Глава одиннадцатая. Метка

I

Каждое утро Рейстлин просыпался первым и терпеливо ждал, когда Крисания очнётся. Садился рядом, призывал очередную книгу и читал, краем глаза наблюдая: не проснулась ли девушка, не подглядывает ли за ним («Мне нравится любоваться тобой, когда ты читаешь», — говорила Крисания, если он ловил её за бесшумным наблюдением). Когда Крисания просыпалась, когда Рейстлин чувствовал на себе её сонный, полный нежности взгляд, его сердце неизменно ускоряло бег, и он ощущал себя мальчишкой, юным глупцом, слишком зависимым от хрупкой девушки рядом. Это чувство пугало безумно, и хотелось молнией вскочить с кровати, убежать в лабораторию или ещё злее, решительнее — сказать Крисании грубость, оттолкнуть… («Поставить её на место», — злобно шипел альфа). За последние пару недель Рейстлин поддался этому жестокому, разрушительному порыву один раз. «— Сколько можно спать! — практически выкрикнул он, захлопывая книгу, торопясь уйти с одеял. Крисания, только что очнувшаяся, привыкшая к совсем другим приветствиям, смотрела на него изумлённо, обиженно. Но она просто не понимала… не понимала, какой прекрасной была сейчас. Не представляла то, что вдруг столь ясно увидел Рейстлин — как лоб Крисании прорезает морщинка недовольства, как она кидает сердито, холодно: "Ты до сих пор не снял с меня метку, Рейстлин! Прошло уже десять дней с нашего разговора, но ничего не изменилось — контракт не разорван, а моё тело всё ещё отмечено твоим уродливым знаком. Я не могу больше ждать. Я разочарована в тебе". Эта ужасная фантазия была столь яркой, столь правдивой… И Рейстлин сделал — то, что умел очень хорошо: попытался ранить Крисанию. Не слишком сильно. Но хотя бы немного. Уйти. Оставить. — Рейстлин… — произнесла она, явно не понимая, что происходит. Присела на одеялах и тяжело вздохнула. — У тебя что-то случилось? В её вопросе было столько нежности и участия, что Рейстлин ощутил жгучий стыд. К тому же накатило осознание: он нарушает их договорённость. На днях в одном из тех долгих разговоров, что они периодически вели, Рейстлин и Крисания пообещали друг другу честно рассказывать о своих страхах и сомнениях, не замыкаться в себе, не заниматься додумыванием и угадками. Но одно дело пообещать и совсем другое — попытаться так жить. Признаться. Рейстлин снова сел на одеяла — недавно он и Крисания начали спать в его спальне, кровать была уничтожена, и их ложе представляло собой нагромождение одеял и подушек, Рейстлин шутливо называл его гнездом, — сказал, не глядя на Крисанию: — Скажи… ты сердишься? — Нет, с чего бы мне? Это, кажется, ты не в духе, — ответила Крисания, потирая глаза. Всё-таки жестоко было погрузить её в серьёзный разговор с самого утра. Но вряд ли Крисания теперь согласится отложить обсуждение. Пришлось сказать: — Я… не сделал то, что должен. Ты… Крисания обняла его со спины, нежно поцеловала в шею: — Я просто жду, Рейстлин. Не сержусь. Но… честно скажу, что если ты не сделаешь этого до следующей… до нашего периода, то я решу, что ты передумал, что… не считаешь меня достойной… свободы. Он не мог встретиться с ней взглядом — она вжалась лицом в его волосы и так прошептала своё признание. "Это к лучшему. Боюсь представить, сколько страдания сейчас — в её глазах". Рейстлин кивнул, и они ещё некоторое время сидели так — в тишине. А потом он обернулся к Крисании и, обнимая её, сказал то, что обещал говорить каждый день: — Ты моя чистая». Эти три слова с некоторыми вариациями Рейстлин произносил каждое утро — сначала немного смущался, непривычно всё-таки: слишком искренне. Но была особая магия в том, как освещалось лицо Крисании при его признании, как невидимый груз будто спадал с её плеч, как она обнимала его в ответ на нежность… Да, день — обычно — начинался с искренности, с чистоты и продолжался не хуже. Крисанию и Рейстлина объединяли всё те же занятия — уроки зельеварения, прогулки в саду, совместное чтение, трапезы, — но в них вплелось больше лёгкости, света, тепла. А ещё они много говорили — не о мрачном прошлом Крисании, а о том хорошем, что ей удалось вспомнить. По вечерам она часто забиралась к Рейстлину на колени и, пока он гладил её по волосам, рассказывала о своём детстве, о матери, отце, дедушке… Маджере не пытался заговорить о её дяде, о том жутком, чего Крисания в своих рассказах пыталась избегать — нарисованный ею портрет семьи выходил столь благостным, безупречным. Рейстлин ощущал: эти истории — последний бастион, в котором она пытается спрятаться. Он не собирался пока ломать его, хотя и желал бы узнать — стремится ли Крисания к мести дяде. «Или, возможно, она решит передать месть мне?» …В один из вечеров они сидели на диване: Крисания приникла головой к плечу Рейстлина и говорила о своём шестнадцатом дне рождении — рассказывала, каким был торт, и что ей подарили, и как она придумывала себе платье к празднику. Маджере слушал внимательно, серьёзно — не только потому что ему было интересно всё о ней, а потому что за этой волшебной повестью крылось нечто другое — мучившее Крисанию. В такт рассказу Рейстлин скользил пальцами по своей метке на шее девушки. Он пообещал себе, что снимет этот знак принадлежности сегодня. И без того тянул слишком долго. Альфа, конечно, бился в бешенстве каждый раз, когда Рейстлин задумывался о том, как должен поступить, но альфу нельзя было слушать. «Он и решение стереть Крисании память поддержал… Нет. Нельзя. Нельзя медлить больше. Она заслуживает свободы. Она не выбирала мою метку. Она… вдруг она уйдёт?» Рейстлин сглотнул, попытавшись прогнать прочь горькие мысли. Спросил: — Так, значит, это был идеальный день? Он ожидал, что Крисания кивнёт, расскажет ещё что-нибудь о праздниках в своей жизни или, может, переключится на другую тему. Но она вдруг стала серьёзной и после долгого молчания сказала: — Честно говоря, не совсем, — взглянула на свои руки, свободно лежавшие на коленях. Произнесла тихо. — Вообще-то и я сама, и родители ждали, что в шестнадцать я проявлюсь как бета. Они… Голос Крисании дрогнул, Рейстлин обнял её за плечи, поддерживая, поощряя рассказывать дальше. Раньше она уже упоминала о том, что её родители были бетами — как и его собственные, забавное совпадение, — говорила о той помощи, которую они оказывали омегам… Но признавалась в этом лишь вскользь, точно нехотя. — Они очень хотели, чтобы я была бетой. Будто… не допускали другого варианта, внушали мне, что иначе оказаться не может… Мама… мама часто говорила: мол, омеги — слабые, зависимые, мы, беты, должны помогать им. Она… всегда причисляла меня к бетам, понимаешь? — Да, — сказал Рейстлин, поглаживая её плечо, признался. — Карамон достиг расцвета раньше меня. Я… ужасно боялся, что окажусь бетой. А когда всё-таки стал альфой… Не удержался от горького смешка: — Ну я вскоре обнаружил, что и это — цепь. На мгновение Рейстлин вспомнил себя в день расцвета — юного альфу, наслаждавшегося тем, что многолетняя болезненность наконец отступила, кашель перестал мучить. Воспринимавшего гон как что-то особенное, волнительно-интересное… «Если бы я встретил Крисанию тогда… смог бы оценить, какое она сокровище? Уберечь?» Решил не задумываться об этом всерьёз — к чему травить душу напрасными «бы»: Крисания лет на двадцать моложе него. В день его расцвета её ещё на свете не было. — До встречи с тобой я не думала… что альфы тоже могут страдать из-за своей природы, — ответила Крисания чуть погодя. — Я… когда я стала ощущать, что мой запах изменился, что моё тело… Она умолкла вдруг, будто застыдившись. — Мне нравится твоё тело, — сказал Рейстлин честно, потому что чувствовал, что ей нужны эти слова. — И я рад… что ты теперь более-менее нормально ешь. Крисания призналась тихо, прижавшись к его плечу теснее: — Я морила себя голодом тогда… мне казалось, всё тело стало слишком большим, пухлым. Мама… не замечала, что я не ем. Глупо злиться на мёртвую женщину, однако… Рейстлин сжал ладонь в кулак — вонзился ногтями в кожу до боли, чтобы не сказать лишнего, не обидеть Крисанию и не разрушить то хрупкое доверие, которым она его одарила. Крисания добавила задумчиво: — Сейчас… когда я перебираю воспоминания, то думаю, что мама… очень страдала из-за бабушки. Помнишь, я упоминала, что она была омегой. — Да. Ты говорила, она родила твоему деду шесть дочерей. Крисания кивнула, сначала взглянула на Рейстлина, но потом тяжело вздохнула и отвернулась: — Но я не рассказывала о том, что она была простой деревенской девушкой, а он — князем. Он увидел её на празднике… таком, на который меня водила Тика. Он догнал её в лесу… Я довольно рано поняла, что именно он сделал с ней… читала всякое. Но теперь… теперь я будто чувствую это. Голос Крисании дрогнул. Её лицо стало очень бледным, руки подрагивали. — Мы можем поговорить о другом, — предложил Рейстлин, не зная, как ещё помочь ей. «Когда я сниму метку, ей станет лучше?» Альфа в голове тут же зарычал: «С чего бы?! Ты оставишь свою омегу не помеченной, бесхозной… да она взвоет от ужаса!» — Я хочу досказать, — возразила Крисания. — Немного… Я просто… Она всё-таки повернулась к Рейстлину, прикусила губу — слегка, не до крови. — Я думаю о бабушке — о том, что она жила с тем, кто взял её как… понравившуюся вещь. Рожала ему детей… Потом она ведь ещё сносила побои, измены… Она стала никем, но и после его смерти не освободилась. Понимаешь? И что чувствовала мама — её старшая дочь? Наверняка маме было очень больно, и она… она помогала омегам, но мне кажется… Рейстлин нежно погладил Крисанию по щеке, точно пытался приобщиться так к её боли, разделить страдания. Это было ново и странно — помогать лишь тем, что слушаешь, ласкаешь, принимаешь. Но ради Крисании он хотел научиться. «Она останется со мной без метки? Что если она…» — Мне кажется, в глубине души она ненавидела омег так же сильно, как жалела, — выдохнула Крисания. — Она… стыдилась того, что я оказалась омегой. Она… предлагала запереть меня дома и связать как животное. Потом правда всё же стала настаивать на обители… Но я… я была противна ей. Рейстлин вдруг вспомнил свою мать — тихую, нежную бету, так привязанную к мужу и сыновьям. Имело ли бы для неё значение то, что после расцвета он и Карамон оказались альфами? Стала ли бы она плохо относиться к омегам своих сыновей из-за их природы? «Нет. Конечно, нет. Ей бы очень понравилась Тика, она бы гордилась Карамоном, создавшим такую большую, крепкую семью — нянчила бы внуков…» Думать о том, что сказала бы мать, узнай она, как жил Рейстлин, не хотелось. Даже если не брать в расчёт чёрную магию и принесённые ради неё жертвы, то оставалась Крисания — вся их история… — Полагаю, твоя мать просто боялась, — наконец сказал Рейстлин, вынырнув из собственных тоскливых, ранящих мыслей. Он погладил Крисанию по голове — как же чудесны наощупь её волосы, какое успокоение дарит ему самому эта ласка, — продолжил тихо: — Она знала только плохое и грязное о связи альфы и омеги. Но… — Рейстлин вздохнул, о себе и Крисании говорить не хотелось — слишком сложно. Пришлось признать: — Ты ведь видела Карамона и Тику. Они действительно счастливы. Значит… значит, это не всегда грязь. — Ты говоришь как мой дедушка, — поражённо выдохнула Крисания. — Ты… Рейстлин тут же почувствовал себя неловко, сказал резче, чем собирался: — Никогда не передавай моих слов Тике или Карамону. Много чести. Он не ожидал, что во взгляде Крисании промелькнёт насмешливый огонёк: — Думаешь, для них важна твоя оценка? Ответ был очевиден. Некоторое время они посидели в тишине, изредка вдыхая запахи друг друга, разлитые в воздухе, поглощённые каждый своими мыслями. «Пора, — подстёгивал себя Рейстлин. — Нужно решаться. Я должен поступить правильно — хоть в чём-то». Рейстлин сказал, сам не веря, что всё же произносит это: — Крисания… прежде чем мы пойдём спать, я должен сделать кое-что. Под её выжидательным взглядом он призвал со стола контракт, который лежал там уже пару недель. Прожигал столешницу. — Вот. Возьми. Это твоё. Крисания кивнула и приняла бумагу, быстро просмотрела её и попросила: — Рейстлин… можешь сжечь его, пожалуйста? — Конечно. Пара слов — и контракт, вырвавшись из рук Крисании, подлетел ввысь и, вспыхнув, загорелся. Исчез. Запахло сожжённой бумагой. Рейстлина охватили противоречивые чувства — гордость за себя (он действительно смог!), но вместе с тем — подлинный ужас, ведь теперь настал черёд метки. Ему придётся снять её. «Безумие! И ты хочешь, чтобы она осталась рядом без метки?! Как альфа может жить с непомеченной омегой? Ваши гон и течка больше не будут зависеть друг от друга… ты представляешь, что случится дальше?» — бушевал альфа… а, может, не только альфа. Уж больно разумные аргументы приводил внутренний голос. Все прошедшие дни Рейстлин пытался найти какую-то информацию о жизни альфы с омегой без его метки, но источники молчали, потому что это было абсолютно непредставимо. Конечно, родственники — отец и дочь, брат и сестра — могли порой жить так, но ведь Рейстлин не хотел становиться для Крисании отцом или братом, он мечтал о продолжении ласк, о робких попытках… Как совместить желание к ней с отказом от инстинктивной потребности пометить, присвоить себе? Между тем лицо Крисании выражало облегчение, на губах её играла мягкая, довольная улыбка. — Я рада, — сказала она. — Я… Я боялась, что… Рейстлин взял руки Крисании в свои ладони, поднёс к губам и поцеловал. Он не знал, что тут можно сказать. Требовалась искренность, а с ней всегда было сложно. Но не отшучиваться же, не язвить в такой момент. Крисания заслуживала большего. И он сказал, слушая свой голос точно со стороны — столь скрипучий, лишённый всякой мелодичности: — Я должен был сделать это раньше. И теперь… теперь я сниму метку. Есть одно заклинание — боли не будет, — выпустил её руки из своих, слегка отстранился, стараясь не смотреть на золотой знак, вросший в её тело. Рейстлин вспомнил — так отдалённо, будто и не с ним то было, — что уже собирался однажды снять с Крисании метку чарами. Сразу после первого удовлетворённого гона. «Я не хотел возиться с ней. Думал — снять метку и выставить прочь». Жгучий стыд пронзил его. «Сейчас я дам ей полную свободу… без боли. Хотя бы это». Если альфа не владел магией — а так было в большинстве случаев, — он тоже мог снять метку, но способ, данный природой, отличался редкой жестокостью: альфа сгрызал свой знак с омеги. Как успел прочитать Рейстлин, это сопровождалось ужасной болью для девушки, порой приводило к смерти. Почему Крисания смотрела на него удивлённо, внимательно… будто без радости? — Ты… хочешь снять метку? — спросила она вдруг. Вопрос прозвучал для Рейстлина почти издевательски. «Я хочу?! Как я могу этого хотеть?!» Видимо, эмоции отразились на лице Рейстлина, потому что Крисания вдруг коснулась его руки, погладила, затем поднесла его пальцы к метке, заставив обвести её по контору. Маджере не понимал, что происходит, зачем она это делает… И он не поверил, когда услышал. — Не надо. — Крисания… «Она хочет пожертвовать собой? Собирается носить этот уродливый знак, чтобы не расстроить меня?» — Я и не думала, что ты решишь, будто нужно снять метку, — объяснила она спокойно. — Речь всегда шла только о контракте. Но то, что ты собирался… я ценю это. — Но ведь метка… Она… — растерянно пробормотал Рейстлин. Их взгляды встретились, Крисания спросила взволнованно: — Скажи… эта метка… раз она на мне, то ты думаешь, что я твоя собственность, просто вещь? — Нет! — резко возразил Рейстлин, уже сам оглаживая метку. — Ты моя… но не вещь, а… я защищаю тебя, берегу… — И я разрешаю тебе это, — вдруг сказала Крисания, и Рейстлину внезапно очень понравились её слова, хотя альфа и заворчал: «Разрешает! Она мне разрешает! Что за глупость?!». Рейстлин улыбнулся и потом… произошло прекрасное, сладостное, чудесное — Крисания поцеловала его в губы. Нежно, трепетно, будто спрашивая разрешения. Даже альфа замолчал, поражённый этой смелой, но тихой лаской. «Милая… моя».

***

Когда время подошло к течке, Крисания всеми силами хотела остаться с Рейстлином в самый важный момент — они ведь так сблизились за эти недели. Общие занятия и разговоры перетекали в ласки — всё более сладкие. Больше всего Крисании нравилось, когда Рейстлин садил её к себе на колени и доводил до пика пальцами. «— Я тоже хочу сделать что-то для тебя, — сказала она однажды, ощутив восторг разрядки, наслаждаясь тем, как он смотрел на неё — с нежностью, с восхищением. Сейчас Рейстлин, чьи пальцы ещё блестели от её соков, был раскрытой книгой. Редкий момент. — Ты не обязана, — тут же ответил он, потом добавил, кинув беглый взгляд на свой вставший член, прикрытый тканью штанов: — И вообще я тут посмотрел… есть одни чары для решения этой проблемы. Сладостный туман стал таять, сердце Крисании сжалось от жалости. Она не хотела, чтобы Рейстлин считал своё возбуждение «проблемой», чем-то плохим или неправильным. — Я правда хочу, — продолжила она, скатываясь с его коленей на одеяла. Объяснила, несколько смущаясь, но желая показать, что готова говорить с ним откровенно — как они обещали друг другу: — Ртом я… не могу. Но рукой… я хочу попробовать. Может… не сразу. Ну… — Крисания робко улыбнулась. — Я была бы рада изучить твоё тело, Рейстлин. Сейчас… не в течку. Рейстлин, в отличие от Крисании полностью одетый, взглянул на неё с сомнением. Она понимала: он боится за неё. Крисания скорее умерла бы, чем стала бы пересказывать Рейстлину свои полные грязи и боли воспоминания о дяде. Она попыталась объяснить магу мотивы Армана — в первую очередь, чтобы самой лучше всё понять, и уже тогда видела, как Рейстлин напряжён, как само имя Армана будит в нём тёмную, пугающую злобу. И Крисания вскоре поняла, что больше всего Рейстлин боится сделать что-то, способное напомнить ей о перенесённых страданиях. — Мне это будет приятно, — продолжала настаивать Крисания, потянувшись к краю рубашки Рейстлина, чтобы снять её. Маджере накрыл ладонь Крисании своей, сказал хрипло, с внезапной неуверенностью: — Знаешь… ты могла не заметить в… те дни… но моё тело… не лучший предмет для тщательного изучения. Крисания видела: деликатная формулировка тяжело далась ему. Рейстлин продолжал считать себя уродом, и это разбивало сердце девушки. Она поцеловала его в острый, любимый подбородок. Шепнула: — Ты прекрасен. Позволь мне… И Рейстлин, посомневавшись, оставив их в почти в полной темноте, всё же сдался» С той ночи Крисания часто изучала тело Рейстлина: скользила подушечками пальцев по шрамам, оставшимся после магических дуэлей, касалась сосков, ловя всполохи удовольствия на его лице… Порой она, нависая сверху, медленно изучала ноги своего любимого — худые, покрытые тонкими серебристыми волосками. Набравшись смелости, Крисания целовала его колени, скользила губами и языком по внутренней стороне бедра… Сначала Рейстлин очень переживал, всё вглядывался в лицо Крисании, не желая расслабляться, ожидая, что ей станет плохо. Но Крисания не чувствовала дискомфорта. Скорее наоборот — что-то приятное, горячее растекалось по телу. Рейстлин не понимал: подобных нежностей в её жизни не было. Альфы, покупавшие её, не нуждались в робких касаниях, не желали лежать под ней, отдаваясь её любопытству… да и она бы не стала ласкать их так осторожно, с интересом, всё более увлекаясь. Это хотелось делать лишь для Рейстлина. Только с ним она могла, распалившись, коснуться наконец его члена рукой — довести любимого до разрядки, позволив себе забыть, почему умеет делать это так хорошо. С каждой новой попыткой такие касания давались легче, а какое удовольствие получала Крисания, всматриваясь в полное наслаждения лицо Рейстлина! «Именно поэтому я буду продолжать попытки», — размышляла она порой. …Да, они определённо делали успехи в делах постельных, поэтому Крисании очень хотелось хотя бы раз не уступать омеге своё место во время проникновения. Остаться. Но она не смогла. Сколько бы ни пыталась. И теперь, когда жар течки прошёл, лежала в объятиях Рейстлина и тихо плакала. Он, только-только отошедший от гона, утомлённый и сытый, явно не ожидал подобного. Гладил её по голове, повторял с явным беспокойством: — Ну что ты… Ну не может быть всего сразу… Я ведь тоже… — Ты уходишь вслед за мной. Ты сам так говорил, — всхлипнула Крисания, поёжившись. Внезапно стало так холодно, хотя она и прижималась к разгорячённому, ещё не одетому Рейстлину. Заметив её движение, он лениво взмахнул рукой, и одеяло подползло к Крисании, накрыло её. Увидев этот манёвр, она усмехнулась сквозь слёзы: — Совсем не можешь без магии? Он пожал плечами: — А зачем? — потом, видимо, не удержавшись шепнул ей на ухо. — Без магии я предпочитаю делать только одно дело. Он явно специально сказал это низким, преувеличенно томным голосом. Крисания не выдержала — рассмеялась в голос, потом заворчала: — Ну чего ты смешишь меня, я… Рейстлин осторожно вытер её слёзы пальцами: — Хотела утопить нас в своих слезах? — потом продолжил серьёзнее. — Крисания… не пытайся взять на себя всё… То есть… Он хмыкнул, свободной рукой разлохматил свои и без того лежавшие в беспорядке волосы. Признался: — Сложно сейчас подбирать слова. И эта наша извечная тема… Но просто… давай не будем торопиться. Крисания грустно вздохнула. Перебирая свои воспоминания о прошлом — не слишком мрачные, а те, что касались предчувствия расцвета, её страхов из-за того, что она окажется омегой, — она думала порой: «А если бы родители не научили меня стыдиться моей природы… может, я расцвела бы раньше? И… вдруг они подобрали бы мне альфу… Рейстлина? Это мог быть он? Я была бы для него правильной омегой, и со мной никогда не случилось бы того кошмара?» Она знала — всё это пустые мечты. Но так хотелось быть для него правильной… Крисания уже как-то пыталась изложить Рейстлину свои сомнения, и сейчас, когда она попробовала сделать это вновь, когда сказала избитое «правильная», он поморщился, поцеловал её в лоб, в щёки… Кажется, усталость и та нежность, которую он испытывал к ней, сорвали с его губ ласковые, искренние слова: — Ты самое правильное, что у меня есть, Крисания. Понимаешь? Сказал и тут же отвёл взгляд, хотя она знала, что его проклятье ещё не набрало полную силу, что в остатках дурмана, вызванного гоном, Рейстлин мог смотреть на неё и дольше. Но он... смутился своей откровенности? Крисания поцеловала его в шею — в то место, где на её теле цвела метка Рейстлина. Теперь — по её воле. Спросила чуть погодя: — Неужели… ты никогда не думал о том, что было бы, встреться мы… до всего? Лицо Рейстлина омрачилось: — Почему же. Думал. Ты не взглянула бы на меня. Твои родители не пустили бы меня на порог. Так бы всё было. Затем он сказал напряжённо: — Давай спать, милая. Рейстлин подтянул к себе — уже без магии — одну из подушек, улёгся поудобнее на одеялах. Крисания свернулась у него под боком и, уже засыпая, сказала нежно то, что вертелось на языке: — Я бы заметила тебя. Сбежала бы к тебе, если бы… не пускали. Слышишь? Невесёлый смех разрезал тишину комнаты, напоенную их смешанными запахами: — Какая же ты мечтательница.

II

Крисания не хотела думать об Армане, но от этих горьких, полных ужаса мыслей нельзя было скрыться. Мучительные воспоминания, уже пережитые однажды, внезапно возвращались вновь, требовали внимания. Так случалось несколько раз и вот сегодня днём — снова. «С утра Крисания чувствовала себя легко, даже уверенно — на занятии по зельеварению всё получалось. Маджере сдержанно хвалил её, но смотрел с теплотой, с нежностью... Крисания казалась себе сильной, на всё способной. Её охватило игривое настроение. Она заглянула в котёл с зельем, над которым Рейстлин работал параллельно с её уроком, понюхала: — Успокоительный отвар? Но ромашку ещё не добавил. Рейстлин кивнул на свежие стебли, завёрнутые в ткань и лежавшие на столе. — О, вот где твой важный ингредиент, — улыбнулась Крисания и, расшалившись, сделала то, чего раньше себе не позволяла — схватила свёрток и бросилась от Рейстлина к двери. Она следила за ним краем глаза — не рассердился ли он, но почти не испытывала тревоги. Чувствовала: он поддержит игру. Так и вышло. Маджере нарочно возвёл глаза к потолку: мол, что за ребячество, а затем быстро пересёк кабинет, прижал Крисанию к стене. — Какая непослушная у меня ученица, — выдохнул Рейстлин ей в шею, пустив по телу Крисании сладкую дрожь. Желая продолжить игру, она подняла свёрток над головой — и неважно, что Рейстлин выше, это ведь всё не всерьез… Он рассмеялся манёвру Крисании, а потом легко перехватил оба её тонких запястья одной рукой, стремясь полностью лишить её подвижности, забрать свёрток. …холод охватил Крисанию, сердце болезненно сжалось в груди. Она отчаянно замотала головой, прогоняя мрачный образ: Арман, точно так же сжимающий её запястья над головой… его мрачная усмешка… его… — Крисания! Крисания! — Рейстлин уже разжал ладонь, отступил и теперь смотрел на неё испуганно. — Я… — пробормотала она, вмиг чувствуя вину за то, что втянула его в игру, которую не осилила. — Прости, я… Крисания затрясла головой, преодолевая сковавший её лёд, сама шагнула в объятия Рейстлина — кажется, прошлась по многострадальным рассыпавшимся по полу ромашкам. Он прижал девушку к себе крепко, положил ладонь ей на голову, точно пытался защитить. — Это он? — тихо спросил Маджере после долгого многозначительного молчания. — Да». Теперь сгустился вечер, Крисания сидела на скамье в саду рядом с Рейстлином и понимала, что он тоже думает об утреннем инциденте. Он выглядел таким мрачным: брови сведены к переносице, губы сжаты в прямую линию, руки сцеплены в замок… Крисании захотелось ещё раз извиниться перед ним — если бы не её реакция, то развязка сцены могла бы быть совсем иной: игривой, сладкой… «Я вечно всё порчу». Но, видимо, Рейстлин уловил направление мыслей Крисании, потому что внезапно сжал её руку в своей: — Не надо. — Но я… Рейстлин осторожно приложил к её губам указательный палец: — Ты не должна извиняться за это. Иначе… — его губы искривила горькая усмешка. — Я тоже начну. И мы… утонем. Крисания вздохнула, приникла головой к плечу Рейстлина. Он убрал палец от её губ. — Я давно хочу спросить… — сказал маг, помолчав. Ветер трепал его длинные серебристые волосы, закатное солнце придавало золотой коже багряный оттенок… Рейстлин мог бы выглядеть пугающе, но Крисания чувствовала лишь восхищение его необычной красотой. «И таким надо будет тоже его нарисовать когда-нибудь… Поймать бы ещё подобное освещение! Сложно». Мысли о рисовании отвлекли, позволили поверить, что они самая обычная пара, сидящая на скамейке в саду. — Ты… думала о мести? Вопрос Рейстлина разбил тишину, заставил Крисанию вздрогнуть. Он заметил, что взволновал её, сказал поспешно: — Я не говорю, что ты обязана мстить… Или что ты должна решить его судьбу немедленно… Просто, — в его голосе зазвенел металл. — Знай, Крисания, если ты захочешь мести, я сделаю это. Я постоянно слежу за ним, я устрою любую расправу, которую ты выберешь. Понимаешь? Это было жуткое обещание, но Крисанию охватило тепло: Рейстлин защищает её, Рейстлин готов мстить за неё. И она ответила искренне: — Я понимаю, милый. Но мне и правда нужно время… чтобы понять всё. Рейстлин кивнул, поднёс её руку к своему лицу, с удовольствием понюхал её запястье, а затем — поцеловал, точно дал безмолвный обет. Крисания прикрыла глаза, растворяясь в этом моменте. …В ту ночь она долго не могла уснуть. Лежала рядом с Рейстлином — спина к спине, — слушала его глубокое, мерное дыхание и думала о своей семье. О матери, которая так много требовала от себя и других. Об отце, привыкшем идти на поводу у жены, лишь изредка решавшемся на бунт. О дедушке… Да, о дедушке было особенно сложно вспоминать, потому что, кажется, именно он любил Крисанию больше всех. «Его сердце разорвалось бы от боли, если бы он узнал… Надеюсь, его душа унеслась далеко от нашего мира и осталась в неведении». Крисания тяжело вздохнула, попыталась закрыться от холодного, жестокого голоса: «О, я вижу, внучка так привязана к своему славному, доброму дедушке! Конечно, он всегда предпочитал своего слабого сына-бету и его отродье, оказавшееся омегой». «Идеальный альфа… таким ты его считаешь?! Идеальных альф нет, дурочка моя. Мы все хотим одного… И он был ничем не лучше». «Твоя бабка принадлежала ему слишком мало, умерла через пять лет после свадьбы… Он всегда ненавидел меня за то, что я забрал её». Крисания помотала головой, гоня прочь голос Армана, но мысли о нём не желали отпускать, мучили. Она вновь и вновь видела его. Тот момент в коридоре. «Он обещал отвезти меня в обитель! И как я могла ему поверить?!» Перед Крисанией вдруг предстала её собственная ледяная и безжизненная рука, сжимавшая лист с маршрутом. Тот момент, когда одеревеневшие пальцы разжались и дядя жадно схватил инструкцию… Крисания вся обмерла, застыла, осознав, что до сих пор думала лишь о своих страданиях, что не понимала, какое ужасное предательство совершила. Тихий болезненный вскрик сорвался с её губ. Крисания поспешно зажала себе рот ладонью, чтобы не разбудить Рейстлина. Но было поздно — он спал чутко, и как они оба заметили, особенно остро реагировал на голос Крисании. Маджере тут же сел на одеялах — полусонный, растрёпанный, но уже осветивший пространство комнаты магическим огнём: пламя заплясало на кончиках пальцев его правой руки, готовое защищать, жечь, уничтожать. Взгляд Рейстлина метнулся к Крисании, которая успела приподняться, сесть, как и он. — Ты… — начал Маджере. — Всё хорошо, — заверила она быстро. — Просто… воспоминания. Рейстлин нахмурился, потушил пламя силой мысли, а затем осторожно обнял Крисанию за плечи: — Что за воспоминания? Я думал… Крисания поняла: он говорил о том, что его запах, его тепло прогоняли кошмары. Она кивнула: — Это… это не кошмар. Просто… я вдруг поняла… «Об омегах, которых так оберегали твои никчёмные родители, я позаботился. Можешь не сомневаться». Проклятый голос ударил в сердце, заставил Крисанию вздрогнуть. Она пробормотала потерянно: — Как… как я могла… «Я думала только о себе, о собственных страданиях… А сама обрекла стольких девушек на муки… Предала их. Предала маму. Я мечтала стать их защитницей, охранять обитель, а потом…» Крисания прикусила губу, поражённая ужасом содеянного. Рейстлин, с которого сошёл весь сон, сказал тихо: — Объясни мне. И прижимаясь к Рейстлину, отдаваясь успокоительному теплу его рук и сосредоточенному вниманию, написанному на его лице, Крисания рассказала подробно то, о чём раньше упоминала лишь вскользь — об обители для омег, которую поддерживали родители, о первом визите Армана, о его обещании позаботиться о ней и о листе с маршрутом… — Я… я отдала ему этот лист, привела его к ним! Я должна узнать… Рейстлин тяжело вздохнул, произнёс тихо: — Ты уже не поможешь им. Крисания вздрогнула, осознавая, что он знает об обители больше, чем ей казалось. — Рейстлин… Он обнял её нежнее, сказал, поглаживая по голове: — То было громкое дело. Целая обитель омег, поклонявшихся забытой богине. Говорят, там… — он вдруг осёкся, и Крисания поняла, что случилось нечто ужасное. — Ты в любом случае не виновата. Если бы ты не отдала лист, этот… изверг… забрал бы его у тебя. — Но я… я должна была понять… Ещё один тяжёлый вздох Рейстлина. Ласковая, но исполненная силы ладонь — на её голове. — Ты была юной запуганной девушкой, только что потерявшей родителей. И… насколько я понял, родители или дед никогда не объяснили тебе, чем именно плох этот… Кажется, сама мысль об Армане, о том, что он сотворил с Крисанией, переполняла Рейстлина злобой. Она тоже хотела бы вот так рассердиться — отдаться ярости, а не тоске. Не чувствовать себя жалкой, испорченной, грязной, а ощутить гнев, даже ненависть. Когда-то давно мама просила её ко всем относиться с добротой, твердила: «Белая богиня-омега есть воплощённый свет. К этому нам всем нужно стремиться. Тогда… тогда и жизнь омег станет проще». Сейчас, вспоминая слова матери, Крисания слышала эту фразу иначе: «Тогда и жизнь таких слабых, презренных созданий, как омеги, станет проще». Мама была бетой и могла позволить себе подобную снисходительность. Но Крисания не хотела жалости. Сейчас в объятиях Рейстлина — её мужчины, её альфы, её мага — она ощущала в себе зов той тьмы, что уже приходила к ней однажды: когда она выбрала наказание для Эдена. Теперь же право Крисании на мрак, на отмщение было ещё более сильным, властным. «Я подвела их всех. Я оказалась слишком глупой и слабой… но я хочу быть другой». Эта мысль не пришла к ней в столь чёткой, ясной форме — нет, она витала рядом с Крисанией как что-то смутное, но необходимое. И властный шёпот — «Не забывай про астры» — направлял Крисанию, разжигал в её сердце то, в чём она так нуждалась сейчас. Крисания подняла голову с груди Рейстлина, поцеловала его в основание шеи, вдыхая любимый запах. Гроза. Пепел. Корица. Её опора. Её щит. Её проводник к чему-то большему. — Рейстлин, — попросила она твёрдо. — Расскажи мне обо всём произошедшем в обители. И… я хочу отправиться туда. Посмотреть… на то, что осталось. Рейстлин слегка отстранился, чтобы лучше видеть лицо Крисании. Бросил на неё несколько задумчивых, пристальных взглядов. Он точно спрашивал: «Ты действительно хочешь этого? Разве ты готова?». Крисания ожидала, что он начнёт отговаривать её, что попытается защитить от правды. И Маджере, кажется, хотел так поступить — лицо его было напряжённым, точно застывшим под властью сложной думы, тяжёлых эмоций. Омега, молчавшая в последнее время, вдруг подала голос, шепнула Крисании: «Альфа заботится о нас и не позволит так рисковать. Ты должна забыть о своём безумном любопытстве. Да и о мести. Это нам не к лицу». Крисания прикрыла глаза, пытаясь прогнать голос омеги. Голос слабости и страха. — Не слушай её, — вдруг сказал Рейстлин, точно расколдовавшийся, оживший. Он погладил Крисанию по щеке, произнёс мягко: — Альфа тоже надрывается. Говорит, что нельзя так рисковать омегой. Но ты… моя Крисания, и если ты хочешь, то я расскажу тебе всё — когда попросишь, сейчас или уже утром. А потом мы отправимся туда, где располагалась обитель. Рейстлин говорил тихо, с едва заметным усилием, точно и самого себя уговаривал, что нужно поступить именно так. Крисания оценила и его понимание, и эту самоотверженную готовность помочь ей вопреки всему. — Спасибо, — кивнула она. — Расскажи сейчас. Всё равно я не смогу уснуть, пока не узнаю. Он, кажется, предпочёл бы вернуться к этому разговору утром, но сдержанно кивнул и начал рассказ.

***

Вывороченные из земли камни и несколько поломанных, сильно прогнивших досок, когда-то явно опалённых огнём, — вот всё, что осталось от обители. Раньше это место было тихим уголком, домом спокойствия и созидательного труда для омег, но сейчас оно превратилось в заросший травой пустырь. «После того как альфы уничтожили обитель и забрали омег, жители окрестных деревень наверняка расхватали всё, что осталось — утварь, даже сами камни и доски», — размышлял Рейстлин, обводя взглядом эту осквернённую могилу чужих надежд и мечтаний. Крисания, неестественно выпрямив спину, прошла вперёд, опустилась на колени у камней, стала проводить по ним пальцами, не обращая внимания на налипшую грязь. Инстинкт велел Рейстлину идти за ней, проследить, чтобы ничего не случилось. Именно поэтому Маджере, стиснув ладони в кулаки, остался на месте. «Пусть сама… ей нужно время». Терпение — вот чему Крисания постоянно учила его. А ещё — уважению и доверию. Сложные науки. Рейстлин смотрел на хрупкую фигуру девушки, склонённую над развалинами места, созданного её матерью — пусть мотивы княгини были сложны и запутаны, однако она заботилась об омегах. «Если бы ещё собственную дочь смогла уберечь!» Злость на родителей Крисании, невольно внушивших ей, что быть омегой стыдно и отвратительно, была приглушённой, тихой. В сотни раз сильнее горела во всём теле Рейстлина ярость на этого извращенца, мучителя, того, кто вовсе не мог называться человеком. А ведь Рейстлин слышал о нём раньше, хоть и не знал имени… Слухи о найденной в лесу обители омег тогда принёс Даламар — эльф-бета кривился, давая понять, что забавы альф ему отвратительны. «— Говорят, там жили где-то тридцать омег… Этот открыватель… забыл его имя — да и неважно… В общем он донёс королю о том укрытии, и его величество отправился туда лично со своими самыми близкими друзьями-альфами. Они надеялись на охоту, но вышло скорее… ну вы понимаете, шалафи. Рейстлин нетерпеливо качнул головой: — Понимаю. Ну, всё — хватит обсуждать сплетни, а то отправлю тебя к деревенским кумушкам. Как ты помнишь, нам надо усовершенствовать то новое заклинание для мгновенного вызова предметов. Поведай свои идеи, ученик». Да, тогда Рейстлин отмахнулся от слов Даламара — Маджере принимал подавитель и считал себя выше дел, касающихся альф и омег. И в целом… упомянутое Даламаром было воплощением грязи, Рейстлин не собирался пачкаться. Но когда он стал узнавать о прошлом Крисании, когда услышал пару раз об обители, то горькое понимание накрыло его… Пришлось изучить вопрос подробнее — на всякий случай. Не желая описывать Крисании отвратительные и страшные подробности — зачем? В её собственном прошлом хватало мрака и боли, — Рейстлин прошедшей ночью попытался изложить всё сухо, без эмоций. «Альфы во главе с королём напали днём. Это не было запланированной атакой. Они явно действовали спонтанно: получили известие о существовании обители и тут же отправились туда. Среди них был один маг — не слишком сильный, но способный перенести всех в нужное место. В тот момент в обители жили двадцать девять омег, среди которых четыре считались главными жрицами. Я так понимаю, они были не только духовными проводниками для остальных, но и наставницами, почти матерями… Эти четыре омеги уже перешагнули возраст сорока лет. Их не насиловали, но мучили иначе. Что касается их подопечных, то они… многих альфы забрали с собой. Тех, кому повезло меньше, использовали и убили прямо на месте». Рейстлин вспомнил, как в этом месте его рассказа Крисания вздрогнула, переспросила: «Меньше повезло?» И он понял тут же — по тому, как изменился её голос, как прекрасные серо-голубые глаза залило болью, — что сказал преступную глупость. Здесь не могло идти речи о большем и меньшем везении. Вообще о каком-либо везении. «Король тогда искал тех, кого можно было бы наказать со сокрытие омег, — продолжил Рейстлин, пожав Крисании руку в знак признания своей ошибки. — Он… ты должна знать, Крисания. Он казнил сестёр твоей матери — не поверил, что они не причастны. Думаю, просто не захотел разбираться… Твоих кузин он не тронул — некоторые из них уже замужем за влиятельными людьми, других спасли отцы. У тебя, кстати, есть и один кузен-альфа». Выслушав Рейстлина, Крисания долго молчала, потом прижалась к нему и горько, беззвучно заплакала. Маджере понимал: вопреки его словам о её невиновности она готова взять на себя всю ответственность, она изнывает от боли. Но в то же время… В то же время он ощущал и кое-что ещё: точно Крисания обдумывает нечто важное, точно в ней пробуждается сила, неизвестная ему, но властная. И сейчас, когда Рейстлин наблюдал за Крисанией, то снова чувствовал этот её внутренний подъём — даже запах Крисании немного изменился, стал более ярким, но не тягуче-призывным, как в течку, а свежим, заполняющим пространство. Вдруг она повернулась к нему, поднялась с колен. Рейстлин быстро оказался рядом с ней, соединил их руки. — Знаешь, — мрачно сказала Крисания. — Я будто увидела всё, что произошло здесь… И потом… столько невинных женщин — омег, бет… Может, нам и правда нужно вспомнить об астрах. Крисания уже упоминала пару раз об астрах, но толком не объясняла, о чём говорит. Рейстлин нахмурился. Она продолжила: — Астры — это символ Тёмной богини-омеги. Таша объяснила мне… Мысль о проклятой старухе раздражала Рейстлина — он не сомневался в том, что она виновата в смерти его матери. Да и её навязчивая «помощь» Крисании… когда он услышал, что Крисания дала Таше выпить своей крови, то вышел из себя — это было полным безумием! Рейстлин собирался найти Ташу при первой же возможности, и его ужасно раздражало то, с каким пиететом Крисания произносила имя ведуньи. — Ну не злись, — попросила Крисания, заметив его реакцию. Положила ладонь на грудь Рейстлина. — Ты ведь не знаешь точно, виновна она или нет… — Не смей защищать её, — тут же огрызнулся Рейстлин. Но ссориться с Крисанией не хотелось — тем более в такой момент. Он поймал руку Крисании, которую она попыталась отдёрнуть, огладил, почти попросил: — Расскажи об астрах. Крисания вздохнула, сдалась под его взглядом, полным искреннего чувства к ней. — Ладно… Слушай, Астры — это то, о чём омеги забыли. Понимаешь? Наша сила. Наше право на ярость. И я… я сейчас сидела у камней, оставшихся от обители и всё думала… Думала, как мне… не исправить… Исправить невозможно, но сделать что-то. Знаешь… Она замолчала на секунду, сделала порывистый вдох, точно отчаянно нуждалась в воздухе. — Я хочу помогать омегам. Не потому что они… — Крисания застыла на этом безличном «они», с усилием поправила себя. — Не потому что мы жалкие, а потому что нас пытаются сделать такими. Я могла бы… создать другую обитель. И у меня есть мысли… я хочу сделать подавитель для тех, кому он нужен, попытаться… То были громкие, безумные планы. Особенно замысел насчёт подавителя — уж Рейстлину ли не знать. — Крисания, подавитель очень сложно создать, а уж тем более такой, который будет работать для всех омег. Это невозможно. Крисания отрезала решительно: — Ты думаешь так. Но я даже не пыталась. И у меня… у меня есть идея. Альфа заворчал что-то, Рейстлин просто усмехнулся. Глаза Крисании блестели от слёз, руки подрагивали, но он видел — она вся горит этой мыслью, новой целью. И он не хотел перечить ей, не желал, чтобы этот огонь погас. — Хорошо, — наконец сказал он. — Чем тебе помочь? Губы Крисании тут же смягчила нежная улыбка — она стала чуть более домашней, чуть более его. — Чтобы создать обитель для омег, мне понадобятся средства. Я… хочу стать наследницей дома Таринских — вместо… Армана, — она выговорила это имя с нажимом. Рейстлин заметил: — Справедливо. Но надеюсь, ты знаешь, что могла бы использовать моё золото — у меня его достаточно. — Я знаю. Однако я прошу тебя о другом. Прошу помочь мне получить то, что должно было стать моим, — она вдруг замялась, добавила смущённо. — Ну то есть… не совсем моим, конечно. Если бы всё было правильно, я бы стала женой альфы, и отец, получивший наследство, в итоге завещал бы моему мужу все деньги и владения Таринских — таков порядок. Слова «жена альфы» повисли между ними — колкие и холодные. Рейстлин и Крисания не возвращались к разговору о браке. Если бы Маджере ещё секунду назад спросили, что он думает о женитьбе на Крисании, он бы заявил: «Нам это ни к чему. Глупости». Но теперь… теперь, всего на секунду, он представил Крисанию женой какого-то альфы — добродетельной матерью семейства с округлившимся животом. И чужие руки, заботливо гладящие её изменившееся тело… Горечь залила рот. А Крисания между тем сказала: — Рейстлин, нам нужно встретиться с Арманом… он заслуживает наказания… И потом ты можешь представиться всем моим мужем, — она добавила поспешно. — Это будет притворством, так… чтобы не было вопросов. Не думаю, что с таким авторитетным альфой, как ты, станут спорить. Ты получишь наследство, а я смогу им распоряжаться. Хорошо? Пришлось кивнуть. Почему-то все нужные слова застряли в горле. Рейстлин сделал пару небольших шагов, обходя вокруг неё, размышляя. Крисания же, явно стремившаяся деловым тоном заглушить всю ту боль, которой полнилось её сердце, спросила: — И, Рейстлин… я же могу попросить тебя поставить защитные чары? Сделать что-то, чтобы то место, которое… мы создадим для омег… никто не нашёл? — Конечно. Можешь располагать мной, — сказал он, обнимая Крисанию со спины, смыкая руки на её тонкой талии. Маджере давно ждал этого разговора — о мести, о будущем. Он испытывал не только удивление, но и гордость, когда слушал Крисанию. Он действительно стремился помочь ей, хотя и считал, что она со временем разочаруется в идее создать подавитель для омег. «Но пусть попробует. Вреда не будет». — Я знаю, — вдруг нежно сказала Крисания и, поднеся его руку к губам, поцеловала. — Спросила на всякий случай… Но… ты мой… мой Рейстлин. И если бы не ты… Они замерли так, больше не говоря ни слова. И Рейстлин перенёс себя и Крисанию в башню, не разрывая объятий, уткнувшись носом в её шелковистые волосы. В его голове всё звучали и звучали её слова: «Ты мой Рейстлин». «Я — её! Не только она — моя. Но и я…» Альфа хотел спорить, но, кажется, выдохся, признал поражение. Альфа ничего не значил. Да и омега — тоже. Были только Рейстлин и Крисания. Сладкое чувство… Оно проходило по телу Рейстлина волнами, сплеталось с прагматичными рассуждениями, уже выстраивавшимися в привыкшем к постоянной работе разуме: «Убежище для омег — это хорошо. Но если… если Крисания хочет сделать что-то по-настоящему значимое, тут нужно действовать иначе. Я должен помочь ей… и не только так, как она просит. Король… я никогда не интересовался его делами, но он влияет на положение омег, а значит — я должен влиять на него, чтобы что-то изменить…» Крисания выскользнула из объятий Рейстлина, сказала, что ей нужно отойти на минутку и скрылась за дверью кабинета. Маджере кивнул, сосредоточенный на своих мыслях, просчитывающий варианты. Для исполнения той цели, которой хотела достичь Крисания, ему понадобится больше власти, больше силы… Но пока… «Я помогу ей отомстить. С этого всё и начнётся».