лаборатории вспорол зычный, отдалённо знакомый Крисании голос… «Будто Рейстлин, но не совсем». Голос просил надрывно: — Брат! Мне нужна твоя помощь, брат! Это вопрос жизни и смерти! Это важнее всего… Брат! Рейст… Крисания оглянулась в поисках голоса и поняла, что он исходит из шкатулки, обычно стоявшей на верхней полке книжного стеллажа. Рейстлин, который, казалось, изумился не меньше Крисании, поспешно положил книгу, занимавшую его руки, на полку и магией подманил шкатулку к себе — навёл на неё ладонь, воздух загорелся синевой, а затем голос пропал. Рейстлин всё ещё выглядел глубоко удивлённым. «И его руки слегка трясутся, хотя он пытается не выдать себя, унять дрожь… О, Рейстлин…» Крисании хотелось подойти, дотронуться до его руки — может быть, даже обнять. Она видела, как Рейстлин, держа шкатулку на одной ладони, второй вцепился в полку, сам того не замечая. Он явно был поглощён мыслями о брате, о том, стоит ли отзываться на зов. «— Так, значит, ты из простой семьи? — спросила Крисания, отвлекаясь от своего рисунка — на этот раз пыталась изобразить раскинувшееся над садом небо, тёмно-голубое, с россыпью облаков, похожих на диковинных птиц. — Запомнила? — поддразнил её Рейстлин, явно смущённый тем, что она подняла эту тему. А Крисания и правда порой возвращалась мысленно к его словам: "Думаешь, я вырос во дворце и всегда спал на пуховых перинах? Тогда должен тебя разочаровать: королевских корней у меня нет". Она хотела понять Рейстлина, который заполнял её жизнь… который и был её жизнью. В ответ на сдержанный кивок Крисании он ответил, неловко почесав лоб: — Я и правда родился в деревне. Утеха называется. Мать и отец были бетами… — поймал вопросительно-сочувственный взгляд Крисании и тут же подтвердил её догадку, сказав нарочито безразлично. — Да, умерли. Давно. Не надо соболезнований… Остался брат — Карамон, но мы не общались уже лет пятнадцать. Крисания хотела спросить, что случилось, но выражение лица Рейстлина стало жёстким — он замкнулся, не желая развивать тему. И Крисания отступила — сосредоточилась на своём рисунке. Подождав немного, спросила: — Рейстлин, а могу я… нарисовать тебя? Он нахмурился: — Зачем это? Крисания ответила честно: — Ты красивый». Странно — Рейстлин не верил ей. Считал свою золотую кожу и глаза с необычными зрачками — метками уродства. Будто не понимал, что для Крисании всё в нём было прекрасным и правильным. И как же она страдала от невозможности помочь Рейстлину, который определённо бы не принял сейчас её поддержку. Замешкавшись немного, — надеялась, что он посмотрит на неё, даст знак, — положила нож на полку, а водоросль — в тот самый раствор. Затем кинула ещё один взгляд на Рейстлина — он был в своих мыслях, не обращал на неё внимания — и поспешно вышла из лаборатории. Сердце сковала печаль.

***

Если бы они с Карамоном разругались самым безобразным образом, всё было бы проще. Наверное. «Я и шкатулку бы ему тогда не дал, — подумал Рейстлин, поймав себя на том, что нервно поглаживает тёмно-коричневую полированную вещицу из дерева. — Хотя…» Шкатулка в руках Рейстлина, украшенная цветками-завитушками, была точной копией той, которую он послал брату много лет назад. Шкатулки-близнецы для близнецов Маджере. Очень правильно и очень иронично — в зависимости от того, с какой стороны посмотреть. Шкатулки Рейстлин когда-то нашёл в материнских вещах — забрал себе как трофей, и вспомнил о них много лет спустя, когда пришло это дурацкое письмо от Карамона. Что там писал брат? Рейстлин нахмурился, сделал несколько шагов до стола, поставил туда шкатулку, и только тут осознал, что Крисания ушла. Ну и хорошо. Раздражали лишь собственные слова, сказанные за секунду до того, как шкатулка подала признаки жизни. «Точнее — иди спать одна. А я… у меня полно дел. Да ты и без меня уснёшь — вся твоя комната пропахла мной». Прозвучало жалко, глупо. «Я подпустил её слишком близко, я…» Рейстлин потряс головой, пытаясь избавиться от ощущения вины — давящего, тяжёлого. Крисания не имеет права ждать от него чего-либо, он и без того многое для неё делает, проводит с ней столько времени… «Нужно отойти на шаг или два. Нужно напомнить Крисании, что я… не могу принадлежать ей, ведь я её хозяин, я… Иначе…» Снова взгляд на шкатулку — поспешный, отчаянный. Надо забыть о Крисании, о той связи между ними, которая крепла день ото дня, согревала, но вместе с тем… внушала ужас, ведь она могла обернуться, могла стать… Рейстлин позволил себе не думать об этом, слишком наслаждался происходящим, и только сегодня неосознанное сорвавшееся с его губ «мы» — слишком искреннее, слишком естественное — показало, что он едва не… — Письмо, — скороговоркой пробормотал Рейстлин, намеренно переключаясь на причину размолвки с братом, насильно воскрешая в памяти незамысловатые строки. Нет, дословно он то послание не помнил, хотя почерк брата — неровный, почти детский (ведь Карамон крайне редко брался за перо), легко представал перед магом. Карамон тогда сообщил Рейстлину абсолютно безумную новость — будто он собрался жениться на омеге. Жениться! Браки заключали беты между собой. Очень редко церемонии также проводили для альф и омег, но только из благородных и богатых семей. Остальным же альфам и омегам, не обременённым вопросами наследства и защиты чести рода, подобное было без надобности — всё решала метка. И вот Карамон решил жениться… да ещё и звал Рейстлина на свадьбу. «Рейстлин скомкал желтоватый лист бумаги и бросил его в камин, где огонь быстро обратил послание в пепел. Его брат окончательно рехнулся. Жениться на омеге, про которую Карамон сам пишет, что она сирота и "в жизни намаялась"! Зачем?! Он ведь наверняка уже пометил её — она его собственность, а брак… От брака несло чем-то пугающим, опасным — тем более от такого… искреннего, добровольного. "Жениться на омеге по своей воле — значит, признать её практически равной себе. Но Карамон хоть и идиот, а превосходит любую омегу… Они все — жалкие, глупые, похотливые создания. Связывать себя браком с такой… унизительно!" Разумеется, Рейстлин не собирался приезжать на свадьбу. Визиты в Утеху вообще раздражали мага — Карамон, сумевший стать совладельцем местной таверны (наравне со старым Джолионом), постепенно терял вкус к славе воина, всё больше врастал в родную деревушку и не упускал случая покровительственно похлопать Рейстлина по плечу: "мол, ты так много уже заплатил за свою магию, брат, не пора ли одуматься?". Братья ссорились время от времени, но Рейстлин всё никак не мог окончательно прервать отношения с Карамоном — каждый раз, когда хотел сделать это, слышал в голове материнский голос: "Вы же братья, милый… близнецы. Вы должны держаться друг за друга". Но сейчас… сейчас, получив это глупое письмо, красноречиво свидетельствовавшее о том, что Карамон лишился разума — он ведь был таким правильным альфой! Как он мог?! — Рейстлин смог сказать материнскому голосу: "Хватит". А потом добавил жалобно, как в детстве: "Он сам виноват" (потому что во всех проказах, разумеется, был виноват Карамон — неважно, насколько сильно Рейстлин его подначивал… Рейстлин вообще часто болел, спал — как бы он, например, успел подкинуть брату в голову идею обрить налысо их заносчивую кузину, пока она задремала? Конечно, Карамон сделал это исключительно по собственной воле). И теперь… теперь Рейстлин намеревался полностью порвать связь с братом. Хватит. Довольно. Пусть сам предаётся безумию, а Рейстлин… Рейстлин скоро изобретёт подавитель, который поможет ему вовсе забыть обо всех этих лживых, доступных омегах — ох, если бы его страсть могла удовлетворить бета, если бы хоть одна из них пахла привлекательно… Беты-женщины — тоже странные, но ведь мама была из них, а значит, среди них, хоть и очень редко, встречались особенные. А вот омега… Омеги все одинаковые. Рейстлин сплюнул, ощущая сжимающую виски, раздражающую обречённость. От омег ещё и несло всякой гадостью, которая немного начинала привлекать его в гон (потому что у альфы совсем не было вкуса!). Удушливые лилии. Розы, в чей сладости скрыто предчувствие гнили. Ваниль, царапающая нёбо приторностью. И Карамон собирался дать клятву верности одному из этих поверхностных созданий с отвратительным запахом! Ладно. Карамон вроде бы считал всё это кондитерски-оранжерейное разнообразие привлекательным. Однако…» Рейстлин долго злился на брата тогда. Но в день свадьбы всё-таки отправил ему шкатулку с запиской: «Если будет крайняя нужда, положи руку на крышку шкатулки, позови меня. И я приду». Маг уверял себя, что сделал это в память о матери… Возможно, так оно и было. В любом случае шкатулка Рейстлина молчала больше пятнадцати лет, и вот теперь… Маг тяжело вздохнул. По правде говоря, ему хотелось бы пойти за Крисанией в спальню, сказать ей… «Что? — прорычал альфа, который до этого помалкивал, он вообще стал спокойнее после последнего гона. — Хочешь предупредить её, чтобы не волновалась? Или собираешься попросить прощения за свои слова?» Действительно — и то и другое одинаково глупо. «Наши с Карамоном дела её не касаются», — раздражённо подумал Рейстлин, и не давая себе представить, как Крисания будет ждать его всю ночь, как попытается одна бороться с кошмарами, если они всё-таки придут к ней, переместился из лаборатории.

***

Утеха была самой обычной деревушкой: ряды деревянных, преимущественно одноэтажных домов с выцветшими крышами и такими же линялыми, подточенными солнцем и ветром стенами; дороги из засохшей грязи и груд булыжников; огороды и сады, представлявшие главную гордость и радость своих хозяев; ленивые коровы и козы на самовыпасе; дети — вечно грязные, оборванные, но ужасно счастливые и беззаботные; единственная таверна — как сердце деревни — шумная, полная криков, ругани, а иногда — песен… Но кое-что особенное Утеха всё же таила — не то, чтобы в себе, а рядом. Роща мертвых — загадочная, полная опасностей — расположилась у деревни, привлекая искателей приключений и отделяя Утеху от всех прочих деревень, делая её особенной. Главная загадка Рощи заключалась в том, что обойти её было невозможно и никто не понимал, с какой именно стороны от Утехи она расположена. Более того — на своём опыте Рейстлин выяснил, что Роща искажала магию перемещения: невозможно было перенестись сразу в Утеху — ты непременно оказывался в Роще. На пути из деревни Рейстлин также неминуемо попадал в Рощу и лишь среди её чёрных, изломанных деревьев мог прочитать заклинание для перемещения в свою башню. Ужасно неудобно! Впрочем, Роща мёртвых, несмотря на её мрачное название, редко доставляла местным серьёзные неприятности — по крайней мере, большинство утехинцев легко могло пройти через Рощу и обратно, равно как и их гости из других деревень. Весь секрет якобы заключался в том, чтобы положить под язык лепесток лилии да пускать в разум свой лишь благие мысли. Ходили слухи — упорные и, судя по всему правдивые: Роща забирала и порабощала лишь тех, кто таил в своём сердце настоящее зло, кто практиковал чёрную магию (и тут уже никакие лепестки не помогали). Впрочем, Рейстлину всегда удавалось отбиться от её демонов, не стать одним из них… В этот раз он обошёлся порванным рукавом плаща — демон с рядом острых зубов и безумными жёлтыми глазами, неприятно напоминавшими его собственные, накинулся на Рейстлина, как только тот оказался в Роще. Маджере тут же отразил атаку, но с куском ткани пришлось попрощаться. Хорошо, что на коже осталась лишь тонкая царапина, которую Рейстлин залечил, уже переместившись к дому Карамона. Накладывая чары, Рейстлин ориентировался на зов крови, а не на само место. По правде говоря, ему хотелось бы, чтобы Карамон жил в их прежнем доме — том, где когда-то звучал голос матери, где близнецы Маджере росли, день ото дня становясь всё более не схожими… Но, к разочарованию Рейстлина, Карамон жил в совсем другом доме — двухэтажном, со светло-красной крышей и крепкими на вид деревянными стенами. Как только Рейстлин появился на крыльце, дверь дома широко распахнулась. Но к магу никто не вышел, вместо этого послышался топот нескольких пар детских ног, запальчивые крики: «Папа! Папа! Он пришёл!». Поражённый, взволнованный — Рейстлин отступил на шаг. Нет, он понимал, конечно, что раз Карамон живёт с омегой, то у него должны были появиться дети, и всё же… «Сколько их? Может, Карамон обратился за помощью ради кого-то из них?» Такая версия казалась весьма правдоподобной, всё объясняющей. Долгие годы Карамон не взывал к Рейстлину, но теперь вдруг сделал это — воспользовался его последним подарком. Да ещё и звал столь отчаянно… Сначала Рейстлин полагал, что брат серьёзно ранен или болен, потом — с некоторой брезгливостью — представил, что Карамон начнёт просить за свою глупую омегу, но дети… «Что же случилось?» Вдруг запахло — когда-то до омерзения привычно, а теперь полузабыто — металлом, влажной землёй и корицей. Их общий компонент — даже здесь, даже в запахах. Вечная отвратительная близнецовость, насильственная, заложенная природой схожесть. — Рейстлин, — произнёс глухо слишком знакомый голос. Карамон вышел ему навстречу — маг тут же жадно впился взглядом в брата. Смотрел на него недолго, но возвращался снова и снова. Рейстлин… был удивлён. Он представлял Карамона — если вдруг думал о нём — заплывшим жиром, опустившимся пьяницей, который еле ползает между постелью своей омеги и таверной. Но брат оказался совсем не таким — подтянутый, даже на вид сильный, с мощными руками и крепкими плечами, он совсем не походил на человека, злоупотреблявшего спиртным, жившего лишь низменными потребностями тела. Однако Карамон наполовину поседел — небольшая борода, которую он отпустил, была каштаново-серебристой да и курчавые длинные волосы, точно присыпало пеплом. На его добродушном лице с правильными чертами добавилось морщин — особенно между бровей и в уголках глаз. Сейчас брат выглядел глубоко опечаленным, даже измождённым — кожа желтоватая, под глазами глубокие синяки. И он так смотрел на Рейстлина — с плохо скрываемым отчаянием, со страстной надеждой, — что магу стало не по себе… Карамон не стал тратить время на банальности, сказал с простотой, которая царапала сердце: — Моя дочь серьёзно больна. Ничего не помогает. Если бы ты мог, Рейст… Давно мага никто так не называл. Когда-то этот огрызок имени, которым его кликал Карамон, раздражал, а сейчас… сейчас у Рейстлина ком застрял в горле. Он тяжело, с явным усилием, сглотнул. «Вот же чушь. Надо быть спокойнее». Но в просьбе Карамона было столько искренности, смирения, веры, что Рейстлин не выдержал, бросил резко: — Ну и зачем мы тогда стоим здесь? Веди меня к ней. Карамон тут же встрепенулся, хотел что-то сказать, но не стал. Вместо этого он сделал шаг вперёд, схватил Рейстлина за локоть и буквально втащил в дом. Рейстлин, конечно, сбросил руку брата — придумал тоже, хватать так бесцеремонно! — но последовал за ним на второй этаж. Пока они шли, Рейстлин слышал шепотки, топот детских ног — их выслеживали, обсуждали. — Сколько здесь детей? — не выдержал маг. — Шестеро, — ответил Карамон и тут же сказал о другом, важном. — Лекарь приходил, дал какие-то травы, но ничего не помогло… Она… Голос Карамона сорвался, он смахнул слезу, вовсе не думая о том, насколько жалко выглядит. «Разве альфа может вести себя так?!» — изумился кто-то в Рейстлине. То ли он сам, то ли его внутренний альфа. Между тем они прошли по коридору, застеленному мягким ковром, до последней двери. Карамон толкнул её, и перед Рейстлином предстала комната. Не было никаких сомнений в том, что в этой небольшой, но светлой и красивой комнате жила маленькая девочка — сложенные на стуле у стены платья, под стулом — ряды вязаных мишек и зайчиков в забавных шляпках, а на длинной полке Рейстлин заметил тряпичных кукол в юбках и рубахах. Дочь Карамона лежала на кровати, но разглядеть её сразу Рейстлин не смог — ребёнка закрывала женщина, сидевшая на краю постели. Омега, от которой несло малиной и мёдом. Рейстлин поморщился, на мгновение вспомнив изящный запах Крисании. «Она идеальна, а я…». Но мысль мелькнула и исчезла, потому что омега Карамона повернулась и сказала с той же надеждой, которой был отравлен его брат: — Вы пришли! Она тут же встала с кровати и отошла на шаг, давая Рейстлину осмотреть больную девочку. Маг не вглядывался в омегу — заметил только, что она невысокого роста и крепка телом. Не теряя больше ни секунды, Рейстлин склонился над девочкой — она была совсем тоненькой и казалась хрупкой куклой, а не ребёнком. Под бледной кожей отчётливо виднелись дорожки вен. Тёмные вьющиеся волосы девочки пропитались потом, на высоком лбу тоже выступила испарина. «Сколько ей? Лет пять?» Маг наложил диагностические чары и удивлённо хмыкнул. Он полагал, что дело в обычной болезни, но ситуация оказалась интереснее. Над девочкой сплетались чёрно-золотые нити проклятья… — Кхм, вот как, — пробормотал Рейстлин и тут же почувствовал, как в него вонзились взгляды Карамона и омеги. Он нетерпеливо махнул рукой: мол, не торопите меня, надо подумать. Странно. Омега вовсе не собиралась отступать — продолжала настойчиво глазеть, пока Карамон не сказал тихо то, чего Рейстлин вовсе не хотел слышать от брата: — Тика, не тревожь его… пожалуйста. Ну-ну, родная. И потом Карамон, не стесняясь Рейстлина, обнял омегу за плечи. Нежный, пронизанный теплом жест. То чувство, которое охватило мага, слишком сложно было разложить на составляющие. Он поспешно отвернулся от бесстыдной пары, скрипнул зубами и сосредоточился на проклятии. Осторожно подцепил пальцами одну нить, рассмотрел её — Рейстлин не сомневался: проклятье связано с Рощей мёртвых. Скорее всего, к девочке попала веточка или листок из чащи. — Что с ней? — рискнул наконец спросить Карамон, врываясь в мысли Рейстлина. — Проклятье, — сказал маг. — Сложное. Из Рощи мёртвых. Помолчав, добавил: — Я сниму чары, только не мешайте мне. — Я буду сидеть тихо-тихо, — порывисто пообещала омега. Это сочетание нежности и упрямства на её круглом лице ужасно раздражало мага. Он скривился, бросил нарочито грубо: — Карамон, скажи своей омеге, что меня тошнит от её запаха. Это отвлекает. — Рейст! — возмущённо прорычал Карамон, в мгновение ока оказавшись между ним и омегой. Глаза бывшего воина, а ныне трактирщика вспыхнули огнём. — Она моя жена, брат. Называй её Тикой. И… — Карамон добавил уже спокойнее, явно понимая, что спорить с Рейстлином сейчас не в его интересах. — Мы с Тикой уйдём. Спасибо, что помогаешь Рози. — Рози? — не сдержался Рейстлин. Когда-то давно, в прошлой жизни, отец называл так мать в минуты нежности… Взгляд Карамона потеплел, губы дрогнули в мягкой, понимающей улыбке: — Да, у нас пока только одна дочь, и Тика согласилась назвать её в честь мамы. Розамунд. Рози. Рейстлин ощутил на себе тёплый, сочувственный взгляд — омега… Тика смотрела на него так, будто действительно что-то понимала, будто его злобный выпад казался ей детской шалостью, глупостью, недостойной внимания, а вот теперь она разглядела в нём что-то важное. «Да что же это такое!» Рейстлин принял то, насколько исключительной была Крисания, но если и в Тике есть что-то особенное… Если вдруг окажется, что омеги и правда могут быть очень разными, что… — Если хотите, чтобы я помог… — на слишком дорогом имени голос дрогнул. — Рози, то выйдите немедленно. Окинул Карамона и Тику ледяным взглядом. К счастью, они перестали спорить — убрались прочь, только Карамон перед тем, как выйти сжал плечо Рейстлина, шепнул: — Спасибо, брат, — сказал встревоженно. — Но проклятье из Рощи мёртвых… Как это возможно? Рейстлин нетерпеливо мотнул головой: всё потом. И Карамон смирился, наконец оставил его с девочкой. «Моей племянницей», — запоздало осознал Рейстлин. То есть он понимал, конечно, кем ему приходятся дети Карамона, но лишь сейчас, вновь вглядываясь в хрупкую фигурку, в маленькое личико, в этот заострённый подбородок, тонкие губы и прямой нос — черты Розамунд Маджере, передавшиеся её сыновьям, так красиво раскрывшиеся в Карамоне, — Рейстлин принял то, что их с девочкой связывала общая кровь. Но скоро все размышления развеялись — маг взялся за работу. Нужно было уничтожить все чёрно-золотые нити, сковавшие Рози. Действовать следовало медленно, осторожно, чтобы вместе с нитями не разрушить душу девочки, не заронить в неё зло. И Рейстлин работал усердно, тяжело, ни на что больше не отвлекаясь, подкрепляя чары своей жизненной энергией. Магические манипуляции были такими сложными и непривычными, что в какой-то момент Рейстлин тяжело закашлялся. Согнулся пополам, ощущая, как рвёт тело отвратительный приступ слабости. Чёрная магия, которой он так хорошо владел, плохо подходила для освобождения от проклятий, поэтому и выворачивала Рейстлина наизнанку — мстила за то, что он использует её в столь странных целях. Откашлявшись, Рейстлин взял чашку воды с тумбочки и осушил её залпом. Только теперь заметил, что в комнате было очень темно — видимо, уже далеко за полночь. Да и небо над Утехой — хмурое, лишённое луны и звёзд. Чувство вины кольнуло Рейстлина: «Как там Крисания? Смогла ли уснуть?» «Ты слишком беспокоишься о ней», — заметил альфа, но особо не ругал Рейстлина, не спорил. — Конечно, смогла, — пробормотал Рейстлин, успокаивая самого себя. — Вся её комната пропахла мной. Рейстлин тряхнул головой и вновь обратился к Рози — нужно было сосредоточиться на её спасении. А Крисания… о Крисании он подумает позже. …и чёрно-золотые нити натягивались, дрожали, искрились в его руках. Наконец — лопались, разрывались на кусочки, которые, в свою очередь, вспыхивали и исчезали, повинуясь воле Рейстлина. И на щеках Рози стал расцветать румянец — здоровый, делающий её ещё краше, ещё более похожей на… Когда последняя нить, послушная охрипшему голосу Рейстлина, дрогнула и истаяла, маг почувствовал, как кружится голова, как всё тело становится слишком тяжёлым, неподъёмным. Он успел заметить — с удивлением, потому что все эти часы смотрел только на чёрно-золотые нити, — что за окном уже посветлело, что вся комната пронизана лучами набирающего силу, торжествующего солнца. «Надо скорее вернуться в башню», — подумал Рейстлин. А потом его поглотила темнота.

***

Когда Рейстлин очнулся, то услышал взволнованный детский голосок: — Дядя, ещё не проснулся? Кто-то… ах, да, Карамон, конечно, Карамон… ответил: — Нет. Он пока спит. Знаешь, всё это чародейство отбирает много сил. — А если… он умрёт вместо меня? — встревоженно поинтересовался тот самый голос. И эта нежная, искренняя интонация тронула Рейстлина, заставила открыть глаза. Он тут же увидел, что в изножье кровати, на которой он спал, сидят Карамон и… девочка. Рози. — Тебе… ещё нельзя вставать, — сердито просипел Рейстлин, кидая на племянницу недовольный взгляд. Но трудно было не заметить, что девочка выглядела бодрой, тепло улыбалась и совсем не походила на ребёнка, которого нужно держать в кровати под присмотром лекарей. Тёмные курчавые волосы Рози заботливая материнская рука заплела в смешные хвостики, которые торчали в разные стороны. И когда девочка, подбежав к Рейстлину, поближе, наклонилась к нему, у него возникло ощущение, что она собирается забодать его этими самыми хвостиками. «Ещё не отошёл от сна, видимо», — подумал Рейстлин. Мысль, что он проспал тут несколько часов, раздражала. Он хотел вернуться в башню. Это было необходимо… Тем временем Рози щебетала: — Всё хорошо! Я совсем-совсем здорова! Спасибо тебе, дядя Рейстлин. Папа говорил, что ты очень сильный маг, но я раньше думала, что он тебя выдумал… ну, для веселья. Карамон, подошедший к Рейстлину вслед за Рози, неловко усмехнулся: — Ага, веселья у нас было — хоть отбавляй. Рейстлин так и не понял: это брат иронизировал или всё-таки нет? Маг присел на кровати и обратился к Рози: — Ну, как видишь, я вполне себе настоящий, — из-за искренней улыбки девочки не удержался, сказал честно. — И я рад, что с тобой теперь всё хорошо, Рози. Девочка протянула Рейстлину руку — тонкую, хрупкую. Посомневавшись секунду, маг пожал ладонь, запоздало подумав о том, что племянница совсем не боялась его. Или для ребёнка золотая кожа и золотые глаза со зрачками в виде песочных часов — это нормальные атрибуты чёрного мага. Ничего страшного или удивительного? Карамон, на лице которого слишком явно читалось умиление, сказал наконец: — Ладно, Рози. Беги-ка к маме — скажи, что она была права: Рейст… ну то есть дядя проснулся. Надо его накормить. Рози улыбнулась Рейстлину напоследок, качнула смешными хвостиками и убежала. Маг нахмурился: — Не надо ничего. Я сейчас перенесусь в башню. — Ты не ел два дня, Рейст, — обеспокоенно сказал Карамон, скрестив руки на груди. — Я никуда тебя не отпущу, пока ты не подкрепишься как следует… И я, да и Тика… мы оба так благодарны тебе! Неужели не задержишься, чтобы поговорить обо всём… узнал бы своих племянников! — Ты сказал: «два дня»? — переспросил Рейстлин, отказываясь принять такую правду и пропустив мимо ушей всё остальное. — Я спал два дня?! Карамон кивнул. — Тогда, на рассвете, мы с Тикой рискнули заглянуть в комнату и сразу заметили, что Рози стало лучше… но ты был очень бледен и даже во сне тебя бил кашель, — Карамон вздохнул. — Совсем как в детстве… до того, как мы… Рейстлин кивнул. Но объяснять Карамону, почему расколдовывать Рози было так тяжело, не стал. Вместо этого сказал сухо: — Ладно. Значит, мне надо спешить ещё больше. Но ты… Карамон, к Рози как-то попала веточка, листок или что-то в том же духе из Рощи мёртвых. Уверен, эту штуку ей дали специально — кто-то сорвал на ней злобу, затаённую на тебя. Не иначе. Так что… будь осторожнее, береги семью. Пока Рейстлин говорил, Карамон сначала нахмурился, стал серьёзен, но на словах «береги семью», его лицо вдруг вытянулось от удивления. Карамон охнул, будто догадался о чём-то: — Тебя кто-то ждёт, да? Улыбка, озарившая лицо Карамона, смущала. К счастью, она быстро стёрлась — брат вспомнил о том главном, что пытался донести до него Рейстлин. Карамон пробормотал: — Это, наверное, Гувак — кузнец и большая сволочь. Напился в нашем трактире как свинья, стал приставать к Тике, оскорблять её… Я выгнал его, конечно, показал, кто в таверне хозяин… А он кричал, мол, при старом Джолионе можно было болтать, что хочешь! Ну да… Возможно. Только Джолион уже лет десять как на том свете мается, — осознав, что отклонился от темы, Карамон добавил поспешно. — Уверен, Гувак, протрезвев, купил одну из тех штук, что глупцы выносят из Рощи… Урод! Рейстлин кивнул, всё это походило на правду. — Где сейчас этот Гувак? — Думаю, в кузнице. Где ему ещё быть… А ты чего задумал? Рейстлин сжал губы в прямую линию: — Не твоего ума дело. Карамон рассердился — его запах стал явственнее, всё тело напряглось: — Рейст, я благодарен тебе… Но я сам защищу свою семью. «Вот же дурак! А что, если снова проклятье? Или чего похуже?!» Маг хотел сказать Карамону, насколько глупо тот ведёт себя, но непрошенная мысль настигла его: «А что если бы Карамон вздумал стать защитником Крисании? Без спроса, полез бы туда, куда не просили?» Нет. Право защищать Крисанию принадлежало Рейстлину — не из-за контракта, а потому что… «Иди спать одна. А я… у меня полно дел. Да ты и без меня уснёшь — вся твоя комната пропахла мной». «Я сказал ей такое, а потом исчез на пару дней! Что если она… если она так сильно обиделась, что больше никогда не заговорит со мной? Что если её мучили кошмары?» Рейстлин скрипнул зубами, поспешно встал с кровати, но тут же слегка покачнулся — сил действительно было маловато. Правда, предупреждающе выставил вперёд руку, чтобы Карамон не вздумал его поддерживать. Брат, определённо собиравшийся помочь, замер. Рейстлин сказал глухо, разрезая наслаивавшуюся вокруг них тишину: — Я, пожалуй, и правда поем, а то ведь опять придётся перемещаться через рощу… Уничтожить её, что ли? Карамон пожал плечами: — Ну если у тебя выйдет. — А ты сомневаешься? Брат снова пожал плечами: — Не знаю… — потом сказал внезапно, глухо. — Я верил, что ты придёшь. Я правда очень благодарен… Но я ведь и на свадьбу тебя ждал. — Давай не будем об этом, — тут же отрезал Рейстлин, прислонившись к спинке кровати. Омега Карамона оказалась не такой, как он представлял, и всё же… — Меня многие в Утехе называли дураком, дивились… — не внял его просьбе брат, продолжил о своём. — Но знаешь, мы ведь с Тикой тут не одни такие. Есть ещё несколько пар… В округе одна женщина проводит церемонию по древнему обычаю — она подруга Тики, говорит, в деревнях такие свадьбы всегда были, у нас ведь здесь всё проще, чем в городах энтих… Карамон махнул рукой, обрывая самого себя. Кажется, он запутался в том, что действительно хотел сказать. — Спасибо за непрошенную лекцию, — усмехнулся Рейстлин. — Мы уже можем пойти на кухню? Или ты ещё не исчерпал свой запас знаний? Брат нахмурился, но по-настоящему рассердиться на Рейстлина он не мог — спасение дочери перекрывало всё. Карамон только сказал разочарованно: — Издеваешься? Значит, я ошибся… Подумал, что там, в замке, у тебя что-то серьёзное. Они уже вышли в коридор, когда с губ Рейстлина сорвалось непрошенное: — Не говори о том, чего не знаешь… Её зовут Крисания, она очень молода, но уже настрадалась… И я тоже… был жесток с ней поначалу. Я и сейчас… Рейстлин тяжело сглотнул, так и не посмотрел на брата. Нет. Достаточно откровенности. Странно — Карамон никак не отреагировал на его слова. Просто повёл на кухню — большую, чистую, с круглым деревянным столом, который уже ломился от блюд. Рейстлину сразу ударил в нос запах томленного мяса в горшочке, и яично-луковой запеканки, которую когда-то готовила мама, и жареных баклажанов, и яблочного пирога с корицей... Эти ароматы сплетались между собой, давая ощущение уюта, тепла, дома. И управляла пиршеством Тика — улыбающаяся, искренняя. Она обтёрла руки о передник и указала на стол: — Садитесь… — посмотрела на Рейстлина. — Не знаю, что вы любите… Просто начала с утра готовить — как-то сердце подсказало, что сегодня проснётесь. А Карамон мне не верил… Рейстлин кивнул, смущённый её сердечным тоном и этим неуместным на залитой светом кухне «вы». Маг поел быстро, всё больше думая о том, что сейчас делает Крисания — мысли его тянулись к ней… «Это слабость. Это… похоже на настоящие чувства», — увещевал себя Рейстлин, но как он мог снова оттолкнуть её? Отказаться? Причинить боль? «А она ведь может и сама закрыться от меня. Может решить, что я быстро помог брату, а затем специально не возвращался… Крисания — добрая и самоотверженная, но и гордость в ней есть…» Тревога охватила Рейстлина, и почему-то вид Карамона и Тики, то и дело бросавших друг на друга нежные взгляды, заставил переживать ещё больше. — Мне пора, — сказал Рейстлин, поднимаясь со стула. Обратился к Карамону: — Я сделаю для вас обереги от таких проклятий. Прими это. Карамон хотел что-то сказать, но Тика его перебила — строгим, не терпящим возражений тоном: — Мы обязательно их примем. И будем носить. Спасибо. Да, кажется, за всей её мягкостью и домовитостью скрывались решительность и упрямство. А ещё она явно присматривалась к Рейстлину, взвешивала на своих внутренних весах, что важнее: обида, нанесённая ей и Карамону, много лет назад, когда он не явился на их свадьбу, или спасение её дочери, обещанная помощь детям… Вторая чаша определённо перевешивала, но и первая никуда не испарилась. В тёмно-карих глазах Тики читался острый ум и отличное понимание жизни. «Крисании было бы интересно встретиться с такой омегой», — невольно подумал Рейстлин. Карамон кивнул в знак согласия — кому он уступил, брату или Тике? «Жене… Она ведь его жена. Он поэтому и женился на ней? Понял, что в ней есть что-то...» Перед тем как Рейстлин применил перемещающие чары, Карамон сделал шаг вперёд, сжал его плечо: — Я рад, что ты не одинок, брат, что ты… такой. Будем ждать вас с Крисанией в гости… Познакомишься с племянниками, а то они тебя только мельком видели. И конечно, Рози… Рейстлин кивнул, не давая Карамону вновь разразиться благодарностями. Их уже было достаточно. Услышав женское имя, Тика лукаво улыбнулась, затем кивнула, подтверждая приглашение Карамона. Губы брата, заметившего её согласие, дрогнули в довольной улыбке. И Рейстлин явственно ощутил, что согласие Тики на их визит и правда было важным в этом доме. Слово омеги. Её решение… Он мотнул головой и быстро переместился.

II

Когда Рейстлин не пришёл в комнату Крисании в ту первую ночь, она не знала, что думать: «Он отправился к брату? Или… просто решил наказать меня? Но за что же? Он ведь сам сказал это «мы». Не я». Сон не шёл к Крисании — она ворочалась с боку на бок, считала невидимых птиц, нюхала одеяла, пропахшие Рейстлином, но в итоге не успокоилась, а лишь ещё больше разволновалась. Крисания надеялась, что он всё-таки переместился к брату, что это не злобная игра, однако… она не была уверена до конца, и ужасно мучилась. «Рейстлин не может быть так жесток… или может?» Всё, что она знала об альфах, вся боль пережитого, пусть даже и не вспоминаемого, но будто затаившегося рядом, подсказывала, кричала: «Раз он альфа, то способен на всё самое худшее». Но Крисания не хотела верить в это. Ведь речь шла о Рейстлине… Том, кто заботился о ней, кто был так бережен в её течку, кто сам вызвался спать с ней, чтобы её не мучили кошмары. «А теперь передумал? Испугался?» Крисании под руку подлез Тав — и хорошо. С ним уютнее. Постепенно Крисания всё же забылась неглубоким, тяжёлым сном. Но хоть её и не мучили кошмары, проснулась она разбитой и несчастной — особенно когда обнаружила, что Рейстлина нет рядом. Не выдержала. Побежала в его лабораторию… Там мага не оказалось. И в спальне — тоже. Ещё немного побродив по замку, Крисания уверилась в том, что Рейстлин действительно перенёсся к брату. «Он не издевался надо мной, не таил в сердце злого умысла… Верно же?» Приободрившись, Крисания направилась в свою комнату. Там читала, завтракала, любовалась Тавом, который свернулся на одеялах клубочком и лениво поглядывал на девушку. Мысли её всё время уносились к Рейстлину: «Что случилось у его брата? Не опасно ли это для самого мага? Скоро ли Рейстлин вернётся?». Снова и снова. По кругу. Без конца. Крисания заставила себя выйти в сад, взялась за свой рисунок — опять лилии, — но сосредоточиться не могла: пыталась уловить запах Рейстлина, его шаги, дыхание… «Когда же он вернётся?!» «А вдруг альфа ушёл, потому что ты была недостаточно послушной?» — раздался в голове голос омеги. Крисания приказала ей замолчать. Стиснула зубы, отчеканила про себя: «Я не хочу быть послушной. Хватит». Заставила себя рисовать лилии — выводила тонкие лепестки на бумаге, бережно прорисовывала стебель и листья. Сначала было тяжело — всё время хотелось отвлечься, то и дело приходило в голову: «Так что же всё-таки произошло у его брата? Может, он серьёзно ранен? А сам Рейстлин… не пострадает?». Но секунды сливались друг с другом, складывались в минуты, а потом — в часы. Крисания увлеклась своим занятием, погрузилась в гармонию штрихов. Лишь когда к вечеру живот заболел от голода, она поняла, что забыла не только о Рейстлине, но и о еде. Тав тёрся об её ноги и жалобно мяукал, будто звал перекусить — Крисания сдалась, кивнула своему давнему хвостатому другу и отправилась за ним. …утомленная сомнениями и переживаниями прошедшего дня, она уснула сразу после ужина, зарывшись носом в одеяло, которое полностью состояло из букета грозы, пепла и корицы… И ей снился Рейстлин — он обнимал её, целовал в лоб, прикасался губами к кончикам пальцев. Эти тихие ласки убаюкивали, дарили ощущение тепла, заботы. — Возвращайся скорее, — шептала Крисания. — Я жду.

***

Однако на следующее утро Рейстлин в башне не появился — это огорчило Крисанию, но она, запретив омеге жаловаться на то, «что альфа их покинул», решила проводить день как обычно. «С ним наверняка всё в порядке, — убеждала себя Крисания. — Может, он уже помог брату, но решил задержаться там… Почему нет? Они не общались долгие годы, но теперь всё могло измениться. И я… не должна быть такой жалкой, не должна просто ждать его. Нужно делать что-то… для себя». Мысль была смелой, но приятной. К обеду Крисания убедила себя в том, что повода для волнений нет, а после ужина решила прийти в лабораторию — проверить, в порядке ли ингредиенты для зелья невидимости. Крисания помнила слова Рейстлина на этот счёт: водоросли должны были настояться пару дней, а дальше требовалось взяться за приготовление отвара. В лаборатории девушка нашла подтверждение тому, что запомнила. Судя по записям Рейстлина, которые она читала сначала с некоторым смущением (всё же взяла их без спроса), а потом — увлечённо, заворожённо, приготовлением зелья невидимости нужно было заняться завтра. «Успеет ли Рейстлин вернуться до завтра? А если нет…» Крисания задумалась, отстукивая случайную мелодию на крышке стола, обводя взглядом лабораторию. Она столько раз видела, как Рейстлин смешивает ингредиенты в котле — да и рецепт зелья был перед ней, выведенный острым, элегантным почерком мага. «Что если я…» «Да как ты можешь! — возмутилась омега. — Он ведь не разрешал!» Но Крисании не хотелось спрашивать разрешения. Да и к тому же она ведь не планировала варить зелье, которое выбрала сама. Она лишь собиралась продолжить работу, начатую Рейстлином и ею. Это было разумно. Вдруг дверь в лабораторию, которую Крисания не затворила полностью, легонько скрипнула. На долю секунды девушка обрадовалась — подумала, что это Рейстлин вернулся, но, увы, в лабораторию зашёл эльф: высокий, подтянутый, с пронзительными голубыми глазами. Длинные светлые волосы он заплёл в косу. Эльфа, в котором Крисания заподозрила Даламара, можно было бы назвать красивым, если бы не рваный шрам, уродовавший правую сторону его лица. Впрочем, Крисанию шрам не ужасал — лишь вызывал сострадание. — Значит, шалафи ещё не вернулся, — холодно сказал Даламар, окидывая Крисанию оценивающим взглядом. Хорошо, что он был бетой. Подобный взгляд от альфы вызвал бы у Крисании беспокойство, а возможно — и панику. — Как видишь, — сказала Крисания, специально назвав эльфа на «ты». «Он даже не посчитал нужным поздороваться со мной! И я тоже не буду вежливой». Даламар вдруг сделал несколько шагов, оказался рядом с Крисанией: — Ты слишком дерзкая для омеги. Разве твой хозяин разрешал тебе заходить в лабораторию? «И почему этот эльф, которого я впервые вижу, так говорит со мной? — пронеслось в голове Крисании. — Только потому что я омега? Но он ведь ничего толком не знает ни обо мне, ни о том, что происходит между мной и Рейстлином… Он, наверное, не знает даже, как я сюда попала, что метка открыла мне путь…» Крисании показалось, что запах Рейстлина, и без того хорошо ощутимый в кабинете, усилился, что он будто появился за её спиной, сжал её плечо своими цепкими золотыми пальцами, направляя и подсказывая. Крисания встала со стула, впилась в Даламара тяжёлым взглядом, полным мороза: — Я могу посещать лабораторию в любое время — мы часто работаем тут с Рейстлином. А тебе что здесь нужно? Лицо эльфа вытянулось от удивления. Крисания и сама была поражена собственными речами — так смело, достойно… Возникло ощущение, что она когда-то часто наблюдала за людьми, умевшими говорить спокойно, гордо, с осознанием собственной значимости. — Да, я знаю, что вы с шалафи… проводите тут время, — пробормотал Даламар. Его лицо искривилось — шрам стал ещё безобразнее и будто увеличился в размерах. Эльф явно был озадачен, пытался оставаться спокойным, но не мог — слишком изумился. И Крисании вдруг стало жаль его — возможно, ему казалось несправедливым то, что она проводила тут время с Рейстлином, что могла зайти сюда одна. — Это из-за метки я могу попасть в лабораторию без Рейстлина, — объяснила Крисания тихо, слегка отодвигая ворот платья так, чтобы кусочек золотой кожи, проросший в её белом теле, стал виден. — Дела альфы и омеги, понимаешь? Даламар сдержанно кивнул. Если он на мгновение и позавидовал тому, что Крисания может посещать лабораторию в любое время, то теперь, увидев её клеймо, распрощался с этим чувством. Сказал: — А я ведь не представился… хотя ты и без того, видимо, знаешь, кто я. Крисания мягко улыбнулась: — Знаю. Даламар — ученик Рейстлина и его правая рука. Ты нашёл Эдена. Они обменялись долгими понимающими взглядами. Глаза у Даламара были светло-голубые, холодные, но на Крисанию он смотрел без злобы. Эльф попрощался с ней кивком головы и вышел из лаборатории. Крисания задумчиво глядела ему вслед: «И зачем приходил? Наверное, просто увидел приоткрытую дверь лаборатории и решил проверить, что тут происходит… Тоже волнуется за Рейстлина?». Впрочем, Даламар не так занимал её, как воспоминание о собственных словах. «Я ответила ему, как подобает! Я смогла». И довольная улыбка коснулась её губ. И возмущённый шёпот омеги не имел значения.

***

На следующий день Крисания ждала появления Рейстлина до обеда. После, поев немного густого рагу, и осознав, что он может вовсе не появиться сегодня — как же тянулись эти дни! — поднялась в лабораторию. Там она несколько раз прочитала рецепт изготовления зелья невидимости, хотя ещё вчера выучила его наизусть — совершенно случайно. Наклонённые влево, твёрдые и изящные буквы, выходившие из-под пера Рейстлина, отпечатались в разуме Крисании так чётко, что она видела их, когда закрывала глаза. «Мелко изрубленные мерцающие водоросли — три штуки; Порошок из рога единорога — средняя горсть; Розовая вода — семь средних мерных кружек; Толчённый изумруд — маленькая горсть; Перья золотой птицы — пять штук. Добавлять каждый ингредиент отдельно, помешивая семь раз против часовой стрелки». Дальше на листе шли указания насчёт того, какие эльфийские слова нужно было произносить над котлом, а также подчёркнутая два раза пометка: «После приготовления настаивать пять суток под солнечными и лунными лучами». Кроме того, под рецептом было проставлено несколько знаков вопроса, но так как больше ничего Рейстлин не написал, Крисания не могла разгадать смысл данной заметки. «Видимо, идеи по улучшению зелья он бумаге не доверил», — вздохнула Крисания и начала доставать из шкафа ингредиенты, в том числе настоявшиеся водоросли. «Ты окончательно переходишь границы, — возмущалась омега, пока Крисания искала на полках шкафа толчённый изумруд. — Я знаю, что ты делаешь это не ради альфы — он ведь всё равно хотел варить улучшенное зелье, а не обычное… Ты радуешь саму себя! Тебе мало чтения и рисования, мало просто скромной помощи альфе, ты решила, что сможешь… За его спиной!» Крисания не перебивала омегу — той было страшно. Страх ощущался чем-то привычным, почти надёжным. Страх звал, манил, шептал голосом омеги: «Брось всё. Ты можешь разозлить его. Он рассердился на себя из-за того, что сказал то роковое «мы», а теперь ты поступаешь как полноценная хозяйка башни, как равная магу. Ты сошла с ума — этого он тебе не простит. Ведь речь не о его спасении, а о твоей прихоти». Правая рука Крисании плотнее обхватывала нож, левая до боли вцеплялась в стол… Но девушка не пряталась, не убегала прочь. Она переживала накатывавшие волны ужаса, прикусывая губу, отводя волосы со лба, убирая пальцем капельку пота, образовавшуюся в ложбинке под носом. «Рейстлин поймёт, — твердила она себе. — А если нет… значит, я ошиблась в нём… и… не хочу об этом думать». …Крисания как раз добавила в котёл толчёный изумруд — сложно было определить, сколько нужно, ведь её горсть явно отличалась от горсти мага — и начала перемешивать зелье, мгновенно окрасившееся в тёмно-зелёный, когда вдруг услышала странный звук: рвалась ткань, а может, и не только она… Крисания выронила из руки черпак — он упал в зелье и, кажется, тут же растворился. Девушка не знала точно, не смотрела в котёл… у шкафа стоял Рейстлин… и он был не один. На его спине сидела хрупкая девушка — неестественно скукожившись, подтянув колени к подбородку. Её руки плотно обхватывали шею мага, а вот рот… Зубы девушка раз за разом вонзала в спину Рейстлина, в его шею — её подбородок был залит кровью… Всё это выглядело настолько ужасно и безумно, что Крисания не сразу осознала происходящее. Лишь через пару секунд она издала сдавленный крик — к этому моменту Рейстлин прорычал какое-то заклинание, и девушку тряхнуло, она повернулась к Крисании… Лицо этого создания было синевато-бледным, глаза горели золотом, а из раскрытого рта торчали изогнутые острые зубы. Крисания инстинктивно отступила на шаг — от жуткого создания несло чем-то холодным, трупным. Оно зловеще усмехнулось и прыгнуло, явно намереваясь вонзить свои зубы в Крисанию — тут же золотая вспышка разорвала воздух, опрокинула котёл с недоваренным зельем, жидкость, так и не ставшая колдовским отваром, разлилась по полу… Крисания, невольно зажмурившая глаза, попятилась, прижалась спиной к стене и только в этот момент заметила, что её окружает магический щит. Жуткое создание врезалось в колдовскую преграду и дико закричало. Крисания успела увидеть, как Рейстлин взмахнул руками — и чудовище точно одеревенело, враз лишилось жизни. Потом оно упало, стукнулось об пол и обернулось… человеком. Потрясённая Крисания, сердце которой норовило выскочить из груди, а руки мелко дрожали, заворожённо смотрела на лежавшую на полу девушку лет шестнадцати. Её золотые волосы, ещё секунду назад бывшие чёрными, разметались по полу, глаза были небесно-голубыми, а вовсе не жёлтыми, и само её лицо в одно мгновение стало человеческим, прекрасным… — Почему… — пробормотала Крисания, но тут же взглянула на Рейстлина. Маг сидел на полу и тяжело дышал, пытался лечить свои многочисленные раны — плащ и рубашка были изорваны, в воздухе пахло кровью. Крисания присела рядом с Рейстлином: — Рейстлин… знаешь, лучше раздеться, а уже потом — лечиться. Так явно удобнее. Он поморщился — такой недовольный и ужасно измученный, — но подчинился. Перед тем как снять рубашку, прохрипел: — Отвернись. «Он стыдится своего тела… сейчас? Но почему? Я ведь видела его… Или дело в том, что он боится напугать меня видом ран?» Крисания продолжила смотреть, и Рейстлин смирился — остался перед ней по пояс голым. Она прижала руки ко рту, удерживая потрясённый всхлип: создания — наверняка их было много — беспощадно изодрали всё его худое тело, кровь из рваных ран растекалась по золоту кожи, омывала старые бугристые шрамы. В некоторых местах кожа свисала лоскутами, следы зубов виднелись так отчётливо... — Ужасно, да? — спросил маг и продолжил лечить себя. — Я могу чем-то помочь? — тихо поинтересовалась Крисания. — Дать тебе восстанавливающее? Рейстлин кивнул, и Крисания тут же поднялась с пола за зельем. Взяла нужный флакон и подала Рейстлину, коснулась его горячей руки. — Тебе так больно… Я бы хотела забрать эту боль. Золотые глаза Рейстлина вдруг наполнились нежностью, он сжал ладонь Крисании своими длинными, пахнущими кровью пальцами: — Не нужно. — Я скучала, — призналась Крисания, под его ласковым, пронзительным взглядом, ей хотелось быть искренней. Она спросила с неподдельной тревогой: — Ты… расскажешь потом, почему эти… создания напали на тебя? И что было у брата? Крисания посмотрела на лежавшую рядом девушку — не верилось, что совсем недавно она буквально пожирала Рейстлина живьём. Напротив она казалась довольно невинной… и очень несчастной. «Может, у неё был шанс снова стать человеком?» — с тревогой подумала Крисания, сердце кольнуло состраданием к девушке. Что если её обратили в чудовище помимо её воли? — Жалеешь её? — устало спросил Рейстлин, очевидно понявший всё по лицу Крисании. — Немного, — не стала врать Крисания. — Кажется, что она была заколдована… — Ну тогда, конечно, стоило позволить ей съесть нас, — проворчал Маджере. Он залечил все крупные раны и утомился ещё больше, прислонился спиной к книжному стеллажу, даже не одевшись, но тут же поморщился и отодвинулся. «Наверное, не будь он альфой, мог бы и не справиться… Очевидно, что борьба была ужасной», — подумала Крисания, а затем сказала: — Рейстлин, давай поговорим потом. А пока… пойдём спать? Или… — её голос дрогнул, она не могла не спросить. — Ты хочешь провести ночь в одиночестве? — Идём в твою комнату, — бросил Рейстлин хмуро, а затем, ни о чём не спрашивая, переместил их прямо на одеяла в её спальне. — Рейстлин… — пробормотала она, сама не зная, что собирается сказать, а он притянул Крисанию к себе, уткнулся носом ей в шею. И то ли Рейстлин действительно это произнёс, то ли у Крисании разыгралось воображение, но она услышала тихое-тихое, очень нежное: — Я тоже скучал.

***

— Роща мёртвых особенно разозлилась на меня на обратном пути… видимо, потому что я разрушил связанное с ней заклятие. Эти создания… их были десятки, — Рейстлин скривился, вспоминая, как они терзали его, как хотели разорвать на кусочки. — Я и подумать не мог, что принесу одно с собой. «Что я подвергну тебя опасности», — не сказал Рейстлин, но правда повисла между ними — над тарелками с кашей, чашками, полными чая, и блюдами, на которых лежали куски хлеба с мясом. Он сам сказал, что намерен позавтракать с ней. Крисания немного удивилась — они раньше не делили трапезы, но возражать не стала. И Рейстлин ощутил острый приступ нежности: она скучала, ждала, волновалась за него, хотела есть с ним… Не наказывала холодом за его жестокую попытку отстраниться, будто забыла всё, будто считала важным только то, что он вернулся — пусть и не очень целым, но живым. И теперь в каждом её движении чувствовались тепло и забота. «Нет… Я никогда не смогу оттолкнуть Крисанию. Она должна быть рядом. Должна улыбаться мне искренне, по своей воле». За завтраком Рейстлин незаметно для себя рассказал Крисании, как лечил дочь Карамона (она мягко, даже несколько гордо улыбалась, точно считала его заслуги и своими тоже — внезапно это ощущалось приятно), а потом перешёл к историям о Роще мёртвых. Вспомнил, с какой жалостью Крисания смотрела на убитую им девушку… — Я не знаю, можно ли было вернуть тем тварям человеческий облик, не убивая их, — сказал Рейстлин сухо. Он пристально посмотрел на Крисанию — такую прекрасную, почти родную… Ему внезапно отчаянно захотелось, чтобы она понимала, кто перед ней, чтобы видела его, а не иллюзию — некоего исправляющегося чёрного мага, готового рисковать жизнью (своей и Крисании!) ради призрачного шанса спасти незнакомую девицу. Тошно стало от такого предположения. «Если я оставлю её рядом… Если подпущу так близко…» Рейстлин кинул резко: — Уничтожить их было проще, чем пытаться что-то выяснить… Данная тема для исследований меня не занимает. Но ты верно поняла, что все они когда-то были людьми — правда, не самыми лучшими. — Но всё же людьми, — тихо заметила Крисания, а потом накрыла ладонь Рейстлина, лежавшую на столе, своими пальцами. Погладила нежно. — До конца пытаешься найти в каждом что-то хорошее? — язвительно спросил маг. — Перечитала романтических историй? Я… «Я не герой, — хотел сказать он. — Я спас Рози, только потому что она дочь моего брата. Будь она просто неизвестной девчонкой, я бы и пальцем не пошевельнул… Не вздумай сомневаться!». Но Крисания перебила Рейстлина, сказала серьёзно, почти строго: — Рейстлин… я знаю, что ты чёрный маг. Я помню, что ты сделал с Эденом… — голос Крисании дрогнул, но она пересилила себя. — Не пытайся запугать меня. Уже… поздно. — Поздно? — переспросил он. Её слова были музыкой, вся она — в белом платье из тонкой ткани, струящемся по её фигуре зачарованным водопадом — казалась волшебным видением. В Роще мёртвых, когда твари напали на него гурьбой, когда повалили и пытались съесть там же, Рейстлин видел Крисанию, слышал её нежный голос: «Я жду тебя». И она действительно ждала. А теперь в её взгляде читалось невысказанное, но искреннее: «Я также знаю, что в твоём сердце есть свет… Если бы его не было, мы бы так и остались лишь альфой и омегой, лишь хозяином и рабыней. Жаль, что тебе так трудно признать это». — Я пыталась сварить маскировочное зелье, — вдруг сказала Крисания, то ли меняя тему, то ли продолжая её в новом ключе. — Правда, котёл опрокинулся, и ничего не удалось. Ты, наверное, заметил тогда… Маджере кивнул — как бы он мог вовсе не заметить подобный бардак в лаборатории, зелье ведь застыло на полу противной зелёной плёнкой. «Она совершенно не раскаивается в своём самоуправстве. Она стала слишком дерзкой!» — потрясённо зарычал альфа. Но Рейстлин не слушал альфу. Он вдруг понял — и удивился, — что ему нравится спокойный тон Крисании, нравится то, что она больше не говорит о потенциальном наказании. Так было правильно. Хотя почему «правильно» — Рейстлин предпочитал не задумываться. — Ты можешь попробовать ещё раз, — сказал Рейстлин, и глаза Крисании тут же загорелись восторгом. Её стремление к знаниям отзывалось в сердце мага приятным волнением. — Я буду обучать тебя, — довольно объявил Рейстлин, желая, чтобы она стала ещё чуточку счастливее, чтобы согрела его своей улыбкой. — Спасибо, — отозвалась Крисания с теплотой. И Рейстлин, поддавшись порыву, встал со своего места, подошёл к Крисании сзади, склонился и приник носом к её шее, несколько раз вдохнул идеальный запах. «Нет. Нельзя отталкивать её. Нельзя расставаться… Ведь всё это не так уж страшно, ведь дело не в чувствах… Даже если чувства есть, то совсем немного. Я её не…». Да, звучало успокоительно… — Приступим к первому уроку после завтрака, — сказал Рейстлин, слегка отстраняясь, ловя взгляд Крисании, повернувшейся к нему. В серо-голубых глазах девушки было столько нежности, надежды на лучшее, веры в него. Казалось, мрачные тени её покрытого забвением прошлого отступили в это солнечное утро, тяжесть пережитого соскользнула с её плеч, чтобы она могла попытаться расправить крылья. «Что за поэтическая чушь лезет в голову, — хмыкнул Рейстлин, гладя Крисанию по голове, погружая длинные золотые пальцы в её шелковистые волосы. — Надо сосредоточиться на обещанном занятии. Да, сейчас… ещё секунду… Ещё. Ещё. Ещё». Осознав, что увлёкся гладкостью её волос, маг поспешно отдёрнул руку, бросил как можно более сухо: — Жду тебя в лаборатории. И, не выслушав ответ Крисании, быстро удалился из кабинета — впереди было столько дел.