Глава двенадцатая. Прошлое и будущее

I

— Ты точно готова? — спросил Рейстлин, кинув на Крисанию внимательный, но быстрый взгляд. Крисания кивнула. Не стала напоминать ему, что он уже спрашивал — за завтраком. Да и прошлой ночью… Рейстлин, так ждавший момента, когда она решит отомстить, теперь явно боялся того, какое впечатление произведёт на Крисанию встреча с Арманом. Девушка даже предполагала, что он начнёт убеждать её отказаться от этого тягостного свидания, скажет: «Я могу сам разобраться с ним». Но, к радостному удивлению Крисании, Рейстлин ничего подобного не предлагал. Лишь иногда его лицо приобретало какое-то сложное, нечитаемое выражение, точно он заставлял самого себя молчать. Крисания была благодарна ему. А эти навязчивые, явно неосознаваемые самим Рейстлином, вопросы о готовности окутывали её теплом. Он заботился. По-настоящему — без попытки переменить её решение, настоять на своём. Рейстлин крепко сжал руку Крисании, нацеливаясь на перемещение в поместье Таринских, где находился Арман. «Я не знаю, готова ли я, — подумала Крисания, когда кабинет Рейстлина растворился, когда магия окружила их плотным золотистым потоком. — Как вообще можно быть к такому готовой? Но я должна. Я больше не хочу ждать». Магический поток схлынул, выполнив свою задачу, оставив их в точке назначения, и Крисания прикусила губу, чтобы не охнуть: всё вокруг было таким раняще-знакомым. Эти тяжёлые бордовые портьеры. Этот дубовый стол, занимавший большую часть комнаты. Этот потёртый ковёр, который постоянно забывали заменить. Воспоминания пронзили её… «Мама выбирает ткань для будущих портьер — перед ней разложены почти одинаковые бордовые образцы, но она твердит: всё дело в оттенках». «Отец и дед сидят за столом, поднимают тосты, улыбаются. Дед смеётся и подливает Крисании вино цвета спелой вишни: "Полезно для крови"». «Крисания играет с котёнком, подобранным пару дней назад на улице. Он такой милый — серый в белую полоску, жаль, одно ухо у него сильно подрано. Котёнок вонзается коготочками в ковёр. Крисания думает: "Мама заругает… Хотя ковёр такой старый — может, не заметит?"». Но сразу за этими светлыми отрывками пришли другие… «Безжалостная большая рука касается портьеры. "Будешь плохо себя вести, открою это окно, и пусть все любуются тем, как юная княжна стонет подо мной". «Перед Крисанией слишком много блюд — она никогда столько не съест. Вместе с ужасом и отвращением, вспыхивает безумная жажда свободы. Может, в этот раз… Может, удастся… Она вскакивает из-за стола, кидается к двери. Он ловит, конечно. Он сильнее, быстрее. Он — везде. Рычит ей в ухо: "Да как ты смела! Больше не выйдешь из своей комнаты, гадина"». «Ковёр трётся о щёку. Снова. Снова. Снова». — Крисания… Видимо, она пошатнулась, потому что Рейстлин крепко сжал её плечи, поддерживая. Она встретилась с ним взглядом, шепнула губами — наверняка побелевшими: — Ничего. А через секунду тишину прорезал густой низкий отвратительный голос: — Кто это? Только теперь Крисания поняла, что Арман сидел за столом — на том самом стуле с удобной большой спинкой, который когда-то занимал её отец. Очевидно, капитан перепил вина и уснул прямо тут. Крисания скользнула взглядом по кубку с тёмно-бордовой жидкостью, по большой тарелке… Еда на этом столе. От одного вида её затошнило. Но Крисания не хотела быть слабой сейчас. На днях она попросила Рейстлина зачаровать для неё сорванную астру так, чтобы цветок не увядал. И теперь тёмно-розовый бутон, сохранённый магией, нанизанный на тонкую цепочку, висел у неё на шее как талисман. «— А лилию не нужно заколдовать? — поинтересовался тогда Рейстлин без тени насмешки, рассматривая небольшой бутон астры, удобно расположившийся в ложбинке между ключиц Крисании. Девушка отрицательно покачала головой: лилия была впаяна в её сердце. Возможно, даже слишком прочно». Крисания сжала астру в ладони на секунду. «Нужно собраться. Нужно быть сильной». — Это я, дядя. Наследница дома Таринских пришла, чтобы забрать своё, — сказала она холодно. Пафосная формулировка случайно подвернулась. Крисания множество раз пыталась представить, что именно скажет Арману при встрече, но теперь все блестящие идеи испарились, и в памяти всплыли слова героя одного из прочитанных ею романов — того персонажа предали, и он спустя много лет встретился со своим главным врагом. «Моим врагом…» — О, ты… — удивлённо пробормотал Арман, склонившись вперёд, вглядываясь. Прошло слишком мало времени с их последней встречи, чтобы он успел серьёзно измениться: всё такой же мощный в плечах, излучающий силу и власть. Разве что в его бороде прибавилось седых волос, а лицо сейчас выглядело очень уж помятым. Но в остальном… Он был ожившим кошмаром Крисании. Тем, кто разорвал её тело и душу в клочки. Привычная волна страха поднялась в ней, омега заскулила от ужаса: «Что ты наделала? Зачем ты здесь?!». Однако Крисания заставила себя застыть на месте, она даже не разозлилась на омегу — ведь та по-настоящему родилась под влиянием этого альфы, этого монстра. «Омега вынесла всё за меня, приняла всю боль, всю грязь. Но теперь… теперь я защищу нас обеих… защищу себя». — У тебя есть шанс попросить прощения, — сказала Крисания с нажимом. — Я никогда не смогу простить тебя, но ты… если ты попытаешься… я хотя бы буду знать… Арман перебил её смешком, лениво отпил из бокала и затем сказал: — О чём ты, омега? Как ты вообще сюда попала? А главное — зачем? Убежала от торговца и захотела к дядюшке? Его губы, окрашенные вином, жутко искривились. Он был чудовищем. Крисания знала: Арман пока не мог видеть Рейстлина. Они с Маджере договорились — тот накинул на себя чары невидимости, давая ей возможность самой поговорить с мучителем. Но Крисания чувствовала по запаху Рейстлина — особенно яркому сейчас, — что он готов сорваться в любую секунду. Дядя принюхался — тоже учуял другого альфу. — Чем это так противно несёт? — спросил Арман, вставая из-за стола, слегка покачиваясь, но делая несколько шагов к Крисании. — Твой новый хозяин всю тебя пометил, что ли? Её мучитель был теперь совсем рядом — смотрел на метку. Крисания вглядывалась в Армана — диким казалось то, что он походил на её отца, на её деда. Не только цветом глаз или тяжёлым квадратным подбородком, но и чем-то неуловимым, точно скрытым в его жестоком лице, обезображенном грязной, лихой жизнью. Кривой нос и бугристый шрам на правой щеке не стёрли полностью фамильной общности. Дрожь прошла по телу Крисании. — Отойди, — сказала она, собирая все свои силы, рождённые из гнева и боли. — Повторяю, ты ещё можешь… Конечно, он её недослушал. Попробовал протянуть руку к метке на её шее, пробормотав: — Что это за странный цвет? Его разум, ещё погружённый в дурман вина, в тяжесть похмельного сна, не в силах был верно оценить обстановку. Может, инстинкты и подсказывали Арману, что запах другого альфы уж слишком сильный, явственный, что этот другой альфа явно где-то рядом… А, впрочем, неважно — Крисании не хотелось думать о состоянии Армана. Она ощутила тёмное торжество, когда Рейстлин перехватил руку Армана своей изящной безжалостной ладонью. Маджере скинул маскировку, брезгливо поморщился и отбросил противника на пол — со вспышкой магии, ведь главной его силой всегда было колдовство. — А ведь она дала тебе шанс, — мрачно сказал Рейстлин, а затем, не тратя больше слов на объяснения, связал Армана магическими путами. Тот начал дёргаться, кричать — он был поражён, возмущён, не понимал толком, что происходит. Но чары были сильными — удерживали Армана, никак не отзываясь на его безуспешные попытки вырваться. Он вкладывал в движения слишком много силы, утомляя сам себя. Крисания отвела взгляд, невольно вспомнив, как так же билась под ним, как умоляла о пощаде… — Значит, скрылась за спиной сильного альфы, — зло выплюнул Арман. — Хоть что-то умное сделала в своей жизни. Он взглянул на Рейстлина, который положил ладонь на плечо Крисании. — Только не пойму, зачем такому могущественному альфе эта пользованная… Слова Армана потонули в крике боли — заклинание, сорвавшееся с пальцев Рейстлина было мощным и жестоким. Затем маг вовсе лишил пленника способности говорить. Рейстлин посмотрел на Крисанию — обездвиженный, вынужденно замолкший Арман его больше не интересовал. По крайней мере — пока. — Ты в порядке? — в голосе мага теперь было столько тепла. Он вглядывался в Крисанию так, точно ничего не существовало важнее её состояния. А ведь эти стены слышали совсем иные слова, видели унижение Крисании, её отчаяние… И вот теперь! Теперь Рейстлин смотрит на неё, без слов говоря то, от чего сердце отогревается, лишается последних защитных покровов. Контраст с прошлым был слишком сильным. Крисания прикусила губу, чтобы не расплакаться, сказала тихо: — Я думала… думала это будет как-то иначе… Более… не знаю. Мрачно. Торжественно, — она пощёлкала пальцами, пытаясь подобрать верные слова, кинула косой взгляд на Армана, всё ещё продолжавшего беззвучно биться в своих путах. — Не то, — наконец призналась Крисания. — Не знаю, как описать. Просто в романах обычно подобные сцены происходят столь… величественно, а тут… — Он жалок, — вдруг тихо сказала она. — Он никогда ничего не поймёт. Рейстлин кивнул, между делом наложил на Армана какие-то чары, после которых тот замер, закрыл глаза и отключился — маг явно не хотел, чтобы мучитель Крисании их подслушивал. Затем Рейстлин спросил: — Ты хочешь его смерти? Смерть. Нечто необратимое. Вечное. «Он забрал жизни моих родителей — сам признавался в один из тех мрачных дней, что отправил им отравленное вино через какого-то знакомого, которого мой добрый отец считал своим другом. А может, тот мужчина и не знал, что вино отравлено… В сущности теперь уже нет разницы. Их не вернуть. А если бы это было возможно… чтобы они сказали обо мне? О Рейстлине? — Крисания не замечала, как ломает собственные пальцы, погрузившись в эти тяжёлые, много раз передуманные мысли. — Нет… сейчас не о том… Сколько бы я ни размышляла, сколько бы ни спрашивала себя…» — Нет. — Не хочешь, чтобы я пачкал себя? Или принуждал к этому Даламара? — поинтересовался Рейстлин таким тоном, точно они говорили о погоде. И явно намекал на их давний разговор об участи Эдена. Кстати, об Эдене… — У меня есть просьба, Рейстлин, — она заглянула в золотые глаза Маджере. — Ты можешь обернуть вспять чары, наложенные на Эдена? Я думаю… думаю, он достаточно страдал. Пусть теперь будет просто заключение без этого… надругательства. Рейстлин окинул её тяжёлым взглядом. Такое милосердие явно пришлось ему не по вкусу: — То есть ты каким-то образом измерила, сколько мучений он должен был вынести, чтобы искупить всё сделанное с тобой? — Он виноват не только предо мной, — заметила Крисания. Ей было неприятно то, что Рейстлин довольно прохладно относился к прочим жертвам. Маджере нетерпеливо повёл плечом: — И что? Из-за этого его муки надо прекратить? Странный аргумент, Крисания. — Нет, но… но когда я вспоминаю то, что видела… когда я думаю об этом теперь, то мне больно из-за того, как унизительно он выглядит… — она перевела дыхание, схватила Рейстлина за руку крепко, почти жестоко. — Разве не ужасно то, что ты для наказания сделал из него омегу в течке, Рейстлин? Разве я могу… Сложно было сформулировать эту мысль, давно терзавшую Крисанию, но будто ускользавшую. И всё же она попыталась, вытолкнула из самого сердца: — Разве я могу принять себя, если ты видишь в этом… в таком состоянии… унижение? Маджере вздрогнул, лицо его на мгновение обратилось ледяной маской, но затем точно треснуло — он отвернулся. Не сразу, но пробормотал глухо: — Я… я не думал, что ты так… — добавил, всё же переводя взгляд на Крисанию. — И ты… в тот период ты не выглядишь такой. Я… усилил его жажду, я ведь специально хотел помучить его… Крисания вздохнула. Устав стоять, она присела на один из стульев, указала Рейстлину кивком головы на второй: — Наверняка в наш первый период вместе я выглядела примерно так. Я же была под зельями, и ты говорил, что усилил моё возбуждение… Рейстлин помрачнел: — Мы договорились не вспоминать об этом. Крисания кивнула, затем накрыла его ладонь своей: — Да, и я… не вспоминаю. Но я прошу… прошу перемены наказания для Эдена. Ты сказал, что я могу решать, как и кому буду мстить. Тишина разлилась по комнате, в которую толком не пробивался свет. Рейстлин сказал ворчливо: — Ты замёрзла. Тут же потянул её к себе на колени, чтобы согреть. Крисания чувствовала: он делает это в первую очередь для себя, пытается вернуть самообладание. Вот как глубоко вдыхает её запах, размышляя. Крисанию умиляли подобные наблюдения — даже теперь, когда в паре метров от них лежал обездвиженный, погружённый в искусственный сон Арман. «А ведь я почти не думала о нём сейчас… Был только Рейстлин и наш разговор. Странно». — Я сделаю, как ты хочешь, — наконец сказал Маджере с явным недовольством. — Но я не согласен. Этот подлец Эден заслуживает мук. И… я хочу, чтобы ты выслушала моё предложение насчёт того. Рейстлин кивнул на Армана. Крисания положила голову на плечо своего мага — приготовилась слушать.

II

Хорошо, что Крисания не стала оспаривать его идею. Порцию милосердия для этого урода Армана Рейстлин бы не вынес. «— Так, ты хочешь, чтобы он без конца переживал свои худшие страхи? — уточнила Крисания, выслушав его. Небольшая, но приятная тяжесть её тела на коленях успокаивала Рейстлина, придавала сил. То, что она сказала об Эдене, о себе… Рейстлин не мог отмахнуться от её опасений и всё же считал, что Крисания надумывает, преувеличивает — как она могла сравнивать своё состояние в течку с тем, которое он вызвал у Эдена?! "В конце концов, и я в гон зверею… это ведь тоже унизительно! Но то, что происходит со мной и с нею… когда мы вместе… это… это другое. Точно может быть чем-то другим". Решив ещё позже вернуться к сложной теме, Рейстлин кивнул, подтверждая, что Крисания правильно поняла его предложение насчёт Армана. Уточнил: — Ты бы хотела заглянуть в его кошмары? С помощью магии это возможно. Ощущение, что его сила помогает Крисании, что он способен дать ей любую месть, приятно согревало. Кажется, альфа тоже был доволен — и ладно. Рейстлин не мог его за это винить. Крисания задумалась, провела пальцем по серебряным рунам, вышитым на плаще Рейстлина, точно рассчитывала, что эльфийские письмена подскажут ей ответ. Наконец она сказала: — Нет. Твоё наказание справедливо… Но я не хочу подсматривать. У меня будут другие дела. Сначала Рейстлин испытал разочарование: он хотел доставить ей это удовольствие, позволить сполна насладиться местью, увидеть ничтожество Армана. Позже, спустя несколько дней, когда они снова заговорили об участи мучителя (Рейстлин применил к Арману чары и был доволен собой), он вдруг увидел необычное выражение на лице Крисании. Между её бровей ещё жила морщинка боли и беспокойства, в уголках губ притаилась печальная, полная горечи улыбка, но в глазах блеснуло иное — точно огонёк свободы, которую она так желала обрести. И тогда Рейстлин, не задавая ей вопросов (да и как спросить о таком — он не знал), решил оставить всё, как она решила. Не напоминать. Не уточнять, уверена ли. Признаться — он гордился своей выдержкой. Странные в последнее время у него были поводы для гордости…» Сейчас, оставшись в одиночестве в своём кабинете (Крисания работала в лаборатории — попросила о временном уединении, чтобы подумать; Рейстлин посмеялся: мол, не ожидал, что его выживут из собственной лаборатории, но не стал настаивать), Маджере заглянул в магическое зеркало. Сначала посмотрел на томящегося в темнице, но уже освобождённого от прошлых чар Эдена, — а ведь этот отвратительный тип, определённо заслужил всех самых худших мук! — потом взглянул на Армана, лицо которого было искажено ужасом и страданием. Он плакал горько, шептал что-то… Рейстлин помнил, как, только наведя чары, услышал, сорвавшееся с губ этого ничтожества: «Мама… нет! Папа, я не виноват… честно!». При желании можно было догадаться, о чём говорил Арман, но Рейстлин не собирался в это вникать. Он ненавидел Армана. «В тот день Крисания провела Рейстлина по поместью, в котором выросла, но губ её редко касалась тёплая улыбка. Она силилась рассказать обо всём хорошем, что хранили эти стены, но Маджере видел: каждое воспоминание запятнано, искажено уродом, который теперь лежал связанный в гостиной. "Если бы я только мог спасти её тогда… Если бы это было возможно!" Разум, привыкший за долгие годы решать задачи при помощи магии, тут же подкинул идею: перемещение во времени, изменение их общей судьбы путём чар, но Рейстлин мотнул головой, выбрасывая эту мысль прочь. Крисания бы вряд ли одобрила такое решение. Она хочет, чтобы он строил будущее с ней, а не возвращался в прошлое». Рейстлин почесал внезапно зазудевший нос. И что она делает в лаборатории одна? Точнее — цель очевидна: Крисания вся поглощена идеей о создании подавителя для омег. Но каков её план? В последние недели Крисания читала всю возможную литературу о подавителях, задавала Маджере множество вопросов, заручившись разрешением, просматривала его прежние записи, экспериментировала с составами… «— На ком собираешься испытывать подавители? — спросил Рейстлин, наблюдая, как она, погрузившись в его записи, пожёвывает губу. — Только не говори, что на себе. Не позволю. Он сказал последнее слово веско, однозначно, чтобы не считала, будто он может передумать. Всему были границы. Крисания оторвала взгляд от его записей. Посмотрела на него, явно приготовившись спорить. Но Рейстлин был неумолим, безмолвно отвечал ей: "Нет. Рисковать своим здоровьем ты не станешь. Если хоть немного понимаешь, что я испытываю к тебе, то даже не заговоришь об этом"». Видимо, она всё же понимала, потому что со вздохом сказала: — Не люблю этот твой тон. Но… ладно. Может, кто-нибудь из служанок решится… Или уже потом, когда девушки будут приходить в обитель, то некоторые согласятся мне помочь. Я… объясню им риски. Затем добавила: — Но это будет нечестно, Рейстлин. Ты сам говорил, что неправильный подавитель может стать ядом для омеги. Если я попрошу их травить себя, то как я сама смогу остаться в стороне? Ну кто бы сомневался: такая совестливая! — От крохотных доз вреда не будет. И можно потом давать им хорошие восстанавливающие, — он произнёс достаточно мягко. — Я в любом случае проверю твой подавитель на степень вероятной токсичности для живого организма. И в целом… постараюсь помочь снизить риски. Она кивнула, хотя, кажется, была не особо довольна». Зато Крисанию обрадовало то, что всё имущество рода Таринских перешло в её руки. Рейстлин принёс ей это известие накануне — явился во дворец, связался с одним знакомым вельможей и сообщил ему о скоропостижной смерти капитана Армана Таринского, а также о своём браке с племянницей капитана, которая ранее считалась погибшей. Вельможа-бета был шокирован, даже заикаться начал: «Как… как это она жива, а он… мёртв?!». Но под выразительным взглядом Рейстлина дело решилось очень быстро. «— Полезно иметь репутацию самого могущественного мага нашего времени, — заметил Рейстлин Крисании не без доли хвастовства, когда вернулся из дворца с хорошими новостями: по документу — все средства и владения Таринских принадлежали теперь Рейстлину, фактически же он передавал их Крисании. Крисания не улыбнулась в ответ на его шутку, хотя и поблагодарила. Обняла Рейстлина, нежно погладила его по щеке, словно говорила: я понимаю, какую страшную цену ты заплатил за своё могущество. Определённо — она была слишком умной и чуткой. Определённо, когда он сказал тому вельможе, что Крисания — его жена, то не почувствовал привычного сопротивления этой мысли». Рейстлин нахмурился, разрушая поток воспоминаний. Жена, не жена — какая разница. Только сентиментальные глупцы вроде его братца женятся на омегах! «Если она для тебя лишь омега, то ты… жалок, Рейст». Ну вот — теперь ещё и голос Карамона в голове. Как раздражает! Чтобы отвлечься да и ради контроля над запущенным процессом, Рейстлин снова провёл ладонью над магическим зеркалом и увидел короля Араса Восьмого — тот был немногим старше Рейстлина. Низкий, отъевшийся альфа с жидкой рыжевато-седой бородой и злыми тёмными глазами. Прямо сейчас король пил вино в обществе двух своих приближённых — министров внутренних и внешних дел. Они тоже интересовали Рейстлина, хотя над ними он ещё не успел поколдовать — в тот раз, когда посещал дворец, министров там не было. А вот король изволил возлежать в своих покоях — послать к нему сгусток тёмной магии, которому предстояло внедриться в голову правителя и медленно, неумолимо разрастись в его разуме, всё больше подчиняя короля воле Маджере… да, сделать это было легко. Теперь Рейстлин проверял результат: сквозь блестящую, будто намасленную кожу, прослойку жира, мышц и костей черепа он видел небольшую чёрную пульсирующую точку. Маджере довольно ухмыльнулся: вживление прошло идеально. «Через год-два он станет моей послушной марионеткой — да и его министры тоже. Выйдет интереснейшая кукольная пьеса, посвящённая борьбе за права омег. Чего только ни сделаешь ради… своей женщины». Рейстлин хмыкнул: он с трудом представлял мир, в котором все альфы, беты и омеги будут на равных. Хватит ли власти короля, подчинённой его воле, чтобы создать подобное общество, о котором явно грезит Крисания? Или нужно менять саму ткань мироздания для такой амбициозной задачи, ведь альф в их агрессии направляют полученные от рождения инстинкты, а в омегах столь естественно желание подчиняться… Крисания, конечно, твердила об астрах, но у Рейстлина мысль о том, что все омеги могут принять подобные идеалы — независимость, внутренняя сила, право на отказ, на ярость — вызывала сомнения. Крисания — особенная. Тика, кажется, — тоже отчасти. Но в массе своей омеги остаются омегами… Разве нет? Он отложил магическое зеркало. Другим, куда более насущным вопросом, для него было стремление найти новый источник силы: контроль над разумом человека — сложная задача, а уж если брать в оборот сразу нескольких людей… «Тут не обойдётся без ещё одного Мрачного озера, — подумал Рейстлин с горечью. — Если только…» Маджере спрятал в своей сокровищнице идей ту мысль, которая уже несколько раз приходила к нему. «Мне точно нужно отыскать эту проклятую Ташу — есть ощущение, что она — ключ».

***

Когда Рейстлин зашёл в лабораторию, Крисания подняла голову от котла и слегка улыбнулась: — Как ты там? — Всё хорошо. Он изложил ей свой план относительно влияния на короля и министров в общих чертах — не стал посвящать в детали относительно возможной цены такого контроля и необходимости поиска мощного источника сил. У Крисании хватало своих забот: кроме сомнительной — по мнению Рейстлина — работы по созданию подавителя, она горела идеей о строительстве нового убежища для омег. Маджере как раз обещал подыскать ей место. Но это всё могло подождать. Он устал и хотел… спать. И её. — Ты так хороша, когда усердно работаешь, — заметил Рейстлин, подходя к Крисании со спины, касаясь губами метки на её шее. Она вздрогнула: — Рейстлин, я… Маджере отвлёкся от шеи Крисании, на которой выписывал узоры языком, пока его руки оглаживали её тело через ткань, прижимали к себе… Взглянул в котёл повнимательнее, принюхался: — Ты соединила толчённое перо феникса с чем-то цветочным… Лилия и астра? Кхм, кажется, я понял твою идею. Но цветы и перо феникса — это крайне редкое и опасное сочетание, милая. Его порой используют для изготовления действенных ядов. Крисания вздрогнула, повернулась к нему: — Но в книгах не было ничего об этом! — Ты могла бы спросить у своего учителя, — заметил Рейстлин полусерьёзно-полушутя. Он притянул Крисанию к себе, шепнул ей на ухо. — Мы столько сделали за прошедшие недели, постоянно просто засыпали рядом… а сейчас… ты так пахнешь. Эта свежая мята, соль моря и лёгкая сладость яблока… Дней через десять, да? — Да, — Крисания, больше не отвлекаясь на не получившееся зелье, с явным намерением потёрлась о Рейстлина, её губы сложились в обольстительную улыбку. — Хочу поласкать тебя. — Не могу отказать тебе в этом, — усмехнулся Рейстлин. Он соскучился по её нежности и страсти, по ласковым прикосновением её пальцев и губ. Скоро — в течку — он будет входить в неё снова и снова, но неизвестно, останется ли Крисания с ним в пиковый момент или снова уйдёт… Зато сейчас они могут трогать друг друга, как угодно, не задаваясь сложными вопросами — в этом была особенная, манящая свобода. Обняв Крисанию, скользнув ладонью ниже спины, сжав в руке её соблазнительную ягодицу, Рейстлин перенёс себя и девушку в их «гнездо». Раздев друг друга, они приступили к горячему танцу из поцелуев, ласк, поглаживаний… Рейстлин и не заметил, как Крисания оказалась сверху: снова и снова вбирала губами его сосок, проводила по нему языком, а затем задевала зубами. Возбуждение было таким сильным, властным. — Милая… если ты не перестанешь, я… дай мне передышку. Я хочу, чтобы тебе тоже было… Слова прерывались, всё прочее исчезало. Были только он и она. Крисания отпустила его сосок, взяла руку Рейстлина и направила себе между ног — он не сдержал хищного, довольного рычания, ощутив влагу. Она текла для него сейчас. Не в свой период. Безумная, рождённая требовательным возбуждением, страстным желанием мысль пришла к Рейстлину. Он никогда не слышал о подобном. Не видел таких картинок. Однако… — Может… ты… сядешь на меня? — выдохнул Рейстлин, поглаживая грудь Крисании, уже представляя, как это будет, когда она окажется на нём в самом полном смысле. «Что?! — закричал альфа, словно разбуженный дерзким предложением. — Ты предлагаешь омеге оседлать себя? Принять тебя так?! Это… это унизительно!» Крисания тоже смотрела на него с удивлением: — О чём ты? Она провела рукой по его члену, послав огоньки удовольствия по всему телу. И снова. Снова. Если она ускорит темп, если продолжит так, то… они не смогут попробовать. Узнать. Жажда эксперимента не менее сильная, чем желание разрядки, охватила Рейстлина. Это нарушало всю иерархию, переворачивало с ног на голову известный им мир, но ужасно манило. В конце концов, в некотором смысле они оба были неправильными. «И, может, так у неё получится?» — Попробуй сесть на меня, милая. И… ввести мой член в себя. Ну то есть… если ты не хочешь, если боишься, то не надо, но… Брови Крисании несколько комично подскочили вверх, разрушая напряжение момента. — Ты… ты хочешь? Разве так… можно? Она была в полном замешательстве, но это придало Рейстлину сил. Успокоило. Если у них получится, то такой опыт будет принадлежать только им. Ничто из прошлого Крисании не помешает ей наслаждаться близостью с ним. По крайней мере, он очень на это надеялся. — Нам можно, — улыбнулся Рейстлин, сжимая свободную руку Крисании и добавил уже не так уверенно. — Я никогда не пробовал… это. Я просто… просто в голову пришло. Понимаешь? Кажется, его искренность тронула Крисанию, убедила попробовать. Она поцеловала плоский живот Рейстлина, словно искала сил у его тела. Затем осторожно села на его бёдра и попыталась сделать то, о чём он просил. Рейстлин помогал ей, как мог. С первого раза не получилось — происходящее ощущалось нелепым и странным. — Если тебе плохо, то не надо, — сказал Рейстлин поспешно. Крисания отрицательно покачала головой: — Не переживай. А потом… потом она действительно оказалась сверху, ахнула удивлённо, и Рейстлин ощутил её жар, её влажность. Не дожидаясь его указания, Крисания осторожно сделала движение бёдрами. Затем ещё одно и ещё. Сказала: — Ведь и правда… я могу. И Рейстлин улыбнулся: он смог, он дал это им обоим. Он ласкал её грудь пальцами, помогал ей тазом, внимательно вглядываясь в лицо Крисании, которое становилось всё более прекрасным — как она хватала воздух губами, как расширялись её сияющие восторгом глаза! ...Излившись в неё, он перевернул их обоих на бок, и ещё некоторое время они оставались соединёнными самым откровенным, первобытным способом. — Какой же ты умный, — улыбнулась Крисания, поглаживая Рейстлина по волосам. И это была лучшая похвала, которую он когда-либо слышал.

III

Течка почему-то не наступала, хотя, по подсчётам Крисании и Рейстлина, должна была прийти ещё недели две назад. — Ты слишком утомляешь себя, — несколько раз повторял Рейстлин, когда они заговаривали об этом. — Волнуешься постоянно. Крисания лишь пожимала плечами. К сожалению Рейстлин, оказался прав: создание подавителя было сложной задачей. Пока у неё не выходили даже те образцы, которые можно было бы оставить настаиваться и впоследствии дать добровольцам для употребления. Она не сомневалась в том, что ключевым ингредиентом должно стать сочетание лилии и астры, но к какой именно смеси их добавлять, в какой пропорции? Эти вопросы пока не подчинялись ей. К тому же хватало забот о новой обители — с помощью магии Рейстлин расчистил поляну в лесной глуши, обезопасил её всеми возможными чарами и возвёл большой двухэтажный дом с пространством для огорода. Теперь нужно было дать знать омегам, что их могут переправить в безопасное место… Крисания пока не понимала, как с ними связаться, как найти тех, кому требуется помощь. Единственное, что пришло в голову — и что одобрил Рейстлин — заручиться поддержкой Карамона и Тики с одной стороны, а с другой — Лу и прочих слуг. «— Это чудесная идея! — улыбнулась Тика, когда Крисания изложила ей свой план. — Омеги будут очень благодарны тебе. — И Рейстлину, — добавила Крисания. Тика серьёзно кивнула — Крисания толком не объяснила ей, что случилось тогда с Ташей и какова была реакция Рейстлина, просто заверила Тику, что всё в порядке. Но жена Карамона не стала приставать с расспросами, проявив приятную деликатность». Гномиха Лу тоже поддержала идею с энтузиазмом, сказала, что обязательно распространит информацию среди своих надёжных сородичей, а, может, и среди знакомых людей. Во всём этом Крисанию беспокоила одна деталь… «Рейстлин прочитал последнее заклинание, призванное выстроить обитель из материалов, закупленных на средства Крисании. Он обернулся к ней, явно желая сказать что-то хорошее. Этот двухэтажный дом был их творением, их общим делом... но вдруг Рейстлин пошатнулся. Крисания вздрогнула, поспешила подставить ему плечо, и он с недовольным видом принял помощь. А потом... согнулся как подкошенный, зашёлся кашлем — тяжёлым, изматывающим. — Рейстлин… — Ерунда, — бросил он. — Выпью восстанавливающее в башне». И хотя приступы пока не повторялись, Крисанию грызло мрачное предчувствие, ощущение, точно Рейстлин что-то утаивает от неё. «Он сказал, что обретёт контроль над королём и его приближёнными… но вдруг это потребует от него слишком много сил?» Погрузившись в свои мысли, Крисания не заметила, как нож, которым она работала, соскользнул — вместо корня синего имбиря она разрезала свой палец. — Оу! Рейстлин, который перебирал книги в шкафу, время от времени давая Крисании советы относительно разрабатываемого ею образца, тут же повернул голову к ней. Оценив ситуацию и почти мгновенно оказавшись рядом, произнёс: — Ну что же ты, — Рейстлин завладел её порезанным указательным пальцем. Его губы тут же накрыли порез, язык прошёлся по ране. Он успокаивал её боль, лечил по-животному, подчиняясь инстинкту и явно получал удовольствие от вкуса её крови. Это было так… возбуждающе. Крисания вздохнула, пытаясь справиться с настигшими её противоречивыми ощущениями: дискомфорт от раны, но вместе с тем… его горячий, жадный рот на её коже, его тяжёлый, полный желания взгляд. Рейстлин отстранился сам, спросил: — Как ты? Она ответила, что хорошо, но он вдруг нахмурился. Слизав с собственных губ лёгкий кровавый след, Маджере произнёс задумчиво: — Вкус изменился. В нём теперь много… меня. Да и в твоём запахе… слишком много, — он понюхал запястья Крисании, её шею и волосы. — Я тоже заметила, — кивнула Крисания. — Наверное, дело в метке. В золотых глазах Рейстлина, которые теперь горели не страстью, а научным интересом, отразилось сомнение. — Метка на тебе с самого начала. Не думаю, что для твоего тела настолько важно — добровольно ты её носишь или нет. Крисания пожала плечами, не зная, что ответить. У неё было полно других поводов для раздумий — изменившийся запах или откладывающаяся течка не слишком беспокоили. Но Рейстлин, всегда чуткий к её состоянию, не собирался отступать. — Особенно странно, что вкус крови изменился… я чувствовал в нём что-то пепельное, и кажется, свою корицу. — А ты гурман, — не удержалась Крисания, несколько встревоженная тем, какое значение он придавал этим небольшим изменениям. Рейстлин не улыбнулся её шутке, сказал серьёзно: — Это может быть признаком болезни. Мало ли что альфа способен передать омеге… Не знаю… вопросы здоровья омег мало изучены, к сожалению. Сейчас я наложу на тебя диагностические чары. — Ты зря так переживаешь, — заметила Крисания, но не стала сопротивляться. Рейстлин усадил её на стул, и она прикрыла глаза, позволяя ему проводить магические манипуляции. «Заодно подремлю немного». Сначала золотые вспышки следовали одна за другой — Крисания улавливала их даже сквозь закрытые веки. Затем Рейстлин издал неопределённое: «Гм!». Он начал шептать что-то ещё. Потом произнёс: — Нет. Ошибка. Видимо, повторил заклинание. И опять. Опять… Раздался глухой стон — Крисания, поражённая громкостью этого звука, каким-то особым, жутким отчаянием, вложенным в него, открыла глаза. — Нет… Не может быть! — произнёс Рейстлин с такой обречённостью и ужасом, что Крисании стало по-настоящему страшно. Она поймала руку Рейстлина, попыталась прижаться к ней щекой. Он посмотрел на неё — загнанно, почти беспомощно. — Что? Что случилось, милый? Я… — она запнулась, на Рейстлине лица не было, он казался абсолютно потрясённым, буквально перевёрнутым сделанным открытием. Он всё ещё судорожно шептал что-то — наверное, пытался повторить чары, но золотые всполохи возникали и гасли, не долетая до Крисании. Видимо, он не мог сосредоточиться. Крисанию охватил ужас. Если Рейстлин так напуган, значит, он узнал нечто действительно страшное. Что-то случилось с ней — необратимое, сулящее гибель. Она сглотнула с усилием, с трудом осмелилась спросить: — Рейстлин… я… умираю? По-настоящему Крисания не могла в это поверить — она не чувствовала в себе никаких признаков болезни. Да, она не отказалась бы поспать ещё пару часов — в последнее время, вопреки ворчанию Рейстлина, часто недосыпала, работала в лаборатории допоздна. Но это всё. «Аппетит у меня обычный… Сознание я не теряла… Не было ни кашля, ничего. Ну вот грудь особенно чувствительная в последние дни, но это наверняка перед течкой. И разве… разве умирают от груди?» Маджере почему-то молчал. Страх Крисании стал невыносимым. Если Рейстлин в таком ужасе, значит, дело совсем плохо, и она умрёт буквально на днях. Прикрыв рот рукой, Крисания, не сдержавшись, всхлипнула — представила разом себя лишённую жизни, окоченевшую. И Рейстлин… «Как он без меня? А… обитель?» Тут Рейстлин всё же обратил на неё внимание. Он вдруг склонился, схватил Крисанию за руки, стал целовать её пальцы, повторять лихорадочно: — Ну-ну, не бойся… Мы избавимся от этого. Я… я был неосторожен. Наверное, в тот раз… забылся. Его слова, его поведение запутали Крисанию ещё больше. Этот отчаянный шёпот, странное раскаяние… Но вроде речь не шла о смерти? Или она ошибается? — Рейстлин, — повторила Крисания, собравшись с силами. — Объясни, что со мной? Это какая-то болезнь? Есть лекарство? Её голос дрожал, дыхание прерывалось. Видеть Рейстлина в таком состоянии было страшно — неужели и правда он заразил её чем-то? Может, его тёмная магия на неё повлияла? «Если так, то он вылечит меня, а затем закроется, начнёт отдаляться… Нет. Я не могу этого допустить». Крисания положила ладонь ему на голову, погладила. И немного успокоенный лаской Рейтлин отстранился, выпрямился и признался тихо: — Это не совсем болезнь, Крисания. Ты… ты в тягости. Наверное… в тот раз, когда мы смогли вне периода… Ну… ты ведь не пила зелье, а я… не применил чары. Я… идиот, забывчивый идиот… Но есть зелье, я сейчас сварю, и ты… будешь свободна. Он явно старался звучать по-деловому, хотя весь трясся, а Крисания… «Я… в тягости? Я жду ребёнка? Нашего ребёнка?! Вот почему течка не пришла вовремя. Какая же я глупая!» С губ Крисании сорвался нервный, но светлый смешок. Ребёнок! Чистый. Нежный. Милый. Их ребёнок! «Так внезапно! И всё же счастье… Счастье ведь! Наш ребёнок!» Рейстлин, явно не понимая реакции Крисании, обнял её и повторил: — Сейчас я сварю зелье, милая. Эти слова отрезвили Крисанию, ударили холодом в грудь. Увлечённая медленным осознанием того, что в ней зародилась новая жизнь, что ребёнок особенным образом связал её и Рейстлина — даже во вкусе её крови есть нотки мага! — она будто вовсе забыла о том, что он сказал, о его потрясении и ужасе… «Нам не нужны дети». «Он ведь говорил так тогда — у Тики и Карамона… Столько всего изменилось с тех пор, но он… он по-прежнему не хочет? Он считает, что я не достойна выносить его ребёнка? Неужели он может так думать? Мой Рейстлин…» Сомнения терзали Крисанию. Ей не хотелось думать, будто Рейстлин и правда способен на подобное лицемерие: твердить ей, что она чистая, но не допускать возможности родить совместного ребёнка. Это было бы слишком жестоко. Она высвободилась из объятий Маджере, встала, набираясь уверенности, и сказала наконец: — Рейстлин, о чём ты говоришь? Ты хочешь… убить наше нерождённое дитя? Он поморщился, точно своим прямым вопросом Крисания причинила ему боль. — Нам не нужны дети, — сказал Рейстлин глухо, вряд ли осознавая, что слово в слово повторил сказанное когда-то. — У тебя… столько планов, ты… только начинаешь жить по-настоящему, а ребёнок… это цепь. Странное ощущение возникло у Крисании, точно Рейстлин хоть и говорил ей правду — делился мыслями, но в то же время главное скрывал, прятал. Она скрестила руки на груди, ответила: — Ты говоришь жестокие вещи, Рейстлин. И я… я не уверена, что стану хорошей матерью, но… я буду пытаться. Я… не могу сейчас всё уложить в голове, однако… это ведь наш ребёнок! Твой и мой… неужели… — слова давались трудно, она боялась услышать ответ. — Неужели ты совсем не рад? Рейстлин скривился, ответил ядовито: — А чему мне радоваться? Тому, что он будет мешаться под ногами и не давать нам спать по ночам? Это было похоже на пощёчину. Или на ледяную воду, которой Крисанию окатили без всякой жалости. Она и забыла, каким Рейстлин может быть злым. Сказала ледяным тоном: — Что же, если для тебя наш ребёнок — досадная помеха, то я… и он… не станем тебя обременять. Крисания ожидала какой-то реакции, но Рейстлин просто стоял посреди лаборатории, а его лицо… безжизненная, злая маска, а не лицо. Крисания прошла мимо, направилась в комнату Маджере, где теперь были почти все её вещи. Видимо, предстояли большие сборы. «Я хотела создать убежище для омег. Но, кажется, мне самой понадобится приют», — подумала Крисания, заходя в комнату и обессиленно стекая по стене. Она невесело усмехнулась и закрыла лицо руками, ощущая себя раздавленной и ужасно одинокой. Даже омега молчала — не понимала, как альфа может не радоваться будущему ребёнку. «Он необычный альфа. Совсем необычный. Я всегда считала это счастьем, но теперь…» Крисания сидела у стены — не в состоянии была пошевелиться, начать собирать вещи. Тав, проскользнувший в комнату, начал тереться о её ноги — тепло кота, его простая ласка стали последней каплей. Крисания не хотела рыдать, показывать свою слабость этим стенам, которые принадлежали Рейстлину, но в итоге всё же расплакалась. Горько. Отчаянно. «Конечно, ребёнок всё изменит… однако как можно говорить столь жестокие вещи? Как можно совсем не радоваться?! Я думала… думала, у него есть сердце…» Слёзы окончательно измотали её. Крисания знала, что ей нужно встать, начать решать что-то. «Собрать вещи. Направиться… в поместье Таринских? Я ведь могу жить там? По бумагам всё принадлежит Рейстлину, но он вряд ли опустится до того, чтобы забрать у меня имущество, это на него совсем не похоже… Да что же это! Он ведь такой… такой мой! И вот теперь…» Раздавленная горькими мыслями, в глубине души всё же ожидавшая, что Рейстлин пойдёт за ней — но он не приходил! — Крисания забылась тяжёлым, тоскливым сном.

***

Безумие. Полное. Абсолютное. Отвратительное безумие. Рейстлин с рычанием швырнул в стол огненный шар, но потом всё же потушил пламя, которое уже готово было поглотить ни в чём неповинное дерево. Проклятье! Он ругался на эльфийском и просто ругался — как последний деревенщина из Утехи. Он мерил лабораторию шагами, делая безуспешные, нелепые попытки брать в руки книги, и тут же ставил тома на полки — путал их местами, скрипел зубами от раздражения. «Я виноват. Я ведь читал, что хотя зачатие в подавляющем большинстве случаев происходит в течку, случаи, когда расцветшая омега оказывается оплодотворённой вне периода, тоже фиксируются». Рейстлин глухо хохотнул, прокусил губу до крови. «И как сразу изменился вкус её крови! Это дитя уже сейчас влияет на неё, забирает её…» Каждая мысль причиняла боль. Рейстлин пытался спрятаться за сухими формулировками: «омега», «течка», «оплодотворение», но видел полные изумления, страдания, осуждения серо-голубые глаза своей Крисании и хотел… «Не знаю! Что я могу сказать ей? Что сделать?! Как объяснить?!» Рейстлин никогда не планировал становиться отцом. Он понятия не имел о том, каким должен быть хороший, заботливый отец. Он… «А вдруг моя магия, моя тьма повлияют на ребёнка? Вдруг уже сейчас в чреве Крисании зреет что-то злое, демоническое, а вовсе не обычный ребёнок, которого она, как вдруг выяснилось, хочет…» Это «вдруг» было насквозь фальшивым. Рейстлин сделал ещё пару бессмысленных шагов, припоминая слова Карамона в ту ночь… брат сказал что-то о том, как изменилось лицо Крисании при заявлении Рейстлина: «Нам не нужны дети». «Но ведь действительно не нужны! Крисания решила стать защитницей омег, так где она найдёт время на материнство? И как я смогу защитить её и этого будущего ребёнка, если мне нужно будет параллельно управлять королём и парочкой его министров? Всё это потребует ужасно много сил… Нет. Не то. Неважно. Главное другое: этот ребёнок может повредить Крисании — вдруг он отравит её той тьмой, которую я в него вложил? Или…» Новая мысль пришедшая к Рейстлину была хуже всех предыдущих. Он представил внезапно Крисанию на родильном ложе из одеял и подушек, только что подарившую жизнь чудовищу, которое он в неё вложил, истерзанную, залитую кровью… Вот она смотрит на Рейстлина потерянным, стекленеющим взглядом, вот протягивает к нему тонкие, бледные руки: «Позаботься о ребёнке…». И потом… потом она падает на одеяла — бездыханная, отдавшая все силы тому, кого Рейстлин будет обречён ненавидеть. — Нет! — огненное кольцо вспыхнуло вокруг Маджере и исчезло. Видение было слишком ярким, прожигающим душу насквозь. «Я срочно должен сварить для неё зелье», — решил Рейстлин, которого потряхивало от ледяного, забирающего силы и разум страха. Он вздохнул и подошёл к шкафу с ингредиентами. Пора было исправлять ошибку.

IV

Крисания не знала, что именно её разбудило. Но открыв глаза, тут же вспомнила и новость, которая должна была бы стать светлой, радостной, и тяжёлый разговор с Рейстлином. Она с трудом встала — всё тело затекло. Попыталась размять ноги, руки, шею… «Надеюсь, ребёнку не повредило то, что я спала на голом полу», — подумала она заботливо и тут же улыбнулась этой мысли. Она могла размышлять об их ребёнке! Он жил в ней, рос, развивался — даже сейчас… «Он такой невинный… как Рейстлин может быть против столь беззащитного создания? Нет, нет… Я не верю». Новая надежда расцвела в сердце Крисании, она решительно пошла в лабораторию. И по пути туда всё вспоминала самые нежные улыбки Рейстлина, самые тёплые его взгляды… «Он подарил мне листы для рисования, сжёг кровать, подсказал, как мне есть без ужаса… Он всегда старался проявлять столько понимания… Да, он едва не совершил непоправимое тогда — с моей памятью, но нашёл в себе силы одуматься. Прислушаться ко мне. Он отдал мне контракт и всерьёз хотел снять свою метку. Он учит меня зельеварению и поддерживает все мои планы о помощи омегам. Он предложил мне месть… Нет. Я не верю. Не могу поверить, что он может не принять нашего ребёнка, что он всерьёз говорил о цепях, о помехе… Я должна ещё раз поговорить с ним, прежде чем уходить». Сердце Крисании билось в горле, когда она осторожно отворила дверь лаборатории, заглянула внутрь. Сразу бросился в глаза беспорядок — стоящий не на месте котёл, сдвинутый стол, пара книг, лежавших прямо на полу… Рейстлин же сидел на стуле, спиной к двери. — Ты пришла, — сказал он, не оборачиваясь. Крисания подошла к нему, тут же заметила на столе склянку с зельем. Очевидно было, что это за отвар, почему Маджере гипнотизирует бурую жидкость в стекле взглядом. «Я не буду бояться. Это Рейстлин. Он не причинит вреда мне. Не станет принуждать». — Я хочу поговорить с тобой, милый. Спокойно, — сказала Крисания, а затем посомневавшись, села к нему на колени. Он не ожидал такой близости сейчас, но тут же обнял её. Руки у Рейстлина были ледяные. Губы он упрямо сжал в прямую линию, точно отчаянно боялся сказать лишнее. — Рейстлин… скажи честно… пожалуйста. Почему ты не хочешь детей? Они встретились взглядами, он буркнул нетерпеливо: — Я уже сказал. Они шумные, грязные… — Ты тоже был таким, — заметила Крисания, пытаясь сохранять спокойствие. — Шумным, грязным, неудобным… все мы. Но твоя мама… думаешь, для неё это было главным? Крисания знала, что упоминание о матери — нечестный, почти запрещённый ход. Но что ещё ей оставалось делать? Как пробиться сквозь тот лёд, которым Рейстлин окружил себя? Сквозь эту стену из цинизма и яда? Рейстлин хмыкнул: — Матери всегда любят своих детей. Это естественно. Но вот отцы… «Может, в этом ответ?» — Что — отцы? Ты… — внезапная догадка осенила её, она ласково провела по волосам Рейстлина. — Ты боишься не справиться? Ты… почти никогда не говорил о своём отце. Рейстлин долго молчал, избегая её взгляда, затем всё же произнёс нетерпеливо, явно пытаясь скорее закончить этот разговор: — У моего отца по-настоящему был только один сын. Не я. Но… дело… дело не в этом, Крисания, — в его голосе наконец послышалось настоящее чувство, правда. — Ты что, действительно не понимаешь? Я отравлен тьмой… этот ребёнок… ты хочешь верить, что это обычное дитя, но вдруг… он демон? Он… убьёт тебя… Последние два слова Рейстлин произнёс почти беззвучно, крепко обхватив Крисанию. Она замерла, изумлённая этой правдой. Ей подобное и в голову не приходило. То есть да… она ещё с Тикой обсуждала особенности внешности Рейстлина, но разве лицо так уж значимо? С чего бы ребёнку оказаться демоном? «Его страх глубже... Что же делать?» Вздохнув, Крисания почти насильно приложила ладонь Рейстлина к низу своего живота. Сказала после долгого молчания: — Милый… знаешь, я… я боюсь, что на самом деле ты… просто считаешь меня слишком грязной, чтобы выносить наше дитя. То есть… это была моя первая мысль. Я не хочу верить в подобное, но и полностью избавиться от такого подозрения не могу. Я... я и сама не уверена, что достойна стать матерью, что смогу... — Крисания… я ведь говорил много раз… Она кивнула, тронутая его искренним, нежным тоном. Продолжила, пытаясь верно подобрать слова: — Это наши страхи, Рейстлин. Наша… тьма. И если мы позволим ей руководить нами, то… останемся несчастными. Я так чувствую. Рейстлин отрицательно качнул головой, сопротивляясь её словам, но она чувствовала, что тронула его, заставила задуматься. — Дело не просто в страхе, Крисания… — Ты человек, Рейстлин. Не демон. И наш ребёнок будет человеком, я не сомневаюсь в этом, — сказала она твёрдо, ловя его взгляд. Рейстлин прижался лбом к её лбу, стал гладить по спине: — Что же ты со мной делаешь… Они долго сидели так — безмолвно, медленно осознавая то решение, которое теперь становилось общим. — Я попробую поискать сведения, — наконец сказал Рейстлин. — Если… если будет хоть малейшая вероятность, что он может тебе навредить… Его слова не понравились Крисании, но пришлось кивнуть: — Если ты найдёшь что-то такое, мы это обсудим, — она особенно выделила последнее слово. — Обсудим, да? Рейстлин произнёс явно недовольно: — Да. И Крисания почувствовала: победа осталась за ней. Она очень надеялась, что сердце её не обмануло.