Глава десятая. Снег

I

Конечно, Рейстлин не собирался идти на эти глупые гуляния и уподобляться деревенским альфам, которые подглядывают за омегами во время праздника, ждут, когда их песни и пляски закончатся, а потом тащат куда придётся с вполне определёнными целями… Да, Рейстлин не нуждался в таких развлечениях и сердился на Крисанию за то, что она решила испытать плебейские радости. Однако… когда Карамон, уложив детей и велев старшему сыну (который лишь притворялся, что уснул) следить за младшими отпрысками, сказал: — Ну что, брат, посмотрим, как там наши жёны. Рейстлин сопротивлялся недолго — и только для вида. Буркнул, конечно: «Она не жена мне, знаешь же». Но почему-то на Карамона это не подействовало. Пока они шли к поляне, Карамон толкал Рейстлина в бок: — Хватит важничать, разве не помнишь, как бегали сюда? — Память стирает ненужное, — отрезал Рейстлин. А сам подумал мрачно: «Разве такое забудешь». Невольно вспомнил себя — юного, едва расцветшего как альфа. Он прятался за кустами вместе с Карамоном, поглядывал на красавиц-омег, слушал их сладкие голоса и сожалел, что не может наслаждаться их приторными запахами так же, как брат-близнец… «Эти глупые омеги всегда заглядывались на Карамона. Лишь Крисания… или будь она свободна, тоже выбрала бы его?» Мысль была ядовитой, мучительной. Но то, что Крисания устроила сегодня… «Она будто боялась меня, будто забыла, как я помогал ей всё это время, сколько сделал для неё. Смотрела так затравленно… Умоляла о том, чтобы пойти на глупые гуляния! Безумие… Нужно скорее найти её, вернуть в башню и поработать с её памятью — так и правда будет лучше для нас обоих». Намеченная цель заставляла Рейстлина быстрее идти вперёд, он слышал, как хлопает на ветру его плащ. Кажется, Карамон пошутил что-то про ворона. «Да уж… чувства юмора у Карамона отродясь не водилось». Изливать желчь вслух или про себя, ругая брата, было так привычно, хоть и подзабыто за прошедшие годы. Однако Рейстлин — к сожалению — слишком хорошо видел и другое: с возрастом Карамон стал куда увереннее в себе, оценки или колкости Рейстлина его не волновали, да и собственных неуклюжих шуток он не стыдился. Карамон шёл за своей омегой — женой и матерью его детей, — продвигался вперёд спокойным, слегка пружинистым шагом. Заметив, что Рейстлин не склонен к разговору, Карамон тоже замолчал — не стал пытаться поддерживать беседу. И Рейстлин ясно ощутил свою ненужность — да, брат был благодарен за спасение дочери, попытался наладить утерянную связь, но, кажется, смирился с провалом этой затеи. Карамон определённо не собирался цепляться за Рейстлина. «Я нужен только Крисании… Нужен ведь?» Будто подслушав мысли мага, Карамон сказал: — Рейст… не моё дело, конечно, но ты будь подобрее с Крисанией — она кажется очень хрупкой. Маг, вслед за братом остановившийся около густых кустов, которые отделяли их от поляны, только собирался сказать, что Карамону и правда лучше замолчать, когда тот добавил: — И насчёт детей — ты это зря. Сам вспомни, как она в лице изменилась после твоих слов… Жалко её. Это было уже слишком. Рейстлин сделал шаг к Карамону, зло сузил глаза: — Не смей её жалеть. Она моя, и я сам решаю, как с ней поступить. Наверняка перепалка не закончилась бы так просто, но вдруг Рейстлин услышал, как кто-то зовёт Крисанию по имени. Снова и снова. Голос — он явно принадлежал Тике — раздавался с другого конца поляны. Рейстлин встретился взглядом с Карамоном — тот тоже уловил это отчаянное «Крис!», «Крис!». Не договариваясь, они одновременно бросились вперёд. «Защитить», — билось в голове Рейстлина. Отдавшись инстинктам — запах моря, мяты и красного яблока был едва слышным, окрашенным тревогой, — Рейстлин за несколько секунд пересёк поляну, увидел, что Крисания лежит на земле, а Тика и ещё пара омег хлопочут над ней. «Бестолковые создания! Как я только мог отпустить её сюда…» Рейстлин, в это мгновение слившийся с альфой, зарычал, распугивая омег, отгоняя их от Крисании. Затем подхватил её с земли, прижал к себе и, слегка успокоившись — она дышала мерно, медленно, — сотворил диагностическое заклинание. «Вроде ничего… Что тогда?» Рейстлин впился взглядом в Тику — другие омеги уже убежали к кострам, — спросил резко: — Что случилось с Крисанией? Почему ты не уследила? Тут же вмешался Карамон, заслонил жену плечом, осадил брата: — Эй, тише. Тика Крисании не нянька. Они ничего не понимали! Не знали, сколько боли таит прошлое Крисании… «И почему я медлил? Надо было уничтожить все её воспоминания, как только эта идея пришла мне в голову. Наверное, что-то напомнило Крисании о пережитом ужасе, и вот она… Я должен был защитить её!» Тем временем Тика взяла мужа за руку, но вышла чуть вперёд, сказала: — Я понимаю, что ты волнуешься за неё… «И почему она теперь обращается ко мне на "ты" — разве я разрешал?» — недовольно подумал Рейстлин, баюкая Крисанию в своих объятиях. Тика продолжила: — Я подумала, что Крис будет интересно поговорить с Ташей — ведуньей, оставила их вдвоём, а потом… «С ведуньей?!» По ещё секунду назад разгорячённому телу Рейстлина прошла холодная дрожь, он бросил на Тику испепеляющий взгляд и плотнее прижал Крисанию к себе. — Потом я пришла, а Крисания лежит на земле, то покрикивает, то стонет так жалобно и… она говорила что-то, вроде: «Память» и ещё… — уголки губ Тики дрогнули в немного грустной улыбке. — Она звала тебя. Ты ей очень нужен. Будто дуновение тёплого ветра коснулось Рейстлина, но он отмахнулся от этого чувства. Сказал сухо, пытаясь скрыть эмоции: — Ты упомянула ведунью… но та карга, что жила когда-то на окраине Утехи, давно умерла. «Мне так сказали! Её дом был пуст!» Тика нахмурилась: — Почему умерла? Таша хоть и старая, а, может, ещё и нас с тобой переживёт… Рейстлин вонзился взглядом в Карамона — тот казался таким спокойным, значит, тоже знал, что проклятая старуха жива и ничего не сделал, не сообщил даже… Маг не выдержал, сорвался: — Ты позволяешь ей общаться с Ташей?! Забыл, что случилось с нашей матерью?! Эмоции всё-таки захлестнули — изумление, гнев, страх за Крисанию прорвались криком. Пение омег, доносившееся от костров, затихло. Затем будто бы снова поднялось волной, но, кажется, праздник был испорчен — девушки кидали на Рейстлина опасливые взгляды, стремились покинуть поляну. «И правильно. Глупый праздник». Карамон тем временем ответил с лёгким раздражением в голосе: — С памятью у меня всё в порядке, Рейст. Это, кажется, ты забыл, что я никогда не верил в твою странную теорию, будто Таша дала нашей матери какие-то травы, которые взорвались при готовке зелья… или что ты там себе напридумывал? Таша — обычная деревенская пророчица, старая омега. «Омега? — удивился Рейстлин, который долгие годы не сомневался в том, что ведунья была бетой. — Разве омега может творить столь тёмные дела?» Он тряхнул головой — не время сейчас думать об этом. Если старуха и правда жива, если она навредила Крисании, он найдёт её и накажет самым жестоким образом. Но позже. Позже. А сейчас… — Понятно, — кинул Рейстлин брату, который нежно поглаживал руку Тики. — На твоём месте я бы не позволял своей омеге водиться с такой дрянью, но решай сам: проклянут её — на меня не рассчитывай. Выдержал секундную паузу, давая Карамону осмыслить свои слова. Отчеканил: — Всё. Я отправляюсь в башню. «Скорее. Тика сказала, что Крисания произнесла слово "Память", и она общалась с ведуньей… Вдруг Крисания уже что-то вспомнила? Мне нужно остановить это. Нужно…» — Стой, — Карамон внезапно положил свою тяжёлую ладонь на плечо Рейстлина. Крепко сжал. Маг попытался сбросить руку брата: — Отпусти. Я не в настроении для объятий. Карамон не отступал — лицо его приобрело суровое, мрачное выражение: — Я скажу это, только потому что задолжал тебе, Рейст… за Рози. Ты сейчас… совсем такой, как перед погружением в то проклятое озеро. И у меня ощущение, будто ты задумал нечто ужасное… — Карамон кивнул на Крисанию. — И если дело касается её, если ты что-то решил с ней сделать… подумай, Рейст. Ты вроде всегда считался самым умным в семье. Рейстлину хотелось просто стряхнуть ладонь брата со своего плеча, отмахнуться от его слов, но что-то вонзилось в сердце, закровоточило. На мгновение он словно оказался там — у Мрачного озера, к которому можно было найти дорогу, лишь окропив руки кровью невинного человека. «Воды были тёмными, зловеще-чёрными, и казалось — на самом дне озера что-то мерцает, отсвечивает золотым. — Ты уверен, что хочешь зайти туда? — спросил Карамон, который вопреки возражениям Рейстлина, потащился за ним и не отступил даже, когда маг убил того бродягу. Ладони обоих братьев были покрыты чужой кровью — гадкий запах преследовал их. — Абсолютно. А вот что ты здесь делаешь, я не понимаю, — отчеканил Рейстлин, приближаясь к самой кромке воды. Озеро будто манило его к себе, шептало низким, бархатным голосом: "Иди ко мне. Возьми силу. Ты расцвёл как альфа и перестал бесконечно болеть, но ведь ты хочешь увеличить свою магическую мощь… верно? Сделай шаг — прими истинную силу". — Ты мой брат, — просто ответил Карамон и пожал плечами: мол, о чём здесь ещё говорить? Рейстлин ничего не сказал, повернулся к Карамону спиной. Он столько времени потратил, чтобы найти способ, который мог привести его к озеру. Рейстлину нужно было больше силы — тогда он покажет всем этим зазнавшимся магам, на что способен чародей-самоучка из забытой миром деревушки. И Рейстлин ступил в ледяные воды — тотчас в кожу будто впились сотни холодных иголок, но он шёл всё дальше, дальше… Ведь озеро сулило силу, и не было ничего важнее этого». Рейстлин прикусил губу, понял, что слишком долго смотрел на Карамона — лицо брата стало пепельно-серым, начало рассыпаться пылью… Отвёл взгляд. — Я сам разберусь со своей омегой, а ты приглядывай за своей, — резко сказал маг, перемещаясь прочь с поляны. — Если она для тебя лишь омега, то ты… жалок, Рейст. Карамон и правда сказал это, или Рейстлину только померещилось?

***

Рейстлин уложил Крисанию на одеяла в её комнате, присел рядом — она по-прежнему не приходила в себя, но измученной не казалась. Будто бы просто спала… «Ты можешь залезть в её голову прямо сейчас. Неважно, вспомнила она что-то или нет — просто уничтожь всё, не разбирая», — уговаривал Рейстлина альфа. Он был настойчив этот зверь, засевший в самой крови мага — тот, с кем он всегда боролся, кого ненавидел… «Я никогда не верил альфе, так почему же теперь то, что он нашёптывает кажется верным?» Рейстлин обхватил голову руками, вспоминая, как давно — кажется, целую жизнь назад — мучился под дверью Крисании, слышал, что её терзают кошмары… Тогда альфа подал мысль заменить её горькие сны сладким вымыслом, но Рейстлин не послушал его, посчитал, что Крисания достойна правды, а теперь… «Если бы я не взял её точно животное в ту первую течку, если бы я… был другим… Действительно другим — понимающим, ласковым с ней… Мне не пришлось бы стирать ей память полностью! Но разве я мог? Разве у меня был выбор?» Во сне Крисания казалась особенно прекрасной, хрупкой. Рейстлин осторожно, едва касаясь, провёл пальцами над её щекой. «Красивая. Смелая. Добрая. Если… если, когда ты очнёшься, я увижу в твоих глазах отвращение и страх? Как мне пережить это? Могло ли бы всё сложиться иначе? Если бы я встретил тебя до Первого, если бы… Нет. Глупость. Невозможно — будь ты свободна, не изломана, ты никогда бы не выбрала меня. Я же урод, чудовище… Я кажусь тебе красивым, лишь потому что ты не видела даже пародии на доброту от других альф. Ты…» Луна серебрила чёрные локоны Крисании, ласкала её нежное лицо. Рейстлин раз за разом сплетал над своей золотой ладонью нити чар, призванных очистить память Крисании, выжечь её дотла — заклинание выходило безупречно. Он много тренировался в последние дни, он усовершенствовал это колдовство и даже сейчас, когда его лихорадило от волнения, единственное, за что мог цепляться рассудок — шероховатости в магической формуле. «Что если заменить второе слово? Может, добавить третью руну забвения? Так будет эффективнее?» Думать о магии было привычно, успокоительно… Но сквозь стройные линии рассуждений, которые он прочерчивал в своём разуме, пробивалось иное. «Почему ты медлишь?! — кричал альфа. — Когда она откроет глаза, когда посмотрит на тебя, разве легче будет уничтожить её память? Ты и без того откладывал слишком долго!» — Замолчи, — беззвучно произнёс Рейстлин. Губы пересохли да и горло тоже. Всё тело ныло, и невозможно было найти удобное положение для того, чтобы сидеть рядом и смотреть на Крисанию… «— Капитан Таринский? Да, я его знаю. Что говорите? Хотите взять его дочь себе в омеги? — полный и смешливый хозяин таверны коротко рассмеялся. — Ну это вам вряд ли удастся — она же бета. К тому же страшненькая такая. На кой вам эта мука? По вам видно — господин вы богатый. Рейстлин, скрывший своё истинное обличие маскировочными чарами, хмыкнул. Он назначил встречу с трактирщиком на рассвете — осторожно выскользнул из постели, не потревожив спящую Крисанию. Так… она всё же не дочь капитану? Или трактирщик ошибался? Даламар выяснил, что именно в таверне этого толстяка капитан Таринский любил порой пропустить стаканчик-другой — видимо, заходил туда, когда тянуло на развлечения попроще. Маджере бросил на прилавок серебряную монету, поддерживая интерес словоохотливого трактирщика к беседе. — И что, только одна некрасивая дочь бета? А я слышал, будто у него полно детей. — Это верно, — монета быстро исчезла в большой красной ладони, пересечённой массивными венами. — Но, вы поверьте, все мальчишки — правда, многие ещё не добрались до расцвета, так что неясно, кто они — беты, альфы… Сам трактирщик был альфой — пах смолой, древесиной и свежескошенной травой. Наверное, омегам нравилось это сочетание. …Рейстлину пришлось задать ещё несколько вопросов, прежде чем он наконец услышал что-то интересное. — Наш капитан, скажу я вам, счастливый человек… пару лет назад унаследовал всё состояние своего отца. Они так, знаете ли, удобно умерли — сначала его отец, а потом — старший брат с женой. Как хороший исследователь Рейстлин сразу почувствовал: вот она — зацепка. — А у старшего брата капитана были дети? — Дочь. Юная красавица — сам я не видел, но люди сказывали, диво как хороша была. Жаль, тоже умерла — не выдержало сердце смерти родителей». Ещё несколько разговоров с разными людьми помогли полностью сложить мозаику, найти ответ. Крисания Таринская — юная княжна, дочь Мадлен и Георга Таринских. Девушка, которая якобы умерла в семнадцать лет. По заверениям знавших её — скорее всего, бета. Рейстлин склонился, понюхал волосы Крисании, потом медленно посмотрел на её шею — на свою метку: бесстыдный знак, оставленный им без её согласия — одновременно символ защиты и рабства. Золотое на белом. Уродство, вросшее в красоту. «Окажись ты бетой, мы бы никогда не встретились. Ты… была бы счастлива?» Он тяжело вздохнул, прикрыл глаза. «— Кухарка говорит, что сразу после вступления в наследство капитан выгнал всю прислугу из обоих поместий. Он же два поместья сразу получил: и отца, и старшего брата… но для жизни выбрал второе и всё там изменил, — отчитывался Даламар. — Вообще кухарка эта много ерунды наболтала… Эльф демонстративно подавил зевок. Рейстлин взглядом потребовал говорить дальше, выделить важное. Даламар, собравшись с мыслями, кивнул: — Ну, вот любопытная деталь: у Таринских всегда привечали беглых омег — делали это тайно от людей светских, но вся прислуга знала, и никто князей не выдал. Княгиня очень заботилась об омегах — велела кормить, одевать, отправляла в какое-то безопасное место, но куда именно кухарка не знает. Кхм… у княгини мать была омегой, хотя она сама оказалась бетой. И вроде как у княгини было полно сестёр, но она ни с кем из них не общалась. Даламар почесал острый подбородок, сказал задумчиво: — Представляю, как эта княгиня-бета испугалась, когда узнала, что дочь у неё — омега. Мне бы и самому не по себе стало — случись такое, — он хмыкнул. — Хорошо, что я не планирую обзаводиться детьми, а-то ведь не угадаешь... Рейстлин передёрнул плечами, он не хотел уводить разговор в область предположений и пустых размышлений. — Что-то ещё? — Братья Таринские — капитан Арман и отец Крисании — терпеть друг друга не могли. Ну это неудивительно… — Даламар развёл руками и вдруг добавил. — А по Крисании видно, что она княжеской крови… Только изломана вся». Воспоминание развеялось. Рейстлин так и не определился с решением.

II

Крисании казалось — она идёт по длинной дороге среди деревьев, ветки которых оттягивают большие, перезревшие плоды. Она даже будто чувствовала сладковатый запах забродившего фруктового сока… Плоды пугали Крисанию — они падали на неё: в руки, на голову, под ноги. Разрывались, являя на свет подгнившую мякоть. То было её прошлое, в котором всё, даже самые светлые моменты, носило в себе тень — предвестие или отпечаток — её страданий и позора. Первого. Знание, настигшее Крисанию, причиняло боль. Воспоминания возвращались вновь и вновь — безжалостно, неумолимо, без всякой последовательности… Крисания видела. Видела. Видела. «Вот ей шестнадцать с половиной лет — у всех приятельниц уже наступил расцвет, три из них оказались омегами. Крисания жалела этих девушек, хотя старалась и не говорить подобное вслух. Она всегда сострадала омегам — несчастным, обречённым на зависимость. — Ты определённо бета, — подбадривала её мать все прошедшие годы. — Знаешь же, и я, и все мои сёстры — беты. И вроде многие из их дочерей — тоже беты. Так что как бета ты должна заботиться о тех, кто слабее. Крисания в такие минуты кивала с важностью, знала: мама вспоминает бабушку — свою мать-омегу, выносившую и родившую шестерых дочерей за восемь лет. Дед-альфа, поначалу обожавший жену и ожидавший наследников, постепенно разочаровался в ней — стал поколачивать, брать в гон других омег… Он даже поговаривал о том, чтобы снять с неё метку, выставить прочь ("Грозился отправить в ту деревню, из которой забрал", — однажды рассказала Крисании матушка). Но грозного деда-альфу с материнской стороны внезапно подкосила лихорадка — он умер, не дожив до сорока лет, а заботы о его жене и маленьких дочерях взяла на себя его сестра бета — деятельная, но суровая женщина, которая тоже умерла ещё до рождения Крисании. "Женщины-беты многое могут — им тоже не всегда сладко живётся в мире, где правят альфы, но всё-таки быть бетой куда лучше, чем омегой", — сколько раз Крисания слушала подобные рассуждения и кивала с важностью: в их доме всегда помогали несчастным омегам, пытавшимся скрыться от жестоких альф. Отец и мать помогали тайной обители, где почитали Белую богиню омегу, и Крисания знала, что в будущем, когда у мамы не станет хватать сил для таких хлопот, она как её дочь-наследница возьмёт это на себя. Позаботится о как можно большем количестве омег. И рассуждая так, Крисания всегда чувствовала себя сильной. Особенной. Но теперь… уже несколько недель Крисанию терзал страх, потому что она стала различать странный аромат, исходивший от собственной кожи. И ещё порой, когда рядом оказывался зрелый альфа, Крисания ощущала разливавшийся по телу жар и — что уж было совсем стыдно — между ног становилось влажно. Запахи альф вообще стали такими резкими и некоторые… От некоторых низ живота сводило… Страшные предположения, смутные догадки мучали Крисанию, пока она стояла голой у зеркала в спальне и вглядывалась в собственное отражение. Она пыталась найти подтверждения того, что в ней ничего не изменилось, что она не может оказаться… Но трудно было не заметить: если раньше грудь выглядела почти мальчишеской, едва обозначенной, то теперь пусть и оставалась весьма маленькой, но уже — определённо женской, налившейся, да и бёдра закруглились, и небольшой животик обозначился, хотя Крисания, борясь с ним, пыталась есть как можно меньше. — Это неправда, — шептала она, приложив ладонь к зеркалу, глядя на ту женщину, в которую превращалась. — Не может быть правдой… Что… что будет с родителями, когда они узнают?!» Из одного воспоминания Крисания упала в другое — кажется, тут ей было лет восемь-девять. «Мама гладила её по голове, улыбалась: — Интересно… ты так похожа на неё. Цветом глаз и волос — ты в Таринских, но сами черты лица… Крисания знала: мама говорит о бабушке. — Жаль, что её не стало так рано, — сказала Крисания, повторив то, что много раз слышала от мамы. Бабушка пережила своего сурового мужа-альфу всего на четыре года — мама всегда говорила: "Она умерла от тоски. Была слишком хрупкой душой, слабой. Омеги ведь так зависимы от альф…" Вот и сейчас мама грустно вздохнула: — Без твоего деда она стала тенью себя прежней. Она всё плакала и плакала, — мама притянула Крисанию к себе, обняла почти до боли. — Вот так сжимала меня и рыдала-рыдала… Голос матери вдруг стал напряжённым: — Она будто бы забыла всё… как плакала после того, как он бил её. Как умоляла его не брать других омег, а он уходил, наплевав на её просьбы… Она повторяла мне снова и снова ту историю — как он проездом оказался в их деревне, как пришёл на гуляния и поймал её в лесу… В лесу! Подумать только… сейчас-то я понимаю, что он сделал… Мать вдруг осеклась, резко отпустила Крисанию: — Ох… что это я. Прости, дорогая. Не для детских ушей такое. Крисания кивнула, не желая расстраивать маму. В их доме, где всегда привечали омег, невозможно было не узнать, что именно делают с ними альфы. И если дедушка сотворил такое с бабушкой в лесу… к горлу Крисании подступила тошнота, она прикусила губу до боли. "Тот дедушка был отвратительным. Хорошо, что он умер. Но бабушка… неужели ей нравилось… всё это?!" Мама, наверное, видела её состояние — поняла что-то. Начала говорить о новой кукле, которую Крисании привёз из поездки отец. — Моя кукла будет бетой, — тут же заявила Крисания. — И она станет жить одна. Кажется, мама немного удивилась, но не стала спорить». Крисания вздрогнула — она так ясно видела эту фарфоровую изысканную куклу! Глаза — тёмно-зелёные, ресницы вокруг глаз — пушистые, гуще, чем у самой Крисании. И такие локоны — рыжеватые, прекрасные… Кукла. Как её звали? Да. Лучше вспоминать куклу. Или, может, большую детскую… Но как Крисания ни пыталась сосредоточиться на этом видении — комната, полная игрушек, светлая, чистая, — её всё равно затянуло в другое место. «То была кухня в княжеском доме. Тоже весьма опрятная, однако на столешницах виднелись нестираемые пятна, а под ногами Крисания заметила крупицы муки — кажется, её просыпали и пытались полностью убрать с пола, но пока не смогли. — Не место вам здесь, юная госпожа, — заметила кухарка, варившая что-то мясное в котелке. — Я зашла поздороваться, — ответила Крисания с достоинством. В свои шесть лет она пыталась говорить как взрослая. На кухню Крисанию привело любопытство — она услышала, что в дом опять постучалась омега ("Когда-нибудь нашими делами заинтересуются власти, и только Двоим известно, как мы тогда будем выкручиваться", — грустно сказал папа. Мама тут же поморщилась: "Четверым! И они нам помогут! Особенно наша Богиня"). Мама была бетой, но всегда называла Белую богиню омегу — своей, говорила: мол, бабушка верила, что эта Богиня хранит всех женщин и вплетала в волосы старших дочерей белые лилии. В этом вопросе Крисания понимала бабушку — тоже любила лилии. Сейчас Крисания смотрела на омегу, ссутулившуюся на лавке и евшую из большой тарелки. Она выглядела такой несчастной. Крисания подошла поближе, протянула омеге лилию, которую всё это время держала за спиной и неосознанно мяла в ладони. Уже, когда омега подняла голову и взглянула на цветок, Крисания осознала, что оторвала у лилии пару лепестков. — Ой… простите, — пробормотала Крисания, попыталась убрать цветок обратно за спину. Но омега вдруг печально улыбнулась: — Не надо. Этот цветок мне подойдёт. Она протянула руку за лилией, и Крисания с ужасом поняла, что у омеги недостаёт пальцев — на правой ладони их было всего два. — Напугала тебя? — тихо спросила омега. Она была хоть и взрослой, но куда младше, чем родители Крисании. В неверном свете очага Крисания заметила, что по шее и щекам омеги тянулись шрамы, похожие на молнии. — Я не хотела пугать, — добавила омега, принимая цветок. — Я просто… разучилась говорить с людьми, и уж тем более — с детьми. Я три года видела только его. — Альфу? — шёпотом спросила потрясённая Крисания. Как это может быть — три года видеть только одного человека? "Тот альфа так её изуродовал?!" — Да. Он держал меня в подвале, деточка… говорил, что любит и заботится… никому меня не отдаст, надо только слушаться. Я… Она потрясла ладонью, на которой недоставало пальцев, точно хотела сказать: "Я не всегда слушалась". — Эй! — вмешалась кухарка — пожилая суровая бета. — Ты чего госпожу пугаешь? Радуйся, что в таком доме тебя кормят и помалкивай. Завтра отправишься туда, где вас горемычных держат. Омега тут же замолчала, отвела взгляд от Крисании, лишь коснулась ладонью лилии, которая теперь лежала на столешнице. Крисания поспешно ушла в свою комнату, но долго не могла уснуть. Всё думала: зачем альфы так поступают с омегами? Чего они вообще от омег хотят? Крисания всю свою недолгую жизнь слышала от мамы, что омег надо защищать… Но что именно им угрожало? И одержимая этим интересом в последующие несколько месяцев Крисания вызнала у служанок — вопрос там, вопрос тут — много разного… Потом ещё нашла в библиотеке книгу для взрослых — читала урывками, по абзацам, чтобы не поймали… Обливалась холодным потом от ужаса и отвращения. Течка. Гон. Жажда. Спаривание. Крисанию мучили кошмары…» Да, Крисания помнила теперь — не сами сны шестилетней девочки, узнавшей то, чего ей знать ещё не полагалось, но смутное впечатление, оставленное ими… Ужас, пронзавший её. Обмоченную пару раз кровать. Нотации матери, которой Крисания так и не смогла признаться в том, что именно её настолько напугало. А как она в то время сторонилась своего доброго дедушки-альфы — папиного отца… Ведь если он был альфой, то тоже делал такое с омегами! Ужасно. Мерзко. Впрочем… со временем Крисания всё же пустила дедушку снова в своё сердце — очень уж он её любил… Да и был таким старым... старые ведь не делают подобного, надеялась она. «— Моя гордость, — улыбался дедушка, когда Крисания дарила ему свои рисунки. — Ты сможешь стать великой художницей… и свести с ума своих родителей. Дед Таринский — полный широкоплечий мужчина с густой пепельной бородой — зычно рассмеялся: — Посмотрел бы я на лицо твоей матушки, если бы ты заявила, что хочешь не замуж выйти и омег выхаживать, а сделать карьеру художницы. — Мама расстроилась бы, — честно сказала Крисания. В свои десять лет она уже хорошо знала, чего хочет от неё матушка. — Поверь, твой отец тоже не допустил бы подобного. Он всем хорош, но такой правильный — аж жуть, — беззлобно усмехнулся дед, потом сощурился, спросил с любопытством. — А ты сама хочешь замуж, внучка? За какого-нибудь очень разумного и благонравного бету? Крисании было известно: беты по ночам делают то же, что и альфы с омегами, но у них по всеобщему признанию всё вроде бы не так мерзко. Однако представлять подобное… Хотеть этого! Видимо, она выдала себя — сморщилась. Дед вдруг стал серьёзным, погладил Крисанию, сидевшую рядом с ним на диване, по голове: — Ну-ну, внученька… Наслушалась небось всяких пакостей? А матушка тебе толком ничего не объясняет, да? Вечно всё так в наших благородных семействах. Он неловко хмыкнул, огладил усы — уже почти полностью белые, завитые на концах. Сказал наконец: — То, что люди… неважно — беты друг с другом или альфы с омегами… делают… ну ты поняла… в общем это пока кажется тебе мерзким и пугающим. И порой… бывает так, если нет… — он прокашлялся. — Если без любви, без согласия. Но когда… когда оба хотят, то всё становится другим. Ты… лучше не думай об этом пока, а потом… сама поймёшь. Просто знай: про альф и омег говорят всякое, но я и твоя бабушка… я до сих пор тоскую по ней. Крисания чувствовала: деду тяжело дался долгий монолог на подобную тему. Он тут же вернулся к папке с её рисунками, хотя до этого внимательно изучил их все — Крисания приносила деду новые работы раз в несколько недель. Он был её главным критиком и вдохновителем. — Дедушка, милый дедушка, — тихо, ласково сказала Крисания и прижалась к его мощному плечу. Её охватила нежность к нему. И тоска… его жена-омега — её бабушка — умерла в родах, подарив ему второго сына — альфу Армана — много лет назад. Но когда дедушка упоминал о ней, казалось — он потерял её совсем недавно. Возможно… возможно, у них и правда была любовь». Крисания помнила шёпот, пришедший намного позже… «Думаешь, он хранил ей верность после смерти? Какая глупая сказка! Брал омег в борделях — вот и всё! Это гон… здесь ничего не сделаешь». Голос был ужасным, отвратительным. Крисания побежала прочь от него и внезапно оказалась за дверью — она подслушивала, и ей было уже почти семнадцать лет. И в той комнате разговаривали родители — взволнованно, сначала шёпотом, затем отец не выдержал, повысил голос. «— Нет! Только не это! Не наша девочка! — закричал он порывисто. Раздался удар. Неужели отец — всегда такой сдержанный — ударил по своему рабочему столу? Или по стене — той самой, на которой висел его портрет, нарисованный Крисанией? Она вообще-то давно уже рисовала лучше себя четырнадцатилетней, видела на портрете огрехи… Но отец не снимал картину, и от этого на душе было тепло. Обычно. Прямо сейчас Крисанию пробирал холод. — Лекарь сказал, что она бы давно уже расцвела как омега… Есть все признаки… Но будто сама себе не даёт этого сделать, — грустно сказала мать спустя некоторое время. Потом произнесла что-то ещё — так тихо, Крисания не расслышала. Она вообще не собиралась подслушивать, пришла честно спросить, что сказал лекарь после осмотра, но услышала то, чего боялась, и не смогла постучать. Застыла у двери. Притаилась. — Обитель! Белая богиня! — выкрикнул вдруг отец едва ли не с презрением. — Если мы перестанем поддерживать обитель, помогать продавать товары, которые изготавливают тамошние омеги, высылать им деньги, когда средств не хватает — а их вечно не хватает… Что станется с этой обителью?! Я уж не говорю о том, что случится, если об обители узнают высокопоставленные альфы, король… И ты хочешь отправить дочь в такое место? Серьёзно, Мадлен?! Снова шёпот матери. Всхлипы. Кажется, отец извинялся за грубость — наверняка обнимал маму. Они так нежно любили друг друга. Без всех этих мерзостей вроде течки и гона… Глаза Крисании заволокли слёзы. Хотелось упасть на землю и рыдать. Почему она родилась неправильной, обречённой на осквернение, на болезненную жажду? Наконец мать сказала тихо, беспомощно: — Тогда давай держать её дома… Возможно, связывать в течку, чтобы она не навредила себе… Или… — голос её был полон тоски. — Может, всё-таки удастся найти хорошего альфу… В конце концов, твой отец… может, есть ещё кто-то вроде него — нестрашно, если он будет лет на двадцать её старше, главное — чтобы не обижал. — Мой отец назначил своим наследником сына-бету. Он слишком исключительный альфа по всем меркам, — отрезал князь. Потом добавил с горечью: — Впрочем, я ничего не помню о том, как он обращался с моей матушкой. Отец всегда вспоминает её с трепетом, но знаешь… кто расскажет сыну такую правду. Да… Крисания раньше тоже не верила, что есть альфы, подобные деду — доброму, надёжному, умеющему судить о людях не по их биологической сути, а по заслугам. Но теперь… теперь, стоя под дверью отцовского кабинета, она отчаянно захотела, чтобы дед не был единственным в своём роде, вспомнила тот давний разговор, его слова о любви... Дед любил бабушку — Крисания сейчас вновь поверила в это. Безумная надежда зажглась в её сердце: "А вдруг… вдруг есть на свете ещё такой альфа? Защитник, а не преследователь? Тот, кому можно будет довериться… Тот, с кем всё пройдёт… хорошо, как дедушка говорил". Крисания мечтала об особенном альфе следующие пару месяцев, наделяя его всеми добродетелями, представляя, что он увидит в ней не просто омегу, а ту, кого можно полюбить. То была сладкая мечта… Мать правда, поколебавшись, всё-таки склонялась к обители. "Тебе будет хорошо там", — убеждала она дочь после того, как они оплакали приговор лекаря в объятиях друг друга. Мама заполняла комнату Крисании лилиями: "Добрая богиня-омега позаботится о тебе". Крисания любила лилии с детства». Лилии… Крисания теперь хорошо помнила сад, в котором в детстве проводила столько времени. Сколько же там было этих хрупких белых цветов! «Сильные пальцы капитана Армана Таринского легко переламывают стебелёк лилии. Он окидывает Крисанию пристальным, изучающим взглядом и чему-то слегка улыбается. Крисания видела дядю лишь пару раз в своей жизни. Так уж повелось в её семье — мать рассорилась со всеми младшими сёстрами ("Они никогда не любили твою бабушку по-настоящему… да и о помощи омегам слышать не хотят! Не могу с ними разговаривать!"), отец давно был в раздоре с младшим братом ("Он сложный человек, Крисания. И твой дед… сама знаешь, что он сделал. Я этого не просил")… И вот теперь её родителей нет в живых, и Крисания до сих пор не может толком осмыслить это. Лекарь, заикаясь, твердил о каком-то внезапном желудочном недуге… Разве от больного живота умирают? Ещё и столь скоропостижно. Крисания не верит. Не может понять, как это возможно. Она ещё не расцвела, но уже зовёт себя глупой омегой, потому что так и есть — она глупая, ни в чём не разбирающаяся… "Они просто не могут быть мертвы". Но это правда — родителей нет. Через час начнётся церемония похорон, а перед Крисанией теперь стоит её опекун — Арман Таринский. Он очень высокий, широкий в плечах. Настоящий грозный альфа. И в его серо-голубых глазах затаилось что-то холодное, злое. У Крисании даже мелькает подозрение… Нет. Не может быть. Это же дядя. Пусть он когда-то рассорился с отцом и дедом, из-за того, что не стал официальным наследником (традиционно старший альфа в роду передавал всё состояние младшему альфе — неважно, каким по счёту сыном тот был), Крисания здесь ни причём. Она дядю никак не обижала. Правда? — Я позабочусь о тебе, — обещает Арман. И Крисания решается сказать робко: — Спасибо… Есть одна обитель для омег… я бы хотела отправиться туда. Родители поддерживали это место… Может быть, и вы… Арман усмехается, но затем говорит вроде бы серьёзно: — С удовольствием поддержу несчастных омег». Крисания выпадает из воспоминания и чувствует, что сейчас придёт новое… Нет. Только не это. Она была такой глупой, жалкой. Она… «надела своё лучшее белое платье в день, когда Арман обещал отвезти её в обитель. Крисания была там всего пару раз, но нашла подробный маршрут среди маминых бумаг — пообещала отдать его дяде. Долго размышляла: "Может, он только кажется таким пугающим… В конце концов, он же сын дедушки, а дедушка был лучшим альфой во всём мире. Не может его младший сын быть плохим… Пусть они и ссорились… Ну Араману наверняка казалось, что с ним поступили несправедливо. И ведь… ведь хорошие люди порой ссорятся между собой?" Глядя на лист, исписанный маминым изящным почерком, Крисания пыталась припомнить, слышала ли она о каких-то конкретных ужасных поступках дяди. Вроде взрослые о чём-то переговаривались, но всегда шёпотом… Вроде дед сказал однажды сердито: "Не смейте при мне упоминать это имя". Но… Крисания не знала ничего наверняка. "И… у меня ведь нет никого, кроме него. То есть… где-то далеко живут тёти с семьями, но зачем я им нужна? А дядю Армана признали новым князем Таринским и назначили моим опекуном — я видела у него бумагу. Вроде бы он добр со мной…" Сложно было размышлять, пытаться понять — она засыпала и просыпалась в слезах, она до сих пор не могла поверить, что родители мертвы, что отец всего на месяц пережил дедушку, слёгшего от сердечной болезни. Это был какой-то кошмар, нескончаемый жуткий сон… И если дядя Арман обещал помощь, если он говорил, что позаботится… "Я должна верить ему. Он ведь Таринский". …дядя терпеливо ждал, пока она сама отдаст ему лист с указанием пути к обители, где жили укрывшиеся от мира омеги. Такая деликатность со стороны капитана показалась Крисании хорошим знаком. Она кивнула и сказала, чтобы быть вежливой и поддержать разговор: — Среди Четверых богов Белая богиня-омега — самая добрая, даже её светлый супруг более строг. Думаю, она поможет мне… "Ведь мама хотела, чтобы я вручила себя ей". Капитан поднял бровь: — Мало кто сейчас верит в Четверых. Не помню этого за братом. Крисания вообще-то ждала, что Арман шагнёт за порог, что они направятся к карете. Но почему-то они продолжали стоять в коридоре. — Мама верила… Её бабушка научила. Папа не спорил с мамой по таким вопросам. — Кто бы сомневался, — вдруг усмехнулся Арман, сделав шаг к Крисании. — Мой славный брат-бета. Такой хороший. Папочкин любимчик. С каждым словом в его голосе слышалось всё больше яда. Крисания замерла, предчувствуя беду, не в силах пошевелиться. "Он немного сердится на папу… это неприятно, но не так уж страшно", — попыталась убедить себя. Собралась с духом — она же Таринская. Княжна. Спросила строго: — Мы скоро поедем? Прежде чем ответить Крисании дядя сделал ещё шаг. Теперь он стоял непозволительно близко. Арман втянул воздух рядом с шеей Крисании: — Представляю, как он расстроился, когда узнал, что его маленькая любимая доченька готовится стать омегой… Ты странно пахнешь, племянница. Но, думаю, если представить, что на нас смотрит твой отец… Он демонстративно зевнул: — Я хотел ещё немного поиграть в доброго дядюшку, но, признаться, эта роль мне ужасно наскучила. Дядя вдруг недвусмысленно потёрся о неё, Крисания в ужасе отпрянула. Он… он был возбуждён. — Что вы… — пробормотала она, всё ещё надеясь, что это какой-то безумный сон, ужасная шутка. "Только не правда. Это не может быть правдой". Крисания попыталась развернуться, убежать в комнату, капитан легко схватил её за талию. Его серо-голубые глаза горели холодной, жуткой жаждой. Он притянул Крисанию к себе совсем не по-родственному, зашептал, обдавая её своим дыханием: — Дурная омега. Единственное отродье моего гадкого братца… я сделаю с тобой всё, что захочу. И надеюсь, он будет переворачиваться в гробу всякий раз, когда я стану входить в тебя. Кхм… — с губ капитана сорвался злобный смешок. — Да, и он, и мой дражайший папенька… Хотел бы я взглянуть на их лица. …Арман повалил её прям там в коридоре, как животное. Не слушал, когда Крисания рыдала, умоляла. Не реагировал, когда пыталась сопротивляться. Он всё повторял, что она должна расплатиться перед ним за отца и деда, что она сама напросилась, что ей вообще не стоило рождаться на свет… С последним Крисания была согласна». Слёзы текли по лицу — это реальность или сон? У Крисании не было сил переживать тот момент полностью, или всё, случившееся потом… Она помнила, как ждала, что Богиня-омега поможет, не оставит… или надеялась — кто-то вспомнит о ней: тётушки или вдруг… появится тот загадочный надёжный альфа, о котором она мечтала совсем недавно? Но никто не приходил. Никто. Никто. Никто.

***

Крисания не знала, как ей удалось вынырнуть из тёмного омута памяти. Казалось, ещё секунду назад Арман сжимал её, лапал, задирал платье… Щека горела от удара: «Пытаешься сопротивляться? Ну что за глупость? Омега должна быть послушной, разве ты не знаешь?» …И вот она лежала на одеялах в своей комнате в башне Рейстлина, и пахло здесь не дубом и перцем, а грозой, пеплом, корицей. «Рейстлин!» Он сидел спиной к ней, погружённый в свои мысли — Крисания заметила, что над его правой ладонью кружились золотые магические нити. «Он колдует? Но зачем?» Что-то холодное, пугающее коснулось сердца Крисании, но она не могла сейчас погрузиться в новый мрак. «Рейстлин! Рейстлин!» Она так хотела доверять ему. Жить им. Не видеть Армана. Не думать о тех страшных минутах в коридорах дома Таринских. Обо всём жутком, неизбежном, мучительном. Крисания порывисто обхватила Рейстлина за талию, вжалась лицом в его спину, поглощая любимый запах, пытаясь спастись, отогреться… Маг вздрогнул, колдовские нити над его ладонью развеялись. — Крисания… Его голос прозвучал взволнованно, напряжённо. — Рейстлин, — пробормотала она, смущённая этой интонацией. Он начал менять позу — поворачиваться к Крисании, и она разжала руки, чтобы ему было удобнее оказаться к ней лицом. И когда их взгляды встретились, когда Крисания увидела в золотых глазах Рейстлина немой вопрос, затаившийся мрак… она вдруг вспомнила так ясно: «Рыжеватый высокий альфа проносится мимо омег — сначала Крисания не думает, что может быть его целью. Сквозь плотную завесу успокоительного зелья трудно пробиться каким-то мыслям или чувствам, но всё же… Всё же Крисания видит, что альфа почти впал в гон, что его потряхивает. Тень жалости касается её сердца — в таком состоянии альфы очень грубы, наверняка он будет жесток с омегой, которую выберет. Впрочем, отвар работает хорошо — когда альфа оказывается рядом с Крисанией, когда вдыхает её запах с явным наслаждением, она почти не чувствует страха. Так — слабый отголосок. Крисания не совсем понимает, что происходит — альфа переговаривается с хозяйкой-бетой. "Они торгуются? Заключают сделку?" Смутное подозрение закрадывается в разум Крисании, но она не ощущает ни удивления, ни ужаса. Да и Крисания ли это? "Омегу опять продали", — проносится в голове усталая мысль. Омега — жалкая, безвольная, нуждающаяся в хозяине. Крисания замечает, что новый хозяин перенёс её в спальню, где она ещё не была. Попутно его внешность меняется — кожа золотится, волосы становятся седыми. Крисании всё равно — альфы в сущности одинаковы. Хозяин кивает на кровать, приказывает: — Ложись. Крисания выполняет приказ, на мгновение к горлу подкатывает тошнота, нос заполняет кислый запах. "Опять выблевала обед?! Сука! Значит, будешь лежать так…" — это голос из прошлого. Хорошо, что под зельем всё преодолимо. "Если я буду послушной, новый хозяин продолжит поить меня тем прекрасным отваром". Спокойствие и покорность. Омега даст этому золотокожему альфе, столь жадно вдыхающему её запах, всё, чего он хочет…» Крисания вздрогнула — она и раньше помнила кое-что о той первой течке с Рейстлином, но воспоминания были смутными, да она и не стремилась вызнать подробности, специально не возвращалась мысленно к тем дням. Зачем? Но, видимо, магия, многократно ускорившая восстановление её памяти, высветлила и тот период — сделала детали такими яркими. Крисания ясно видела момент, когда Рейстлин вонзился в её кожу зубами, пометив, и когда он ставил её на четвереньки, чтобы брать дико, по-животному, а ещё… «Как я могу… служить…» «Я могу отсосать… хочешь, хозяин?» Мертвенная бледность залила лицо Крисании, холод пронзил всё тело: «Я была такой мерзкой с ним. Как… как он может хоть немного уважать меня, если видел, если я…» Воспоминание о себе — покорной, стоящей перед ним на коленях, обслуживающей его ртом, как до этого бывало множество раз с другими альфами… Нет. Крисания даже додумать подобное не могла. Она порывисто закрыла лицо руками, не в силах вынести взгляд Рейстлина. «Я хотела найти в нём утешение, смела мечтать о браке — о равном союзе, но я мерзкая… омега мерзкая. Конечно, для Рейстлина дико думать даже о том, чтобы разорвать контракт… Какая уж тут женитьба или рождение детей! Безумием было грезить о подобном…» Сама того не заметив, Крисания отползла к стене, прижалась к ней спиной, по-прежнему пряча лицо в ладонях. Не сразу, но она услышала сдавленный шёпот Рейстлина: — Ты… ты помнишь… Это был не вопрос. Скорее — приговор. От его голоса Крисании стало ещё холоднее. Сквозь стыд и горечь вдруг пробились подозрения последних дней, слова Таши: «Твой альфа… хочет помочь тебе, но не понимает, что своим нынешним замыслом лишь навредит». Сердце забилось быстрее: «О чём она говорила? Что хочет сделать Рейстлин? Почему он так странно говорит? Он ведь… он-то отлично помнил, как всё началось, тогда откуда этот тон… и магия над его ладонью…» Тем временем Рейстлин сказал всё тем же голосом, будто шедшим из-под земли: — Ты… — тень горькой усмешки в его словах напугала Крисанию. — Ты даже смотреть на меня не можешь. Так противно, да? Я… я заслужил это. Ты… я не могу… «Противно? Заслужил? О чём он? Он…» Крисания охнула, осознав. Потрясённая — отвела ладони от лица. — Рейстлин… ты думаешь… я злюсь на тебя? Спросила тихо, изумлённо, пытаясь понять, почему он так решил. «Он же… не был жесток со мной. Он альфа, его накрыл гон… не я, так другая…» Почему-то её вопрос вызвал у Рейстлина вспышку ярости. Он резко повысил голос, вскрикнул: — Ты издеваешься?! Хочешь, чтобы я сказал это вслух?! Я чудовище… Я… купил тебя как вещь, использовал… То, что я делал с тобой… — он скрипнул зубами, потом вдруг снова начал сплетать магические нити над ладонью. — Я знаю… знаю, что должен отпустить тебя, должен проявить… благородство! Проклятье! Когда я думаю… когда представляю, как ты уходишь… Вот сейчас — ты уже отвернулась, ты смотреть на меня не можешь… Нет. Я не позволю. Не могу! Не хочу! Это был нечеловеческий, дикий крик… И всё же… странным образом хотя сейчас Рейстлин выглядел очень пугающим: седые волосы всклокочены, демонические глаза горят яростью и отчаянием, а в руке клубится магия — Крисания впервые за их мучительный, сложный разговор не ощутила страха. Наоборот… Рейстлин вдруг напомнил ей ребёнка — запутавшегося, не знающего, что делать и как быть. Внезапно он стал ещё более несчастным и уязвимым, чем она сама. Невероятно. Боль и стыд Крисании отошли в тень — сердце заполнила острая, пронзительная нежность. Она скорее почувствовала, чем поняла, к какому решению он пришёл, о чём думал всё это время. «Он так боится потерять меня? Меня?!» — Милый, — выдохнула поражённая Крисания, придвинулась к Рейстлину и, не страшась, взяла его разбитое отчаянием лицо в свои ладони. — Милый… ты хочешь стереть мне память? О тех наших днях? Рейстлин очевидно не ожидал, что она спросит так прямо. А Крисания действовала интуитивно — черпала силу в его слабости, остро ощущала: если сейчас она не будет откровенной с ним, то уже никогда. — Я… — его голос дрогнул. — Я… должен. Я… защищу тебя от боли, от всего. В этом «всего» таился окончательный ответ, страшное признание. «Он хочет уничтожить все мои воспоминания? Все?!» Крисания не удержалась, вздрогнула, но она не могла уступить. Она видела — он может решиться в любую секунду. Он ужасно-ужасно напуган. И тогда она сказала, оказавшись ещё ближе, выдохнула почти ему в губы: — Не нужно, Рейстлин. Я… не виню тебя. — Что?! — его глаза расширились от шока. — Ты… ты врёшь! — Нет же! — спокойствие изменило Крисании, она убрала ладони с лица Рейстлина, отчаянно вцепилась в его рубашку. — Как я могу винить тебя — альфу… у которого была потребность… Я… я, которой… которую… Она всхлипнула, не в силах больше оставаться спокойной, спасать их обоих в одиночку: — Я такая грязная, Рейстлин. То, что со мной делали… Мой дядя… — она разрыдалась, перестала мучить ткань, сцепила руки в замок. Она не смела упасть в объятия Рейстлина. Прохрипела: — Мне нужна твоя помощь… милый. Не забвение. Если… если я ещё могу… «Если я ещё могу просить. Если ещё смею надеяться на тебя», — сказала бы она, но слова оказались слишком сложными. Из груди Рейстлина вырвался вздох — тяжёлый, словно отравленный всей той горечью, что разлилась между ними. Чары над его ладонью исчезли, и он притянул Крисанию к себе, зашептал ей в волосы: — Ты… ты не понимаешь, не говори так о себе… О нас… — вырвал из своего сердца мучительное признание. — Я хочу… хочу, чтобы ты простила меня… милая. Я… я ненавижу себя за то, что был одним из них. Я… попытаюсь заслужить… Горло Крисании пересохло. Все мысли исчезли. Она вжалась в Рейстлина крепче, прорыдала, потому что он ждал этого, потому что она не могла объяснить ему, что нисколько не злится, что ей лишь стыдно за себя — за омегу: — Я прощаю… «Я и правда имею право… простить?» И Рейстлин поцеловал её в макушку, словно говоря: «Спасибо». Их обоих трясло, Крисания плакала отчаянно, безумно — за себя, за него, за ту девочку, которой она когда-то была. А Рейстлин гладил её по волосам, целовал в лоб, в щёки, снова прижимал к себе и иногда с его губ срывалось тихое: — Прости. И Крисания знала — он извиняется теперь не столько за то, что купил её как вещь, а за другое — куда более пугающее её: за желание стереть ей память, превратить её разум в чистый лист. …Позже, когда Крисания, наплакавшись вдоволь, лежала на одеялах, а Рейстлин обнимал её со спины — нежно, осторожно, точно самое великое сокровище, к которому когда-либо прикасался, она сказала тихо: — Знаешь… я чувствовала, что ты что-то собираешься сделать, но не понимала… Потом Таша сказала… — Эта Таша… — начал Рейстлин устало и зло, но Крисания перебила его. — Нет, подожди. Я хочу сказать… Мне было очень страшно. Ты пугал меня. Я чувствовала, будто я… снова лишь твоя рабыня. Ты понимаешь? Возможно, она не смогла бы признаться в сокровенных мыслях, если бы смотрела Рейстлину в глаза. Но теперь… теперь рискнула. Маджере долго не отвечал, потом произнёс сипло, гладя Крисанию по плечу: — Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя так… чтобы боялась меня. Никогда. Рейстлин задумчиво коснулся её метки, огладил пальцами золотой знак. О чём он думал сейчас? — Я понимаю, чего ты ждёшь, — наконец сказал он. Крисания прикрыла глаза и ничего не ответила — она безмерно устала, и хотя не так давно проснулась, желала лишь погрузиться в сон. «Рейстлин говорит о контракте, — сонно подумала она. — Неужели решится разорвать его? И что тогда будет с нами? Я нужна ему, он нужен мне…» — Я хочу спать, — призналась Крисания, затем добавила тихо, уже проваливаясь в небытие, вновь пытаясь отгородиться от всей той грязи, которую теперь помнила так безжалостно хорошо. — Скажи… я правда… правда могу быть чистой? Крисания почувствовала, как Рейстлин за ней изменил позу, приподнялся и поцеловал её в висок: — Ты белее снега. И если тебе это нужно… я буду говорить так каждый день… милая.