Глава девятая. Ленты

Примерно полтора месяца спустя

I

— Я здесь, здесь… смотри на меня, — просил Рейстлин, и Крисания чувствовала, как тяжело ему даются эти слова — он сам едва держался на грани. «Он так хочет, чтобы я осталась…» Но как она могла? Одно дело — ощущать губы Рейстлина на своей шее, груди, животе, и совсем другое — знать, что через секунду он войдёт в неё, заполнит, сделает то самое — нужное омеге. «Грязной, жаждущей». Крисания вцепилась в плечи Рейстлина, царапая, причиняя боль — она не хотела, конечно. Она просто не знала, как ещё… «Если я останусь, если я попробую…» Рейстлин снова шептал что-то, пытался поцеловать её, но голову Крисании заполнил другой голос — жуткий, холодный: «Ты похотливая тварь. И как тебя могли принимать за бету… Да по тебе ведь сразу видно, чего ты хочешь». Запах дуба и перца ударил Крисании в нос, она больше не управляла своим телом, забыла, кто она и где — Крисания, омега… они обе… Наверное, она сама подалась Рейстлину навстречу. Наверное, ему показалось, что она готова. Почувствовав его внутри, Крисания закричала — было не больно, но жутко. Так жутко… — Крисания! Что… Крисания! Взволнованный, полный подлинного страха голос Рейстлина прозвучал совсем рядом, будто в полусне она увидела его искажённое непониманием и ужасом лицо. Он кричал что-то ещё, звал… Не сразу, но Крисания смогла вынырнуть из забытья — полностью осознать, где она и с кем. «Рейстлин… Милый…» Их тела уже не были соединены, однако он осторожно держал её в объятиях. И да… на Крисании что-то оказалось… — Плащ, — пробормотала она. — Ты… ты здесь? Ты… — его голос дрожал. «До чего ты довела своего альфу», — укорила омега. Крисания помотала головой — как же хотелось, чтобы она замолчала. Ведь Крисания знала: омега права. Не стоило пытаться пережить проникновение самой. Дурная, обречённая на провал затея. Неважно, что там говорил Рейстлин… «— Крисания, судя по твоему запаху, всё начнётся через дней восемь-десять. Ты… — Рейстлин, всегда такой уверенный, сейчас был смущённым, почти робким. И это пленило Крисанию. Впрочем, она и без того собиралась провести течку вместе с ним — Крисания видела, что Рейстлин сварил себе подавитель, но хотела попросить его не принимать зелье. Ведь в прошлый раз у них получилось… неплохо. "Кое-что было даже приятным, принадлежащим только мне и Рейстлину, а не альфе с омегой". — Я хочу, чтобы ты был со мной. Все дни, — сказала она, сжимая руку мага. Они сидели рядом на диване — так просто и уютно. Крисания и сама не знала, что нравится ей больше: утренние уроки зельеварения с Рейстлином, совместные трапезы, прогулки в саду, вечерние посиделки на диване, когда они часто не говорили, а читали каждый что-то своё, но оставались рядом… или совместные ночёвки — лишённые того порочного, чего желала омега, однако полные тепла и порой — осторожной ласки: они с Рейстлином обнимали друг друга, иногда он с её молчаливого разрешения касался пальцами или губами её груди, долго нежно играл с её сосками, заставляя Крисанию ловить ртом воздух, но не пытаясь принудить ни к чему большему. Странно, что он мог всерьёз считать, будто она захочет остаться без него в течку. Пусть это будут альфа и омега, но ведь и она с Рейстлином — тоже. Хотя бы немного. Услышав слова Крисании, Рейстлин обнял её за плечи: — Хорошо. Знаешь… думаю, если ты попробуешь не отдавать омеге контроль, то и я тоже смогу остаться… Понимаешь, у других альф и омег же получается как-то… Не раскалываться. Ну… Тема была сложной, Рейстлин замолк под напряжённым взглядом Крисании. Ей не понравилось упоминание о других альфах и омегах — сразу всплыли в голове смутные воспоминания о борделе. О чужих руках на её теле, о девушках, обречённых на ту же участь, что и она. Но Рейстлин смотрел на неё с такой надеждой — он очевидно не считал то, чего жаждала омега внутри неё, настолько грязным. Он явно желал этого с Крисанией. И она ответила: — Я попробую». В первые три дня течки попытки Крисании остаться с Рейстлином до конца, не отдавать контроль омеге обернулись провалом. И вот теперь… «Лучше бы я снова проиграла ей». — Я сделал тебе больно? — взволнованным шёпотом спросил Рейстлин, тоже успевший прикрыться — натянул на себя одеяло и, вопреки запаху возбуждения, всё ещё заполнявшему комнату, выглядел милым и уязвимым: волосы растрёпаны, взгляд потерянный. «Как я могу так мучить его?!» — Нет… просто… я вспомнила… Я пыталась остаться и вспомнила, — объяснила Крисания. — Я не должен был тебя слушать, — вдруг резко сказал Рейстлин, которого потряхивало. — Я… приму подавитель перед… в следующий раз… Крисания слегка отстранилась от мага, повернулась так, чтобы видеть его лицо. Она сказала напряжённо: — Зачем же? Просто… тебе нужна омега. Я уйду, а она… Рейстлин впился пальцами в её плечи, с его губ сорвалось глухое, отчаянное: — Крисания… как ты… ты ведь и есть омега, ты нужна мне… целиком. Он уже говорил ей подобное, но больше намёками, а теперь — так прямо, так больно… — Нет, — пробормотала Крисания. — Нет… Омега — грязная, глупая, жалкая. Я не могу… Я… просто… вспомнила и… Разочарование застыло на лице Рейстлина, смяло его красивые черты. Он приложил ладонь к глазам, будто не в силах был смотреть на Крисанию. На секунду ей показалось — он уйдёт. Совсем. Время всё тянулось и тянулось — наконец Рейстлин произнёс напряжённо: — Точно… ничего не болит? — Ничего. Вопреки её словам, он прошептал что-то, и на пару секунд Крисанию окутал золотой свет — видимо, проверил с помощью чар, действительно ли она в порядке. Рейстлин сдержанно кивнул, а затем бросил: — Давай спать. Они легли рядом — напряжённые, скованные каждый своими мыслями. Впервые за много дней Крисания чувствовала себя настолько несчастной. «Я не должна была кричать, пугать его. Но я просто… И я даже не сказала Рейстлину, что… меня считали бетой, если верить голосу из воспоминаний. Вроде бы не такая уж важная деталь — вполне логичная, но всё же…» Крисания вслушивалась в дыхание мага, осознавала, что он вопреки собственным словам — почти команде — не мог уснуть. Грусть и вина охватили её: «Всё из-за меня. Почему я такая…». Желая подарить и получить немного тепла, Крисания прижалась к Рейстлину со спины. Замерла. Он не отталкивал, будто бы тоже застыл. Наконец сказал глухо: — Так… всё дело в воспоминаниях? Крисания не совсем поняла, что именно он имел в виду. Но на всякий случай ответила: — Да. Рейстлин издал странный звук — что-то между смешком и всхлипом. И на мгновение Крисанию охватил страх.

***

После дней течки и гона они вернулись к будничным делам — тем, что приносили радость обоим. Рейстлину нравилось наблюдать за Крисанией. Как она учится есть без книги — отвлекаясь лишь на разговор с ним. Как впитывает каждое его слово на уроках зельеварения, аккуратно нарезает ингредиенты, задаёт толковые вопросы. Как после ужина внимательно читает трактаты о свойствах растений и различных редких ингредиентов, которые он ей рекомендовал. В голосе Крисании было что-то успокоительное, нежное, в её движениях читалась особая грация, в её смехе таилось истинное тепло. И Рейстлин любовался ею непрестанно — вот сейчас она сидела за столом и в очередной раз рисовала его. Странное, смущающее занятие. По неизвестной Рейстлину причине Крисания вбила себе в голову, будто он красив, и задалась целью создать его идеальный портрет. Пока же время от времени делала эскизы. Под её ласковым, но изучающим взглядом Рейстлин не мог сосредоточиться на своих записях. Скользил пером по бумаге, вкладывая в строчки всё меньше смысла. А Крисания смотрела и смотрела. И рисовала — так усердно… Рейстлин в очередной раз окинул взглядом её аристократический профиль — этот высокий лоб, прямой носик, нежные губы, украшенные лёгкой улыбкой… Сглотнул, пытаясь отгородиться от мыслей, мучивших его с последней ночи гона, когда она столь ужасно кричала, когда её прекрасное лицо было искажено болью и отвращением. «Это не должно повториться». — Тебя что-то расстроило в записях? — с искренним интересом спросила Крисания, очевидно заметившая перемену в его настроении. Рейстлин хмыкнул — он никогда не поверил бы в подобное раньше, но сейчас магические формулы казались ему такими простыми по сравнению с вопросами, которые задавала жизнь. — Нет, но сложно сосредоточиться, когда за тобой наблюдает художник. Он думал, что Крисания ответит улыбкой на его нежную усмешку, но она вдруг вздрогнула, сильнее сжала палочку для рисования, а свободной рукой схватилась за лоб. Мгновение — и Рейстлин оказался рядом, прижал её к себе. — Что случилось? — спросил взволнованно, предчувствуя, что ответ ему не понравится. Крисания ответила не сразу, покачала головой, пару раз закрыла и открыла глаза. Потом пробормотала в рубашку Рейстлина: — Я… я кое-что вспомнила. — Что? Вопреки тому, что обычно воспоминания причиняли Крисании боль, тут она улыбнулась. Помедлила, словно складывала воедино упавшие ей в руку кусочки мозаики, а потом сказала: — Знаешь… там была комната… тоже кабинет… И мужчина — старый, добрый. Он тоже говорил, что не очень хочет позировать. Но разрешал мне… — в голосе Крисании прозвучала надежда. — Мне кажется, Рейстлин… этот мужчина любил меня, может… он был моим дедом. Вдруг… он до сих пор жив и ищет меня? Ужасный вопрос. Но Рейстлин знал на него ответ, он сказал тихо: — Сомневаюсь, Крисания. Девушка встретилась взглядом с Рейстлином, улыбка исчезла с её лица. — Ты… всё обо мне знаешь, да? Он не стал отрицать. Подробные поиски информации о капитане (а не провести их Рейстлин не мог и без того слишком долго откладывал, в то время как его острый ум не терпел неопределённости) быстро помогли найти ответ — понять, кто такая Крисания и что именно с ней случилось. Некоторые детали ещё казались смутными, однако… «Княжна. Так логично… и так невероятно». Крисания, конечно, не хотела, чтобы Рейстлину было известно о ней больше, чем знала она сама. Но что поделать… — Я не встречался с первым, — сказал Рейстлин, помимо воли пытаясь оправдаться. Она кивнула, но видно было, что заметно приуныла. Рейстлин отошёл к своему стулу, Крисания ещё попыталась рисовать, но в итоге бросила это дело и ушла спать. Маг пообещал вскоре присоединиться к ней, а сам сидел за столом и смотрел на книжный стеллаж напротив. Рейстлина терзали сомнения… С ночи гона, когда Крисания, попытавшись остаться собой, не уступать омеге, жутко закричала под Рейстлином, он не мог отделаться от одной мучительной мысли: «В тот первый раз, когда я купил Крисанию, перенёс в башню и взял… если бы она не была под зельями, то кричала бы вот так — от страха? Если бы я не ускорил наступление её течки… может, она бы сопротивлялась? Или наученная переносить жестокость альфы, тихо глотала бы слёзы, пыталась мысленно отгородиться? А я…». Рейстлин не хотел вспоминать те дни, но делал это снова и снова — во всё более мучительных подробностях. Он пользовался ею, не был против её унижения. Он видел в Крисании только средство — вкусно пахнущую омегу, пригодную лишь для одной цели. И сейчас его тошнило от отвращения. Тот самый крик Крисании накладывался на давние воспоминания — Рейстлин видел себя будто со стороны: одержимого её телом, не замечающего её страданий. Он пытался оправдаться, твердил: «Другие поступали с ней хуже», «Позже я помог ей излечиться от зависимости, вернул в сознание»… «Все альфы при необходимости берут омег в борделе». Но Рейстлин Маджере никогда не хотел быть как все. Он хотел… В прошедшие дни терзаемый раскаянием Рейстлин постоянно вглядывался в Крисанию, пытался найти ответ на вопрос: «Как она может быть со мной после всего… того?». И всё время думал о тех её словах… «Я пыталась остаться и вспомнила». Кажется, воспоминание было не о нём, однако… это дало подсказку, ключ. «Наверняка она остаётся рядом, позволяет учить себя, принимает мои ласки, только потому что толком не помнит ту первую течку. Она ведь была под зельями — возможно, в её голове остались смутные образы того… что я делал, но вряд ли она помнит детали. И лишь из-за этого… она ещё не прониклась отвращением ко мне. Но она… что если она вспомнит всё в подробностях?! Не уверен, возможно ли это, однако…» Рейстлин встал со стула, стал мерить шагами кабинет. Потом призвал к себе из библиотеки все книги, которые могли дать ответ на вопрос: «Можно ли вспомнить в подробностях то, что случилось с тобой под одурманивающим-успокоительным зельем?». Изучал написанное долго, въедливо… Увы, книги не давали никаких гарантий. Рейстлин взмахнул рукой, одновременно захлопывая все раскрытые фолианты. Случай Крисании был уникальным, сложным — её разум очевидно сам закрыл двери и к самым травмирующим воспоминаниям, и к её счастливому прошлому. Когда эти врата откроются, то, возможно, рассудок девушки высветлит, высветит и те дни, что она провела под зельем? Как ужасно не знать точного ответа, не иметь возможности провести эксперимент и выяснить всё на каких-нибудь подопытных, к которым не испытываешь жалости! Если бы Рейстлин умел надеяться на лучшее, то, наверное, поверил бы в то, что совершённое им насилие останется для Крисании лишь смутным образом, никак не влияющим на её отношение к нему… Но надежда и вера значили для мага так мало… Маджере видел будто наяву, как Крисания, вернув себе память, осознав, что когда-то была княжеской дочкой, помимо прочего вспоминает в деталях те дни с ним — видит его: жадного, похотливого, отвратительного, позволявшего ей… Прикусил язык и не заметил этого, пока боль не стала невыносимой. Проклятье! Раньше Рейстлин полагал, что, когда придёт время, когда Крисания окажется готова, ей обязательно нужно будет вспомнить прошлое, отомстить обидчику… но теперь… Теперь он не понимал, как мог желать этого, почему раньше не осознавал, что стоит Крисании вспомнить всё и она захочет уйти. «Уйти! Но она… моя! По контракту!» Даже в голове это звучало непереносимо мерзко. Если она придёт к нему, если скажет: «Я помню всё. И то хорошее, что ты для меня сделал, не перевешивает твоей вины. Ты был не лучше их… Отпусти меня». Разве он сможет удерживать её насильно? «Нет, — лихорадочно думал Рейстлин, не обращая внимания на то, что снова и снова лохматит волосы, почти выдирает их. — Нет… Я не смогу… Но и без неё… Возможно, когда-нибудь я сам откажусь от неё, но отпустить! Отпустить…» Рейстлин ухватился за края столешницы, навис над бесполезными, жалкими книгами. Задумался, пытаясь мыслить здраво, найти верное решение. Старые тома не могли помочь, дать ему гарантии, однако магия… Магия могла. Он пожевал губу, сжал и разжал кулаки, просчитывая, размышляя… Сложно заколдовать Крисанию так, чтобы она не смогла вспомнить лишь те ужасные дни с ним. «Да и нужна ли подобная точность? Воспоминания о первом, об Эдене, о борделе только причиняют Крисании боль. Я думал, что ей лучше вспомнить… Я заблуждался… Я тогда ещё… не знал её так хорошо. А ведь истинной заботой будет дать ей забвение, защитить». Альфа, молчавший после гона, внезапно подал голос: «Верно. Ты наконец мыслишь правильно». Почему-то эта поддержка не порадовала мага.

II

Крисания ожидала, что воспоминания, которые стали прорываться к ней время от времени, заинтересуют Рейстлина, но вскоре поняла — эти вспышки лишь беспокоят его, а порой даже раздражают. «Это, наверное, потому что он уже всё про меня знает. Ему неинтересно, — решила про себя Крисания. — А может быть… я разочаровала его тогда — в ночь, когда кричала. Он понял, что я никогда не буду нормальной омегой… и решил отстраниться…» Она действительно ощущала лёгкий холодок там, где его раньше не было. Теперь Рейстлин лишь изредка обнимал Крисанию со спины, когда она варила очередное зелье — а раньше ему так нравилось прижиматься к ней, вдыхать её запах… И он почти перестал устраиваться рядом с ней на диване, чтобы почитать… Спали они по-прежнему вместе, но Рейстлин почти не делал попыток раздеть её, начать изучать её тело… День шёл за днём — Крисания то и дело ловила на себе его ледяные, напряжённые взгляды. Он будто просчитывал что-то. «Думает, как лучше сообщить, что намерен продать меня кому-то? Вернуть в бордель?.. Неужели… он способен на это?» Не хотелось так думать, однако подобные мысли крутились в голове вновь и вновь, омега лишь усиливала их, шептала: «Ты была непослушной, дерзкой, ты слишком многое себе позволяла, плохо и редко удовлетворяла хозяина. Из-за тебя мы окажемся на улице». Изредка, когда Рейстлин не мог её услышать, Крисания плакала, тихо скулила от жалости к себе — и стыдилась собственного страха. «Я такая жалкая. А мне ведь показалось…» Идея поговорить с Рейстлином прямо, спросить, намерен ли он избавиться от неё, приходила к Крисании раз за разом, но язык каждый раз прилипал к нёбу. Порой она почти решалась, говорила: «Мне нужно кое-что сказать тебе». И Рейстлин тут же вонзался в неё холодным взглядом, что убивало всякую решимость в душе Крисании. Она думала: «А вдруг… вдруг он вовсе не помышляет ни о чём подобном, и я лишь оскорблю его таким предположением? Расстрою? Это ведь будет очень жестоко». Крисания отговаривалась ерундой, замолкала, и он казался успокоенным, но всё таким же задумчивым и далёким. О воспоминаниях-вспышках — смутный образ женщины со светлыми волосами; большая детская; хрупкая старушка, тянувшая к Крисании руку; сад, полный лилий — девушка теперь молчала. Зачем тревожить Рейстлина из-за ерунды? Обидно, что он разузнал всё о ней, что она стала ещё более беспомощной по сравнению с ним… Но, видимо, такова судьба. Оставаясь в одиночестве, Крисания пыталась понять: почему хорошие воспоминания стали возвращаться к ней именно сейчас? «Может, это из-за того, как спокойно мне было с Рейстлином в последнее время? Но теперь… теперь с ним что-то творится, и я должна спросить… Но если… если он действительно скажет, что всё бывшее между нами ничего не значит, что он хочет нормальную омегу? Вдруг он найдёт кого-то с подходящим запахом…» Тревога разрасталась, оплетала сердце Крисании крепкими корнями. Наверное, из-за этого, когда Рейстлин сказал однажды за завтраком: — Представляешь, мне тут прислали письмо. У Крисании в горле пересохло. — Письмо? — переспросила она, ожидая услышать, что речь идёт о послании от покупателя… от какого-нибудь чёрного мага, которому Рейстлин решил передать её. «Он не может… Он был таким заботливым, понимающим… даже уязвимым… Он!» «Он альфа, — отозвалась омега. — И в последний раз ты испортила ему всё удовольствие». — От Карамона, — уточнил Рейстлин. — Приглашает нас в гости. Это поразило Крисанию, она пробормотала с волнением: — Но ты ведь… ты говорил, что у него есть Тика… Рейстлин явно её не понял, ударил пару раз пальцами по чашке с чаем и сказал недоумённо: — Да, есть. Я думал, тебе будет приятно с ней познакомиться. Крисании показалось, что она окончательно запуталась. Осталось только переспросить тихо: — Познакомиться?.. Рейстлин вдруг протянул к Крисании руку, погладил её ладонь — впервые за последние пару недель, прошедших с течки и гона, он стал таким ласковым, нежным: — Крисания, ты не хочешь туда? Я-то сам не горю желанием… просто у Рози день рождения, и Карамону показалось хорошей идеей позвать нас. Но если ты против, то мы никуда не поедем. Сейчас в его золотых глазах было столько тепла… Все страхи, терзавшие Крисанию в прошедшие дни, показались глупостью. И он собирался отправиться вместе с ней в родную деревню — познакомить с семьёй, дать возможность пообщаться с другой омегой! «Конечно, он никому не собирается меня отдавать. Я выдумала какую-то глупость… Хорошо, хоть не призналась ему, а то бы очень обидела. Наверняка Рейстлин сильно расстроился из-за того случая в течку… Вот и переживал, сердился. Да и в целом был прав — я не дала ему насладиться тогда, разочаровала. Но теперь… теперь он простил меня». — Крисания… милая, — снова обратился к ней Рейстлин. — Ты… — Всё хорошо, — поспешно отреагировала она, окончательно пленённая его лаской. — Я с удовольствием побываю у Карамона и Тики. Спасибо тебе. Он кивнул, облегчённо улыбнулся, затем пододвинул к Крисании маленькую вазочку с вареньем: — Вот попробуй. Крисания ложкой зачерпнула немного тёмно-бордовой густой сладости. Варенье оказалось вкуснейшим — вишнёвым. «Мама любила такое», — вдруг пронеслось в голове у Крисании, но она подавила желание поделиться с Рейстлином этим внезапным озарением. «Он добр ко мне, но мелочи о моём прошлом ему неинтересны… Возможно, хоть Рейстлин и говорил, что дело не в этом, однако всё равно после хорошего вспоминает о той грязи, в которую меня погрузили… и ему противно. Лучше помолчать». — Вкусное варенье, — откликнулась Крисания и, желая сохранить его хорошее настроение, спросила. — Хочешь, покормлю тебя? Рейстлин удивлённо изогнул правую бровь, но не стал возражать. Крисания обошла вокруг стола, встала рядом с ним, зачерпнула лакомство своей ложкой и поднесла к его губам. Он ел медленно, то и дело глядя Крисании в глаза. Ей хотелось попросить: «Не сердись на меня больше». Но она молчала, опасаясь, что своими словами вернёт его дурное, холодное расположение духа. — Ну что ты стоишь, — произнёс тихо абсолютно довольный Рейстлин и притянул Крисанию к себе на колени, вгляделся в её лицо, видимо, опасаясь вспышки страха. Но Крисании сейчас было уютно и хорошо — прижиматься к Рейстлину, вдыхать его запах, понимать, что он не зол на неё и не намерен никому её отдавать. Рейстлин гладил Крисанию по спине — размеренно, успокаивающе, и она рискнула сказать: — Можешь… обнимать меня чаще? И ночью… — Ммм… Она замолчала, опасаясь того, что всё-таки напомнит ему о чём-нибудь плохом, но Рейстлин явно ожидал — его взгляд стал тяжёлым, вопрошающим. Тогда Крисания легко коснулась своей груди: — Мне нравилось, когда ты… — Вот как, — протянул Рейстлин, и к смущению Крисании, немного передвинул её, посадив спиной к своей груди. Потом, позабыв о еде, Рейстлин стал касаться Крисании — сначала через платье, но затем он шепнул пару слов, и вся одежда девушки исчезла. Она хотела зажаться, застыть, но пальцы Рейстлина очень нежно прошлись по её соскам — и снова, снова. Она ощущала ягодицами прикрытый тканью штанов член — твёрдый, горячий, — немного тёрлась о него… Рейстлин издал приглушённый рык, но не стал отвлекаться на себя. То, что он делал с её телом… было сладко… и не вызывало никаких мрачных воспоминаний, ведь он не нависал, не возвышался над ней. Она будто бы была абсолютно свободна, но вместе с тем так зависима от его ласки. Низ живота призывно тянуло, между ног стало невыносимо мокро. Возможно, Крисания сама попросила коснуться её там… или она просто тёрлась о ноги Рейстлина, насколько могла… но когда он всё-таки погрузился пальцами в её влажность, когда стал раз за разом дотрагиваться до того чувствительного бугорка, что приносил столько удовольствия, Крисания окончательно растворилась в ощущениях — острых, пленительных, принадлежащих только ей, ведь сейчас не было течки, и омега шептала что-то слабо, но не смела вырваться на свободу. Миг… и мир исчез, Крисания вздрогнула раз… Ещё. Ещё. Она обмякла у Рейстлина на руках, чувствуя, как колотится сердце в груди, видя перед собой цветные круги, заполнившие воздух. — Тебе… хорошо? — спросил он с волнением, с ожиданием. И она слабо ответила: — Очень. — Видишь, — произнёс он, целуя её шею, вдыхая запах Крисании и давая почувствовать, что по-прежнему напряжён. — Без всяких воспоминаний хорошо. Эти слова показались Крисании странными, но она не стала спорить. Его неудовлетворённое возбуждение заставило омегу в ней заговорить громче: «Ты совсем сошла с ума! Получила удовольствие в то время, как твой альфа — ещё нет! Опустись на колени, предложи…» Но при мысли о том, чтобы услужить Рейстлину так, Крисанию затошнило. Нет… слишком унизительно, грязно. Если она сделает это, то напомнит ему о прошлом, а он ведь сказал, что без воспоминаний лучше. Однако помочь ему рукой не так страшно… — Я… — пробормотала она и потянулась к его возбуждению. Рейстлин покачал головой и мягко отвёл её руку: — Я сам. Он поцеловал Крисанию в губы — легко, почти невинно, а затем помог встать: — Перемещу тебя в спальню… оденешься там. — А ты?.. — Я тут как-нибудь сам. Это смутило Крисанию, она спросила: — Ты ведь… не сердишься на меня? Рейстлин покачал головой: — Нет, милая… я очень рад. И с этими словами он действительно переместил её в спальню. Подыскивая себе исподнее и платье, Крисания боролась с противоречивыми чувствами: тело всё ещё ощущало сладкую истому, приятнейшую негу, в сердце теплилась благодарность к Рейстлину, нежность, однако… было что-то ещё. Странное. Тревожное. Но она не могла чётко сформулировать, что именно её беспокоило, почему фраза Рейстлина «я очень рад» показалась ей… зловещей.

***

Рейстлин не понимал, почему медлит. Произнести заклинание — заблокировать все воспоминания Крисании, не дав ей возможности вспомнить ни хорошее, ни плохое, — было не так уж сложно. Да, после Крисания, скорее всего, погрузилась бы в сон, но через сутки-двое непременно оправилась бы. Рейстлин уже составил мысленно список зелий, который должен был помочь ей восстановить силы. Придумал, как именно объяснит то, что она живёт с ним: «Твои родители, ныне умершие, отдали тебя мне. Поначалу я пленился только твоей красотой и запахом, но потом… оценил твой ум, характер. Ты ведь помнишь наши уроки зельеварения, посиделки за книгами, прогулки в саду? Мы с тобой очень счастливы, верно?.. К сожалению, несколько дней назад ты упала с приставной лестницы, когда доставала книгу с высокой полки. Я всегда говорил тебе не делать этого без меня… Но с помощью чар я помог тебе, так что скоро голова совсем перестанет болеть и мы заживём с тобой, как прежде». Идея полностью переписать историю их знакомства, стереть из памяти Крисании начало этих трудных отношений была невероятно привлекательной, манящей… Рейстлин вспоминал, как случайно заставил её спать на кровати и довёл до припадка, как холодно отреагировал на её помощь в тот раз, когда она ради него нарушила запрет и вошла в лабораторию… «В этих воспоминаниях есть и хорошее, — думал он. — Мы узнавали друг друга, приходили к пониманию, но всё же… Лучше отсечь это. Да и потом… в день, когда Карамон попросил помощи, я нагрубил Крисании, а вернулся, принеся с собой демона из Рощи мёртвых. Так себе воспоминания… Наверное, стоит оставить весь тот период после моего визита к Карамону… да, то были славные дни… Хотя последняя течка, этот её крик… Но если стереть и данный отрезок, тогда что останется?» Рейстлин сомневался: как много воспоминаний нужно уничтожить? Да и прекрасно знал: заклинание будет более действенным, если отсечь всё до того дня, когда чары свершатся. «Мы сможем написать новую историю, ничем неомрачённую, — такую, что у Крисании никогда не возникнет желания покинуть меня». Порой он практически собирался произнести колдовские слова, но останавливался, замирал, заметив нежную улыбку Крисании или наоборот — лёгкую морщинку между её сведённых бровей. Глядя на неё, любуясь каждым её движением, он откладывал свой план, сомневался… Но затем вновь слышал её ужасный крик, видел перекошенное ужасом лицо, а потом вспоминал, как брал её без жалости, как наслаждался её искусственной покорностью. Нет. Стоит ей вспомнить всё, и она уйдёт — несомненно. Застарелая боль самой страшной потери в его жизни отзывалась во всём теле при этих мыслях — мелькала перед глазами разрушенная магическим взрывом комната, тело матери, распростёртое на полу… У Рейстлина пересыхало горло, сдавливало виски. Он видел как наяву: Крисания не умрёт, но исчезнет из его жизни. «Если она покинет меня, то снова может стать чьей-то жертвой… Нет. Для неё гораздо лучше начать новую историю со мной. Я… я хочу сделать это ради Крисании. Она ведь говорит, что ей хорошо со мной, а значит… ничто не должно разлучить нас — даже её память». В тот день, когда завтрак обернулся страстными ласками, Рейстлин, счастливый тем, что доставил ей удовольствие, окончательно убедился в своей правоте. Это не было изначальной целью, однако очевидно, как только Крисания забудет прошлое, весь её раскол на «Крисанию и омегу» исчезнет: она примет себя, и гон с течкой станут происходить у них примерно так же, как у прочих альф и омег — с удовольствием, без борьбы. «Ты прав, — не уставал повторять альфа. — Нам нужна наша омега — спокойная, довольная». Теперь Рейстлин сомневался только насчёт того, действительно ли стоит навещать семью брата… Если применить к Крисании чары до этого, то она может не успеть оправиться перед визитом. А если после… «Она забудет, что познакомилась с Карамоном и Тикой. И если мы встретимся с ними ещё раз в будущем, то, возможно, её забывчивость будет выглядеть странной… Хотя… с другой стороны кто вообще сказал, что мы встретимся с ними снова? Мы не виделись с Карамоном пятнадцать лет. Я хотел порадовать Крисанию, вот и сказал ей о приглашении… Сглупил. Не надо было. Но ладно уже — побудем там немного, и больше никаких встреч. Или… лет через пять, когда мы с Крисанией создадим свою историю». …В день визита в Утеху Крисания надела тёмно-синее платье, подчёркивавшее красоту её глаз. Волосы цвета воронова крыла были, как всегда, распущены по плечам, но Рейстлину нравилось, что она не носит сложных причёсок. Все эти баррикады на головах аристократок, по его мнению, служили лишь одной цели — отвлечь внимание от неприглядных женских лиц. Крисании подобные ухищрения ни к чему. Он отчаянно жалел, что в дни вне гона не мог впитывать безупречные черты её лица взглядом столько, сколько хотел. — Как думаешь… я им понравлюсь? — спросила Крисания, разглаживая несуществующие складки на платье. — Несомненно, — сказал Рейстлин, беря её за руку и в последний раз окидывая взглядом их спальню. Вспомнилось вдруг, как он нашёл Крисанию, разбившую его подавители, спящей на полу в лаборатории… Она была такой хрупкой, укрылась его плащом… «И об этом она тоже забудет». — Ты снова какой-то задумчивый, — заметила Крисания. — Так сильно не хочешь в Утеху? — Вроде того, — подавив вздох, добавил. — Прижмись ко мне покрепче, в Роще мёртвых можно увидеть много жуткого, но я постараюсь поскорее перенестись оттуда к дому Карамона. Сказал уже сердечнее, с истинной заботой: — Ничего не бойся, милая. Я защищу тебя от всего. — Я знаю, — отозвалась она, и на мгновение Рейстлину в голову пришла безумная идея: а если рассказать Крисании о своём плане? Вдруг она сама бы хотела забыть? «Нет. Слишком рискованно. И она так радуется этим проблескам воспоминаний… Позже, когда Крисания придёт в себя, я могу рассказать часть её истории — всё хорошее, о чём мне известно. А с капитаном я расправлюсь сам: Крисании не придётся марать себя местью». Размышляя так и не замечая обеспокоенного взгляда Крисании, Рейстлин притянул её к себе покрепче, вдохнул любимый запах мяты, моря и красного яблока и переместился — сначала в Рощу мёртвых, затем — в Утеху, к дому Карамона. В Роще он и Крисания провели лишь несколько секунд, однако Рейстлин успел заметить желтоглазых демонов, сидевших на деревьях, услышать их приглушённый, ядовитый шёпот: «Сейчас… сделай это прямо сейчас…». И Крисания вжалась в него ещё сильнее. Что она слышала? О чём думала? Оказавшись у дома Карамона, Рейстлин вгляделся в лицо девушки, погладил её по волосам, коснулся щёк: — Всё хорошо… Ты цела. Сильно испугалась? — Немного, — честно ответила Крисания. — Они… я слышала… — Что? — с тревогой спросил Рейстлин, но вдруг дверь дома раскрылась, и им навстречу выбежала девочка со смешными хвостиками, одетая в яркое жёлтое платье, точно раскрашенное солнцем. — Рози, — добродушно хмыкнул маг. Девочка улыбнулась Рейстлину, слегка прижалась щекой к его плащу: — Здравствуй, дядя, — затем с любопытством взглянула на Крисанию. — А это твоя жена? Рейстлин успел заметить, как заалели щёки Крисании, как она отвернулась слишком поспешно. «Кхм… не может ведь она хотеть этого. Я же сказал…» Вслух он произнёс: — Это Крисания. Крисания, казавшаяся немного поникшей, кивнула и слегка неестественно, с напряжением ответила на улыбку Рози. Между тем навстречу им вышли Карамон и Тика. За спинами родителей толпились племянники Рейстлина. «Они все на одно лицо», — успел подумать маг, прежде чем брат начал приветствовать его — чересчур бурно. Обниматься, к счастью, не лез, но вот руку тряс с чрезмерным энтузиазмом. «Он словно хочет радоваться мне больше, чем радуется на самом деле... Или я слишком усложняю?» Крисания между тем что-то говорила Тике, и та в ответ улыбалась. «О чём они беседуют? Не окажется ли общество Тики вредным для Крисании? Эта омега, кажется, порой руководит Карамоном… Может… я всё-таки совершил ошибку?».

***

Дом Тики и Карамона восхитил Крисанию — такой уютный, будто полнившийся счастьем. Тика с гордостью показала Крисании своё рукоделие: она вязала салфетки, которые клала на шкафы и тумбочки, придавая им приятный, обжитой вид; ещё Тика сама сделала скатерть из лоскутов — красочную, уютную. Когда экскурсия по дому была завершена, и Крисанию с Рейстлином познакомили со всеми сыновьями Карамона и Тики (Рози в представлении не нуждалась), они вместе сели за стол. Как ароматно пахла тушёная свинина с травами! Каким сладким казался жареный картофель! Под довольным взглядом Тики Крисания пробовала то одно, то другое блюдо. — Ты такая мастерица! — восхитилась Крисания. — Скажешь тоже, — заулыбалась Тика, волосы которой были собраны в тяжёлую косу. Крисания любовалась этой женщиной, живущей домом, мужем, детьми. Карамон не упускал случая слегка коснуться руки жены или помочь ей в какой-нибудь мелочи — вот вызвался разлить всем вина, хотя Крисания ожидала, что обслуживать всех будет Тика как хозяйка, — они выглядели такой хорошей парой. А их дети! Просто загляденье! Старшие сыновья — уже довольно высокие, весьма плечистые, да и те, что помладше, не уступали братьям в красоте и явно готовились догнать их в телесной мощи и росте. У всех мальчиков были глаза Тики — карие, очень тёплые, и в лицах у них прослеживались мягкие черты матери. А вот Рози со своей утончённой красотой по всеобщему признанию пошла в бабушку-тёзку. Крисания смотрела на эту славную девочку и пыталась представить мать Рейстлина и Карамона. «Думала ли она, что один из её сыновей станет трактирщиком, а другой — чёрным магом?» Старший сын Карамона и Тики — четырнадцатилетний Гилон (названный, как Крисании сообщила Тика, в честь отца братьев Маджере) обладал острым, хорошо подвешенным языком и явно любил находиться в центре внимания. С молчаливого одобрения отца и матери он занимал присутствующих забавными историями из жизни Утехи. — …и потом его пьяного попробовали на свинью посадить, а он всё сваливался и сваливался… Вот умора-то была! Губ Рейстлина коснулась сдержанная усмешка: — Смотрю, в Утехе ничего не меняется. — Именно так, — ответил с нажимом Карамон. — Мы тут живём просто и честно. — Да уж, «честно», — заметил Рейстлин, явно намекая на происшествие с Рози. Карамон нахмурился, Тика явно напряглась. Прежде чем день оказался бы омрачённым из-за неумения Рейстлина сдержаться, Крисания сказала: — А ведь у нас есть подарок для Рози. Даже два. — Ох, как мило! — тут же воскликнула Тика. Рози, конечно, тоже поддержала её энтузиазм. — Рейстлин… — обратилась Крисания к магу, который для удобства уменьшил подарки, предназначавшиеся девочке, и спрятал их в карманах плаща. Сейчас Рейстлин не стал ничего говорить, лишь достал вещицы — книгу сказок и куклу — и у всех на глазах увеличил их. Младшие дети огласили гостиную, где проходила трапеза, восхищёнными возгласами. Рози, поражённая и самим зрелищем и гостинцами, радостно вскрикнула: — Это мне?! — Конечно, — мягко улыбнулся Рейстлин, и Крисанию заворожила та особая интонация, с которой он произнёс это слово и последующие. — Расти здоровой и умной, малышка Розамунд, — добавил Рейстлин с редкой для него искренней теплотой. Крисания кивнула, присоединяясь к магу. Рози, порывисто встав, поцеловала дядю в щёку. Рейстлин, явно смущённый, тут же потёр кожу ладонью: — Ну-ну, не стоит. Рози улыбнулась Крисании: — И тебе спасибо, тётя. Ты такая красивая! Дяде повезло с женой! Крисания потрепала девочку по голове, кивнув в знак благодарности. «Жена… Рейстлин хорошо ко мне относится, но сделать женой… Нет. Такого не будет. Я ведь даже не просто его омега, я… собственность… есть контракт». «— Рейстлин, ты так и не объяснил, почему вы с братом столько лет не общались. Маг, который только что проверил, насколько качественно Крисания сварила исцеляющий раны напиток (она справилась отлично, и он не только сдержанно похвалил её, но и поцеловал в шею, задев зубами собственную метку — волна жара прокатилась по телу Крисании, но Рейстлин уже отошёл к столу), взглянул на неё и нахмурился. — Это… не слишком важно. — И всё же… Рейстлин вздохнул, встретился с Крисанией взглядом — у неё возникло чувство, будто он только что просчитал все "за" и "против", и решил, что открыть ей правду будет не слишком опасно. Рейстлин снова потеплел к ней в дни, прошедшие с того примечательного завтрака, однако Крисания не могла сказать, что всё стало, как прежде. Отчасти Рейстлин всё равно постоянно был не с ней. — Ну, если так хочешь знать, то Карамон женился на Тике. Надеюсь, ты не примешь это на свой счёт… но жениться на омеге без необходимости крайне странно. Я не мог поддержать столь безумный поступок брата. Рейстлин явно ждал от Крисании понимания, поэтому она сказала только: — О… вот как. Но сердце сдавило от боли. Почему-то Крисании казалось, что давно — в прошлой жизни — она принадлежала к тем девушкам, которые не стали бы жить с мужчиной без брака. И теперь, когда воспоминания стали возвращаться отрывками, когда она чувствовала неясный свет из того загадочного прошлого, то ей казалось, она смутно надеялась… "Глупость. После борделя, после всего… с чего бы Рейстлину отмечать меня подобным образом — делать женой! Слишком большая честь для омеги, тем более — такой, как я. Он, видимо, хочет, чтобы я навсегда осталась лишь его собственностью… Нелепо мечтать о чём-то ином. Ведь ещё недавно я боялась, что он всё-таки избавится от меня… Неблагодарная"». Сейчас Тика сказала: — Да, вы… явно счастливы вместе. А когда пойдут дети, счастья станет ещё больше… Вот, как у нас с Карамоном. «Дети!» — Крисания прикрыла глаза. Она не могла бы сказать, что хочет стать матерью, но… — Нам не нужны дети, — резко ответил Рейстлин, и горло Крисании сжалось в спазме. Она попыталась отпить вина, но вдруг закашлялась, и напиток потёк у неё по губам, по шее, на платье… — Простите, — пробормотала она, вытираясь поданным Тикой полотенцем. — Ну ты что, не извиняйся, — заулыбалась Тика. — Лучше пойдём со мной в комнату, я подыщу тебе другое платье. У меня ткани поскромнее, но всё своими руками сшито. Рейстлин отрицательно покачал головой: — Не нужно, — он чуть подвинулся к Крисании. — Сейчас я просушу ткань, а потом мы отправимся в башню. «Так скоро?» — с сожалением подумала Крисания, ей бы хотелось ещё пообщаться с Тикой. — И на гуляния не останетесь? — удивился Карамон, вытерев рукой блестевшие от жира губы. Встретившись взглядом с Рейстлином, на лице которого было написано недоумение, Карамон объяснил: — Ну не в честь шестилетия Рози, конечно… Вспомни, Рейст, это праздник цветения — там все омеги будут и те девушки-беты, которые захотят присоединиться. — А мне пока нельзя, — расстроенно пробормотала Рози, потом с надеждой взглянула на мать. — Или… всё-таки можно? Тика погладила дочь по голове: — Рановато ещё. Ближе к расцвету можно будет — хотя бы лет в тринадцать-четырнадцать. Тика так легко сказала об этом! «Она… ждёт расцвета Рози без страха? Допускает, что дочь может оказаться омегой, и не боится?» Крисания не могла этого понять — всё вглядывалась в милое личико девочки и шептала про себя: «Пусть окажется бетой. Для женщины это лучший исход». Между тем Карамон и Тика продолжали говорить о празднике — Крисания, сосредоточившая внимание на Рози, выхватывала отдельные слова: ленты, костры, традиция… Вдруг Рейстлин, которому явно надоел этот разговор, произнёс нетерпеливо: — Крисанию не интересуют такие глупые сборища. Мы отправимся в башню. Его категоричный тон расстроил Крисанию. Она не могла сказать, что жаждет пойти на эти гуляния, однако… «Почему Рейстлин так напряжён? Зачем нам торопиться в башню?» — Я хочу посмотреть гуляния, — сказала Крисания как можно более громко и уверенно. Возможно, это заявление прозвучало слишком резко — взгляды всех присутствующих обратились к ней. Тика заулыбалась, Карамон тоже усмехнулся, их старшие сыновья перебросились парой еле слышных слов… — Зачем тебе это? — спросил Рейстлин, приковывая внимание Крисании к себе. — Что там смотреть? Просто глупый деревенский праздник — слишком шумный и абсолютно бессмысленный. Рейстлин хмурился, у его губ наметились жёсткие морщинки, а в золотых глазах блеснуло что-то… странное, пугающее. И Крисания вдруг интуитивно поняла, что ей любой ценой нужно отложить возвращение в башню, что всё это время маг решался на что-то и вот теперь утвердился в своём выборе. То было не знание, а лишь ощущение, но властное, неотвратимое. Она вдруг вспомнила шёпот демонов из рощи: «Он сделает это… Точно сделает… Мы давно его знаем». — Пожалуйста, — произнесла Крисания, заглядывая Рейстлину в глаза. Сердце болело — и она услышала в собственном голосе противные умоляющие нотки. «Что случилось? — хотела спросить Крисания. — Почему я снова чувствую себя так, будто ты властный альфа, а я беспомощная омега, и нет ничего, кроме этого? О чём ты думал все прошедшие дни? К какому страшному выводу пришёл? Я ничего не понимаю, Рейстлин! Ты пугаешь меня… Или пришла пора снова звать тебя хозяином?» Но она молчала, конечно. Карамон сказал с нажимом: — Ну ты чего, Рейст. Разреши ей. — Ладно. Ненадолго, — кинул маг. Крисания так и не поняла, почему он смилостивился — вряд ли из-за вмешательства Карамона. «Возможно… всё ещё обратимо? Может, после праздника мы поговорим, и он объяснит наконец, что с ним происходит? Я… найду в себе силы спросить?» — Вот и прекрасно, — Тика хлопнула в ладоши с нарочитым весельем. — Сейчас поедим праздничный пирог, а затем я и Крисания начнём собираться. Она вдруг лукаво подмигнула мужу: — Дети — на тебе. Карамон добродушно рассмеялся: — Ну не Рейст же будет их спать укладывать… Хотя я бы на это посмотрел! Рейстлин не поддержал шутку. Крисания попробовала погладить его ладонь, но он отдёрнул руку… Злился? Крисания отвернулась, ощущая холодок от облитого вином платья — маг так и не высушил ткань чарами, а она не стала ему напоминать.

III

Алое платье Тики было великовато Крисании — ситуацию немного помог исправить широкий белый пояс. Тика обернула его вокруг талии Крисании два раза, завязала бантом и восхищённо ахнула: — Какая же ты тоненькая! Давай-ка покрутись… Было немного неловко, но Крисания всё же сделала то, о чём просила Тика — покружилась на месте, глядя на раздувающуюся алую юбку, на которой были вышиты… — Лилии? — спросила Крисания, останавливаясь, приподнимая ткань и вглядываясь в рисунок. До этого ей показалось, что юбка украшена какими-то бессмысленными завитушками. — Конечно, — подтвердила Тика, которая и сама начала переодеваться. Она обнажилась перед Крисанией без всякого стеснения — под тонкой нижней рубашкой просвечивало мягкое тело: невольно Крисания заметила округлый, выдающийся живот, испещрённый тёмными линиями растяжек, а на груди, давно потерявшей упругость, отчётливо виднелись синие дорожки вен. Уловив взгляд Крисании, Тика улыбнулась с лёгкой грустью, провела по своему телу руками: — Да, шестеро детей даются непросто. Я уже давно не девочка, хотя, признаться, такой тонкой, как ты никогда не была — среди омег мало худышек, сама знаешь. — Ты красивая, — честно сказала Крисания. — Чистая. Тика взглянула на неё недоумённо, но ни о чём не спросила. Вместо этого стала одеваться в синее платье, тоже расшитое лилиями. «Она такая хорошая, — думала Крисания, взяв со стола гребень и прочёсывая свои волосы. — Славная жена, добрая мать. Кажется, немного сожалеет о несовершенствах фигуры… Несовершенства! Эти растяжки, эта полнота… разве можно считать их чем-то плохим?» Смутные образы окружили Крисанию — омеги, не знавшие материнства, но специально откормленные, пухлые и беспомощные… омеги, покрытые синяками и ссадинами, после забав слишком жестоких альф… омеги, залитые засохшим семенем… Крисания схватилась за тумбочку — стало дурно. «Как я могу находиться в этом доме — прекрасном, светлом? Как смею смотреть на Тику — неосквернённую, не знавшую грязи? Она восхищается моей фигурой, просто потому что не знает… Нет. Я не могу ей сказать». — Что с тобой, Крис? — спросила Тика, поддерживая Крисанию за талию. — Буду тебя так называть, а-то больно длинное имечко ты себе отхватила. Крисания кивнула, затем, вырвавшись из дурмана прошлого, вдохнув сладковатый запах Тики, сказала: — Всё в порядке. Тика посмотрела на неё с лукавым интересом: — Ты точно не в тягости? Бледная какая-то, едва в обморок не бухнулась… Помню, с Тоддом я тоже то и дело в обмороки падала, Карм боялся — страшное дело. Крисания с трудом припомнила, что Тодд был вторым сыном Тики и Карамона, а Кармом она, видимо, ласково называла мужа. «Как у них всё ладно устроено». — Ты же слышала Рейстлина, — тихо ответила Крисания, высвобождаясь из ласковых рук Тики. — Ну… насчёт детей. Не хотелось повторять его слова вслух. Маг говорил Крисании, что она не грязная, но сам очевидно считал её недостойной выносить их дитя. Стоило подумать об этом, и становилось нестерпимо больно — омега выла от обиды и горя, но и Крисания… Крисания тоже ощущала себя так, точно категоричная фраза Рейстлина сломала в ней что-то. Ведь одно дело не думать о детях прямо сейчас и совсем другое — вовсе отказаться от возможности их рождения. Навсегда. Тика тем временем открыла ящик тумбочки, достала несколько лент — белых и чёрных. Расправила их и сказала: — Меня удивил ответ деверя… Где это слыхано, чтобы альфа, тем более нашедший свою омегу, не хотел детей. Я, признаться… Тика указала Крисании на стул, та присела, позволяя поухаживать за собой. Заплетая волосы Крисании, Тика продолжила: — В общем я подумала, что раз ты такая худая, то, может, болеешь чем, и маг твой заботится так — бережёт от тягости. Прости, если лишнего накумекала. — Ничего, — тихо ответила Крисания, размышляя о предположении Тики. «Может ли Рейстлин так заботится обо мне?.. Нет. Вряд ли… я ведь вроде здорова». С первого этажа слышался шум — кажется, Карамон развлекал именинницу и сыновей, изображая различных животных: то рычал, то блеял… Крисания улыбнулась этим мирным домашним звукам, но сердце тут же сковал лёд. «У меня такого никогда не будет. Я не достойна». — Поговори с ним, — вдруг сказала Тика. — Объясни, что деток хочешь, он и не станет противиться. Он, конечно, выглядит чудно… Карамон сказывал, мол, это с деверем случилось после того, как он в озеро какое-то зашёл для укрепления силы, испытание там было или что-то подобное… Может, маг твой боится, что детям эта золотая кожа передастся или глазищи его… Тика вдруг склонилась к Крисании, заглянула ей в лицо: — Но ты, что, не стала бы деток любить, если бы они желтокожими родились? Крисания поспешно покачала головой: — Это неважно — какая кожа или глаза… — Ну, вот то-то же. Сразу ты мне понравилась. На некоторое время в комнате воцарилась тишина — Крисания скользила взглядом по вышивкам в рамках, украшавшим стены, по очень мутному зеркалу, по шкафу с вещами, по небольшой двуспальной кровати, накрытой лоскутным пледом, напоминавшим скатерть со стола в гостиной… — У тебя тут всё так хорошо устроено, — сказала Крисания. — Мне очень нравится. Тика благодарно улыбнулась: — Спасибо. Я, знаешь, боялась, что ты избалованной окажешься — вы там явно побогаче живёте, а ты вон какая… Крисания подавила желание рассказать Тике всю правду о себе, объяснить, что жизнь Тики куда богаче её собственной. «Я люблю сад в башне и библиотеку, и лабораторию с нашими уроками… И Тава… Тав хороший… но всё-таки…» Крисания снова посмотрела на свою юбку. Эти лилии… в горле запершило… — Так, почему лилии? Тика рассмеялась: — Правда не знаешь? Ну так это же цветок омег — оберег наш. Можно ещё розовую астру приколоть или вышить, да я их не особо люблю, честно говоря. Лучше вот — смотри на себя. Тика подтолкнула Крисанию к мутному зеркалу — разглядеть в нём что-то было почти невозможно, но главное изменение, конечно, заключалось в причёске, которую сотворила жена Карамона. Крисания огладила собственные волосы, заплетённые в тугую косу, украшенную двумя лентами — белой и чёрной. Перевела взгляд на Тику, которая распустила волосы, чтобы вплести в них такие же ленты. «Бабушка твоя участвовала в подобных гуляниях — говорит, вплетала в волосы чёрную и белую ленты. Все омеги так делали, и некоторые беты-девушки — тоже. На гуляниях лишь мужчины — неважно альфы или беты — не привечались. У них свой праздник, так она сказывала. И платье своё расшивала лилиями, астры никогда не любила». Что это за голос? Крисания услышала его так явно, пока трогала красивые тканевые ленты в своих волосах. Чёрный и белый. Астра и лилия. Гуляния. «Моя бабушка?..» В голове снова загудело, Крисания помассировала виски, пытаясь избавиться от этого шума. Но лишь услышала явственное: «Там её и заметил твой дед. Альфы всегда приходили к концу гуляний и ловили самых красивых омег… Вот только он оказался князь — из городских. А в городах про те традиции давно забыли, дед проездом в деревне был, интереса ради на поляну пошёл…» — Пойдём? — сказала Тика, тронув Крисанию за плечо. — Да, — отозвалась Крисания и пошла вслед за новой приятельницей, мысленно пребывая с тем голосом… Женским. Нежным. «Мама?»

***

Выслушав восхищённые возгласы Рози, очень сожалевшей, что не может отправиться с ними, а также неловкие шутки Карамона, Крисания и Тика вышли из дома. Рейстлин не стал провожать их. «Обиделся». Она бы подумала об этом дальше, разволновалась бы… но Тика рядом, будто став на лет десять моложе, шла почти вприпрыжку, сыпала историями, пританцовывала на месте. — Всего одна ночь! — напевала она и в сумерках всё больше походила не на жену и мать, а на невиданное, но прекрасное лесное создание. — Значит… в деревнях все знают, что лилии и астры — цветы омег? — поинтересовалась Крисания, еле поспевавшая за Тикой, ощущавшая, как колет ноги свежая трава: на гуляния они по настоянию Тики отправились разутыми. Тика немного сбавила шаг. Впереди уже виднелись большие костры — огненными цветами распустились они среди наступавшего мрака, потрескивали и будто притягивали к себе женщин Утехи. Крисания замечала их силуэты — все в ярких платьях, с длинными косами, украшенными лентами… Красивые. Свободные. Многие уже пели — и язык их песен казался очень древним, незнакомым, но таинственно влекущим. — Ну, про все деревни не скажу, — ответила наконец Тика, задумавшаяся над вопросом Крисании. — Я вот тоже в деревне выросла, а у нас только слухи какие-то ходили, что, мол, лилии — чистые цветы и для здоровья омег полезны, но никаких гуляний мы не устраивали. А как в Утеху с Карамоном приехала, так и узнала больше, и праздновать со всеми стала. Тут одна ведунья живёт — древняя ан жуть! Но всё знает. — Ведунья? — переспросила Крисания. — Как… Тика поняла её, отмахнулась: — Нет, не вроде твоего полюбовника. Она тоже омега, как мы с тобой, и много детей своему супружнику родила, когда молодая была. Она… — Тика замешкалась. — Необычная… Астры любит. Иногда берёт себе учениц-омег — моя подруга Элис у неё училась немного. Как раз Элис нас с Кармом и поженила — после уже мы заприятельствовали с ней. — Раз эта ведунья такая сильная и есть ещё Элис, то… почему никто из них не помог Рози тогда? — спросила Крисания, вспомнив, в каком состоянии Рейстлин возвратился из Утехи. Тика тяжело вздохнула — видимо, подумала о том, что едва не случилось с её дочерью. — Таша… это так ведунью зовут… давно никого не лечит, только пророчит всякое. А Элис смотрела Рози да ничего не поняла. Вот и пришлось деверя звать… Карамон не хотел к нему обращаться, да и мне только в последний момент сказал, что есть у него чудесная шкатулка … Крисании оставалось лишь кивнуть — неудивительно, что Карамон не спешил звать Рейстлина, всё же братья были так не похожи, и маг осудил его выбор. Вздохнув, Крисания подумала о ведунье, об её ученицах — как же всё это загадочно! Она шла за Тикой, словно в неведомое царство — и когда оказалась у костров, замерла восхищённая. Столько женщин! Они танцевали вокруг костров, пели, угощались вином и сластями, некоторые обменивались лентами, и Тика объяснила Крисании шёпотом: «Названными сёстрами стали. Будут защищать друг друга». «Защищать!» Всё это было немыслимо… Крисания знала омег из борделя — несчастных, забитых или развращённых до отупения. Она и подумать не могла, что где-то на свете могут жить вот такие — свободные, прекрасные омеги. Последовав примеру Тики, она присела чуть поодаль от костра — на пенёк, сказала, не сумев сдержать восхищения: — Они чудесные! Они… могут всё! Тика её восторга почему-то не разделила, наоборот улыбка почти исчезла с её лица: — Ох, Крисания… ты ещё очень наивна. Тебе годков восемнадцать, наверное? — Тика обвела рукой поляну. — Я люблю эту ночь, но не стоит думать, будто в Утехе всем омегам живётся привольно. Есть хорошие альфы — вроде моего Карма, хотя и у нас случались бури… Она замолчала на секунду, видимо, вспоминая о чём-то своём — затем снова повернулась к Крисании. Теперь Тика не выглядела юной — наоборот Крисания ясно увидела морщинки возле её губ и глаз, осознала, что приятельница была старше неё лет на пятнадцать: — Так вот… встречаются счастливые союзы — чаще всего браки. Но, — она кинула красноречивый взгляд на женщин у костров. — Многим из этих омег приходится выполнять самые отвратительные желания своих альф, чтобы они отпустили их сюда. Это праздник… И я очень люблю гуляния, но порой… порой, когда я вижу, как Терезу её альфа волочит за косу по деревне, или замечаю синяки на руках Лолы… в такие моменты мне хочется, чтобы никаких гуляний не было. После них только тоскливее. Крисания, смятённая, не понимающая, зачем Тика решила сейчас открыть ей эту неприглядную правду, хотела что-то ответить… Но прежде чем Крисания подобрала нужные слова, за их спинами раздался скрипучий, явно старческий голос: — Ну, чего ты, Маджере, пугаешь девочку. Она, знаешь ли, и без того страха натерпелась. Крисания и Тика одновременно обернулись и увидели, что из густых кустов, окружавших большую поляну для гуляний к ним вышла согбенная крошечная старуха с длинными белыми волосами, как и у всех, заплетёнными в косу. Правда, причёска женщины была украшена лишь чёрными лентами. В неверном отсвете костров Крисания заметила, что глаза старухи отливали бледно-зелёным, губы казались бесцветными, точно со временем они стёрлись с лица. Желтоватую кожу женщины пересекали десятки морщин, пачкали тёмные пятна — то ли разросшиеся родинки, то ли просто отметины старости. Тика глубоко поклонилась: — Приветствую тебя, Таша. Старуха лишь слегка качнула головой — слишком большой для такого маленького усохшего тела и тонкой дряблой шеи. — Это Крисания, она омега моего деверя, — представила Крисанию Тика. Таша хмыкнула: — Чёрного мага Рейстлина Маджере… наслышаны. Тика уступила Таше место на своём пне, и заметив, что старуха сделала неопределённый жест рукой, сказала: — Крис, я буду у костра. Ушла, не оставив Крисании другого выхода, — только смотреть в слишком бледные глаза старухи и ощущать… точно что-то сгущается в воздухе. Вдруг Таша, ни слова не говоря, подалась вперёд, огладила метку Рейстлина на шее Крисании, вдохнула запах большими ноздрями, из которых торчали белые жёсткие волоски. Сама Таша была так стара, что Крисания не могла понять, чем она пахнет. — Не пытайся унюхать, — усмехнулась Таша, явно поняв, о чём думает Крисания. — Я отцвела очень давно — уже и забыла, каково это — течь и принимать. Крисания сглотнула. Такая прямолинейность… — Ну-ну, не смущайся, — она слегка притянула Крисанию к себе, положила узловатую ладонь ей на голову. — Потом, когда ваши с альфой тела станут такими старыми, что вы будете способны лишь обниматься, ты с сожалением вспомнишь о поре, когда горела и текла. «Это не я. Это омега». — Да… — пробормотала Таша, и Крисания, вынужденная смотреть старухе прямо в лицо, заметила, что зубов у неё почти не осталось. — Ты раскололась. Бедняжка. Так сильно… А твой альфа… хочет помочь тебе, но не понимает, что своим нынешним замыслом лишь навредит. Я помогу тебе, девочка. Помогу вспомнить. Слова Таши звучали таинственно, странно, но вместе с тем… Крисания ведь тоже ощущала, что Рейстлин додумался до чего-то недоброго. Почти знала. — Я боюсь вспоминать всё. Конечно, бы хотела узнать о хорошем... — призналась Крисания. — В последнее время стало возвращаться кое-что интересное, даже сегодня… Она вспомнила голос, говоривший о её бабушке, о лентах. И кажется, Таша тоже услышала это воспоминание — поняла. — Альфа отогрел тебя немного, вот память и стала пробуждаться, но теперь он боится. Ты… зажгла его кровь, привязала к себе, а это… порой очень опасно. У тебя нет времени вспоминать долго — вот в чём беда. То, что говорила Таша, растревожило Крисанию. — О чём вы? Чего Рейстлин боится? Почему у меня нет времени? Старуха не ответила на вопросы Крисании, лишь усмехнулась — эта тонкая улыбка будто омолодила женщину на секунду. Крисании показалось — она увидела, какой Таша была в молодости: прекрасной и очень опасной. «Но она ведь омега…» — Знаешь, — вдруг сказала Таша, отстраняясь. — Люди так жадны, глупы… и совсем лишены памяти. Вот в чём наша беда. Тебе, например, рассказывали о Четверых богах, но ты забыла и смотришь на меня недоумённо. А, может… Она будто не с Крисанией разговаривала, а лишь рассуждала вслух: — Может… всё дело в том, что омеги всегда предпочитали лилии. Приятно быть плодовитой, доброй и послушной женой. Когда-то, на заре времён, астры ещё были в чести — Тёмную богиню-омегу почитали, как полагается, а затем… стали забывать. К удивлению Крисании, розовая астра появилась на руке Таши, зацвела… и развеялась в пыль. — От тёмной богини-омеги осталась лишь страсть в постели — да и то не у всех. Печально, весьма печально… А ведь она хранила в своих руках умение противостоять альфам — она могла быть злой и сварливой, если нужно, могла жалить, угрожать, управлять и даже в течку в первую очередь распалять альфу, доводить его до исступления, не уступая сразу. О, её муж Тёмный альфа очень это ценит — не сомневайся. Ему было бы ужасно скучно с послушной, тихой и слишком доброй белой богиней-омегой. Таша вдруг тряхнула головой, взглянула на Крисанию так, точно только что её увидела: — А, девочка… ты ещё тут. И потом Таша наклонилась совсем близко к Крисании, обдала её запахом старости и несвежего дыхания: — Тебе нужно вспомнить. Я… помогу за плату, конечно. — Нет, я не… — возмутилась Крисания, перебивая старуху. Та недовольно нахмурилась: — Лучше тебе попросить. И дать мне свою ладонь. Ты ведь тоже чувствуешь, что он задумал недоброе… В тебе есть капля дара, иначе бы я не пришла. Крисания замерла — голос старухи вдруг показался сильным, звучным, обволакивающим. Но главное было не в этом. Главное… «Рейстлин так торопился в башню, он… о чём он думал? Что решил?» Всё это могло быть лишь игрой её воображения да, и в конце концов, разве удивительно, что маг не хотел задерживаться в Утехе? Однако Крисания не могла совсем забыть о своей смутной тревоге, о шёпоте демонов из рощи. И то, что сказала Таша… «Тика верит этой женщине, явно хотела, чтобы я с ней поговорила». — Хорошо. Я… прошу, — наконец произнесла Крисания, протягивая Таше руку. Крисанию потряхивало — она толком не понимала, чего просит и на что соглашается. И Крисания не смогла сдержать потрясённого вскрика, когда Таша вдруг впилась в её ладонь. «Она же казалась почти беззубой… как она…» Боль была острой, а от запаха собственной крови Крисанию замутило. Ещё хуже стало, когда Таша наконец отпустила её ладонь, хмыкнула запачканными алым губами: — Вот ты и заплатила. А затем Таша стала произносить колдовские слова, из которых Крисания разбирала лишь половину — те, что были на эльфийском… Голова шла кругом, пение, доносившееся от костров, вдруг показалось нестерпимо громким, а дыхание Таши — ещё более зловонным. «Зачем я только…» — Не забывай про астры. Кто это сказал? Старуха, которую Крисания уже не видела? Или кто-то из прошлого? Крисанию била холодная дрожь, её голову наполнили голоса, смутные образы… «Нет… Нет… Это слишком!» Она пыталась сопротивляться, но видела-видела-видела. Крисания закричала, упала с пня в траву, стала хвататься за воздух, потому что ей нужно было как-то вынырнуть. «Зря я… не надо…» — Рейст… лин! Рейс… — то ли шептала, то ли кричала она, понимая, что только он может спасти её, сделать что-то. «Твой альфа… хочет помочь тебе, но не понимает, что своим нынешним замыслом лишь навредит». Горло пересохло. Сердце в груди стучало безумно. «Что это был за замысел, Рейстлин? Старуха говорила правду? И моя кровь… Она, наверное, демон, а я… глупая…» Внезапно Крисания, находившаяся между сном и явью, между прошлым и настоящим, почувствовала, как тёплые нежные руки приподняли её голову. И голос… Рейстлин? Нет… Тика. Крисания схватила пухловатую ладонь: — Память… — смогла выдавить она. — Рей… Новый прилив воспоминаний закружил Крисанию, оторвал от реальности, исторг из горла жуткий крик. Она видело лицо Первого. Она знала всё.