Глава IV

За месяц до событий предыдущей главы       — Поспишь тут, — ворчливо прошептала Элерриан, зажмурившись от солнечного света, который бил ей прямо в лицо.       Буквально две минуты назад она проснулась от грохота — в дверь ее спальни тарабанил сам Балрог, а за ним — целая орава раздраженных демонов подземного мира. Королева Лихолесья, подскочив как ошпаренная и не успев еще как следует очнуться от тревожного, вязкого сна, спрыгнула с постели и распахнула дверь, морально готовя себя к бою.       Откинув длинную, упавшую на лицо прядь, она с некоторым изумлением обнаружила, что перед ней — вовсе не рогатое отродье мрака, а скромно потупившаяся Модди с подносом, от которого тонкой струйкой поднимался пар. За спиной девочки притаился Берек, чьи взгляды, полные робкого обожания, метались между полом и лицом Элерриан, словно он не знал, чего боится больше — ее недовольства или собственного восторга.       Вот так Аннатар и соблазнил нуменорцев, — со злым весельем подумала она. — Показал им пару бойких, смазливых эльфиек с рунами «Моргот» на челе — и те, разинув рты, с готовностью исказились в смертном невежестве.       — Госпожа, простите, — едва слышно пролепетала Модди, и Элерриан, недовольно сощурившись, подумала, что не будь у нее слуха эльдар, пришлось бы искать какую-нибудь трубку для старцев, дабы уловить хоть слово из этой невнятной исповеди, — я не хотела вас будить… но господа эльфы — те, что прибыли с вами, — сказали более не ждать… и велели отнести вам завтрак… то есть… обед. Почти день уже миновал, а вы, миледи, так ничего и не отведали.       Элерриан в изумлении распахнула глаза, которые по-прежнему застилала сонная дымка.       — Что ты такое говоришь, деточка? — процедила она с явным раздражением. — Я всего полчаса назад проводила своего слугу — он отправился к переправе. Не может быть, чтобы уже вечерело. Просто не может.       Модди, окончательно сбившись с толку под натиском грозного взгляда королевы, с испугом замотала головой.       — Нет же, госпожа, — пролепетала она, с отчаянием хватаясь за каждое слово, как утопающая за обломки парусника, — давно уже миновал полдень. Если вы, милостивая, выйдете в коридор — там, у нас, над лестницей, висят часы… Убедитесь сами… пожалуйста.       Из последних сил сдерживаясь, Элерриан выскочила за порог и застыла — действительно, старенькие, с потрескавшимся циферблатом, часы показывали без десяти три.       Удивительно: казалось, что она лишь на миг прикрыла глаза после того недолгого, но тяжелого разговора с Кэлверионом… а в действительности проспала не менее семи часов. И все же усталость, будто слившаяся с телом, не отступила. Но где же сам Кэлверион? Он ведь должен был давно вернуться, разве нет?       Погруженная в сумрачные мысли, Элерриан не заметила, что Модди по-прежнему сжимала поднос и от усталости у девочки начали мелко дрожать руки. Эльфийка очнулась, шагнула вперед и почти выхватила обед из ослабевших детских пальцев.       — Позволь мне, — произнесла она с виноватой, но теплой улыбкой, и голос ее, обычно строгий, стал вдруг похож на шелест листвы в предзимнем лесу. — Он чересчур тяжел для тебя, не притворяйся. А твой рыцарь, — добавила она, бросив лукавый взгляд на Берека, затаившегося в дверях, — все еще прячется в тени, как испуганный зайчонок? Что же вы, юный сэр, позволяете даме вести бой с подносом в одиночку? Ай-я-яй…       Она качнула головой, как бы пожурив, но мягко, почти по-сестрински. И с этими словами напряжение, доселе висевшее в воздухе, ушло — как утренний туман под первыми лучами солнца. На детских лицах заиграли улыбки.       — Бегите, — сдержанно произнесла Элерриан. — Модди, я позову тебя, когда потребуется помощь с косой. А ты, Берек… если в запасах ваших еще осталось чаю — принеси мне через часок. Справишься?       Дети закивали и мигом исчезли за дверью. Как только последняя створка захлопнулась, Элерриан поставила поднос на прикроватный столик и села, позволяя себе хоть немного расслабиться.       Что же со мной происходит? — подумала она с растерянным изумлением. — Превращаюсь в драгоценного свекра — вот-вот начну читать нотации даже детям…       Она усмехнулась краешком губ и покачала головой, откидывая крышку с принесенного обеда. Но стоило горячему, наваристому аромату коснуться ее ноздрей, как тело предало — и тошнота поднялась к горлу. Элерриан в спешке прикрыла блюдо обратно.       Так вот они, последствия трехнедельного добровольного голода в дороге и вчерашнего вина, выпитого на пустой желудок, — не иначе как кара Валар.       — Ну и ну, — прошептала она, невесело усмехнувшись, — если так пойдет и дальше, Кэлверион собственноручно затащит меня на корабль в Валинор — как первую в истории Арды эльфийку, павшую в пути не от стрелы или от меча… а от дурного самочувствия. Хотя чего уж — сама виновата, нужно было хоть лембасом перекусывать, как все.       Вдруг из глубин памяти, с той неожиданной четкостью, с какой возвращаются невыносимые воспоминания, всплыла Мория — место, которое она упорно старалась не вспоминать, так же как и последние, тягостные месяцы в Лихолесье.       Тогда, израненная, с искаженным от горя лицом, в изодранном некогда белом хитоне, почерневшем от запекшейся крови эльфов и орков, она, едва державшаяся на ногах, прошла с немногими выжившими сквозь мрачные подземелья гномов, сокрытые в утробе гор.       Неделю они плутали в этих каменных недрах — без пищи, с трудом добывая глотки воды из скудных ручейков, пока наконец не наткнулись на отряд гномов. Их царь, выслушав сбивчивый, отрывочный рассказ, повелел накормить их и дать приют и, глядя на Элерриан — бледную, истощенную, с безумным взглядом, — вдруг сказал с неожиданной, почти комичной прямотой:       — Ну что ж ты, девонька… как с мечом-то управилась — так теперь к столу ступай. С такой болью не совладать, коли в животе пусто. Горе — оно, знаешь, хлеба не заменит.       Тогда она замолчала, пораженная: как посмел он, этот подземный варвар, после всего услышанного сказать такую нелепицу? Она только что поведала о гибели родителей и всей гильдии, а он…       А потом она вдруг рассмеялась — с надрывом, отчаянием, и этот леденящий смех вызвал дрожь у ее спутников. И все же в тот миг она поняла: в самые страшные часы именно такие, на первый взгляд глупые, слова способны вытянуть душу с края — и становится легче, хоть чуть-чуть…       Но тогда ее так не тошнило. И ведь она совсем не ела. И не спала целую неделю.       Что же… годы страданий, зигзаги любви, бесчисленные тревоги, свойственные женщине, чьи годы прошли при дворе, и, наконец, рождение Леголаса, едва не стоившее ей жизни, — все это, казалось, оставило на теле и духе Элерриан неизгладимый след.       Уже не было в ней той беспечности, с какой когда-то, в безвозвратно ушедшие годы детства, она могла прожить день, насытившись одним лишь сладким персиком, сбитым метким выстрелом из лука с соседского дерева.       Уголки ее губ тронула слабая, призрачная улыбка: в памяти всплыл эпизод из юности, когда отец поймал ее за лодыжку и стащил вниз — именно в тот день, когда к ним впервые приехал Кэлверион.       Этот чужой лесной эльф — казавшийся тогда невероятно взрослым, сдержанным, светловолосым, что само по себе было редкостью среди гильдии темноволосых нолдор, — окинул высоконькую девчонку внимательным взглядом, заметив грязные пятна на щеках, чуть задранную юбку и цветастое ситцевое платье, и вдруг, без тени насмешки, протянул ей руку.       Элерриан, не найдя ничего более разумного, одернула подол, вложила в протянутую ладонь сорванный персик — и мгновенно скрылась в прохладе мастерской, оставив Кэлвериона и отца позади, хохочущих, словно юноши…       Да… Кэлверион стал для нее первым настоящим другом. Нет — ближе, чем друг. Тем, кто заполнил пустоту брата, которого у эльфийки никогда не было.       Ему одному она всегда доверяла все свои подростковые секреты. Время шло, она выросла, осталась без семьи… и встретила Трандуила.       Элерриан прикусила губу: лгать другим было просто — проще, чем признаться в правде, что жила в сердце. Но истина, как зеркало, не позволяла спрятать отражение собственных чувств: она любила Трандуила. Любила по сей день — всей душой, несмотря ни на что.       И все же иной раз гнев поднимался в ней, как великое зло в час полнолуния: почему Валар не указали ей путь к Кэлвериону? Такому доброму, внимательному, готовому слушать, понимать, быть рядом? Он бы никогда не разбил ей сердце.       Но судьба, как и воля богов, ведет путями неведомыми, и король Сумеречного Леса унес с собой весь жар ее молодой души — дерзкий король, жестокий, своенравный. Титул его не имел для нее значения — она бы полюбила его даже, если бы он был всего лишь кузнецом в глухой деревне и руки его пахли бы железом, а не благовониями павшего Дориата…       Удостоверившись, что приступ тошноты отступил, Элерриан поднялась с ложа и шагнула к окну. Кэлверион прав… в который раз прав — сердце ее рвется обратно, туда, где сын, где муж, где дом, которого она лишилась не по своей воле. Но она не вернется, не после всего…       И все же в глубине души жила эта постыдная надежда: увидеть вдруг вдалеке штандарт Эрин Гален, развевающийся на ветру, и золотоволосого всадника во главе кавалькады лучников. И вот он, такой, как прежде — гордый, прекрасный, как будто сотканный из света, — войдет в этот бедный, мрачный дом и заберет ее с собой, туда, где Леголас.       …Предательские, проклятые мечты!       Одинокая слеза скатилась по щеке, оставив на коже жгучий след.       Нет… Трандуил вычеркнул ее из своей жизни. Это произошло давно — тогда, в тот холодный, зимний день, когда он впервые не встал на ее сторону.       Элерриан помнила… все помнила. Стояла, будто сраженная громом, будто земля под ней дрогнула, раскололась. И он — тот, кого она знала, любила, за кем шла, — вдруг обернулся отражением своего отца, давно усопшего, но все еще живущего в манерах, в надменной осанке, в благосклонном кивке, что он бросил Келеммиру — советнику, осмелившемуся прервать ее.       Тогда, собрав в горсть всю выдержку, она предложила прямой торговый союз с гномами, минуя посредников, — дерзкий шаг, но обдуманный, способный укрепить Эрин Гален, открыть новые пути, вплести Лесное Королевство в ткань перемен, что уже начинала вибрировать в воздухе.       Но советник, забыв о протоколе, позволил себе резкое, грубое: нет.       Одно слово — и обесценен весь ее труд, вся подготовка, расчеты, осторожность. А голос Трандуила прозвучал в ответ поразительно надменно:       — Моя королева, ты нас с соплеменниками спутала. Сегодня — договора с гномами, а завтра что? Склонить головы перед Морготом?       И в тот миг Элерриан поняла: между ними пролегла пропасть, которую ни сила любви, ни жертвы не в силах были преодолеть.       Королева поморщилась — память вновь, без пощады, развернула перед ней анфиладу теней, и за каждым поворотом подстерегала боль. Вновь встало перед ее внутренним взором лицо Трандуила — бесстрастное, высокомерное, и в этом безмолвном облике чувствовалась величественная отчужденность.       И тогда, словно вызванный этим образом, в сознании эльфийки всплыл совсем иной день, забытый, когда Элерриан, еще в чине капитана лоринандских новобранцев, с нарочитым равнодушием отмахивалась от навязчивых, хотя и трогательных ухаживаний гостившего у Амрота лесного принца.       Этот царственный, как будто специально рожденный для смятения душ, сумасброд внезапно вознамерился добиваться ее благосклонности ежедневными подарками — и вот однажды, когда Элерриан выкрала скромный час, положенный на полуденный отдых, чтобы уединиться с тонко пахнущей временем книгой об истоках квенья, подаренной ей проницательной Галадриэль, неуловимое движение за окном вырвало ее из сосредоточенного чтения: в узорчатом свете ветвей мелькнула золотая прядь, и через мгновение на подоконнике, будто возникнув из самого воздуха, стояла перевязанная шелковой лентой плетеная корзинка, полная дивной клубники.       — Что-то лихолесцы засиделись, — крикнула Элерриан, свесившись с парапета, — неужто дела государственные да споры в Лоринанде столь нескончаемы? Не пора ли, как говорится, и честь знать — домой?       В ответ раздался громкий смех, и она успела разглядеть Трандуила — высокий силуэт во главе посольского эскорта. Он обернулся и бросил прощальный, пламенный взгляд — полный живого света.       — Ох, какой он все-таки, — мечтательно выдохнула Линвэн, ее наперсница, склонившаяся над тончайшей вышивкой, — жаль только: как станет королем — так и окаменеет.       — Это ты о чем? — с удивлением повернулась к ней Элерриан, невольно оторвавшись от созерцания процессии.       — Ну как же, он ведь с государством повенчан будет, — ответила Линвэн с грустью, будто говорила о заранее проигранной партии, — и за него, за это королевство, положит и свою жизнь, и чужую. Станет сух, словно зимняя ветвь, и лицо его примет ту же тень, что и у отца его, лесного короля.       — Все они такие, владыки… — продолжила она, и в голосе, несмотря на юность, звучала неожиданная, взрослая проницательность. — Для них королевство — и мать, и возлюбленная, и дети. А жен их… жен мне всегда жаль, — добавила Линвэн вдруг с интонацией, в которой проскользнула странная, чуть настороженная нота.       И пристально посмотрела на подругу.       Элерриан промолчала.

***

      День тянулся нервно — мало ей было недомогания, так еще и Кэлверион, Руинэль и Келесдар так и не вернулись, и тревога не покидала эльфийку.       Элерриан, побледневшая от подступающих волн тошноты и дрожи в теле, наконец с благодарностью приняла кружку теплого чая из рук заботливого Берека и, немного переведя дух, позвала за Модди.       Вскоре в комнату вбежала запыхавшаяся девочка с косами, выбившимися из-под платка, полная решимости помочь, но вместо того чтобы взяться за любимое дело — заплести госпоже волосы, — услышала неожиданную просьбу: Элерриан, морщась от спазма, попросила принести ей имбирную настойку.       — Как видишь, меня укачало в пути, — проговорила эльфийка, стараясь улыбнуться, — а отобедать мне хочется… Я знаю, у людей в таких случаях принимают имбирь, чтобы унять тошноту.       Модди, мигом выскользнув из комнаты, скоро вернулась — не с тем, что просили: разумеется, в трактирах редко держат лечебные снадобья, зато на кухне она отыскала охапку сухой мяты и, немного конфузясь, протянула Элерриан серебряную ложечку.       — У меня мать такую во рту держала, когда совсем плохо ей было, — прошептала девочка, опустив ресницы. — Она говорила, что это самое сильное средство от дурноты.       — Твоя матушка тоже служит у мастера Хорна? — с неожиданной мягкостью осведомилась Элерриан, уже ощущая, как странным образом легче становится — будто серебро ложечки утянуло за собой не только тошноту, но и туман в голове.       — Никак нет… мама родами умерла. Братика мне оставила, — ответила Модди с тихой, будничной грустью, и взгляд ее больших глаз показался вдруг слишком взрослым для детского лица.       — Я знаю эту боль, детка… Я тоже была совсем девчонкой, когда мои родители погибли, — глухо проговорила королева. — Я осталась одна, но потом нашла соплеменников… хотя, знаешь, я и сейчас одна.       Она помолчала, и на ее лице на минуту застыло выражение скорбной муки — то были горестные потери, с которыми неизбежно сталкиваются все живые существа.       — Таков наш мир, малышка, — продолжила Элерриан, мрачно взглянув на девочку, — он суров и беспощаден, особенно к женщинам — будь ты эльфийка или дочь людская. Мы обязаны быть сильными, — добавила она, — ибо лишь в силе — наше спасение, и только так нам отпущено право продолжать земной путь.

***

      По вымощенному грубой каменной плиткой внутреннему двору трактира, с легендарной эльфийской грацией и с заметной нервозностью, ходил туда-сюда Эльвинир. Кушак его лихолесского камзола — зеленого, с вышитыми дубовыми листьями — раз за разом вздрагивал в такт упругой походке, выдавая в нем нетерпеливое ожидание и тревожное предчувствие.       Элерриан, решившая, несмотря на слабость, все же выйти подышать прохладным воздухом, остановилась в тени крыльца и с легкой насмешкой наблюдала за тревожными, почти механическими движениями утонченного лучника из свиты Трандуила.       Умаялся, сердешный… — с веселым прищуром подумала эльфийка, следя за его напряженной спиной и нервными поворотами. — Еще бы… это тебе не по Эрин Гален павлином вышагивать, перед девицами хвост распушив. Тут разве что только куры да свинки оценят — петух лесной…       Ощутив, что в этом скрытом наблюдении есть нечто отрадное, и решив, что немного иронии не повредит ее собственному настроению, Элерриан неспешно направилась к нему.       Отношения их с Эльвиниром, как и с Келеммиром, с самого начала не задались — не потому, что она сама к тому стремилась, а поскольку он, казалось, с трудом выносил ее присутствие. Элерриан, впрочем, была почти уверена, что дело тут не столько в ней самой и уж тем более не в непримиримой нелюбви Эльвинира ко всему, что напоминало о нолдор, — сколько в том, что когда-то в юности одна из ее родичей, с ярко выраженной прямотой речи изгнанников, не просто отвергла его чувства, но и сделала это с изрядным унижением, не щадя лесного достоинства.       Такого ни один из горделивых, беловолосых сынов Лихолесья забыть не мог. И Эльвинир, по-видимому, даже не пытался.       — Ну? — грозно произнесла Элерриан, подходя на то расстояние, которое еще позволяли приличия, но все же заставив собеседника вздрогнуть.       Она едва не расхохоталась: эльф, погруженный в мысли, ее не заметил и дернулся, внезапно очутившись перед своей королевой, а затем резко склонился в полупоклоне, выверенном до последней черточки.       Элерриан с трудом сдержалась, но угол ее губ все же дрогнул. Это было странно приятно — увидеть, как ломается надменная осанка, когда гордец вынужден склониться перед нолдо.       — Моя королева, — сдержанно процедил Эльвинир, в голосе его сквозила ярость, — чем может быть полезен Вашему Величеству слуга, столь преданный вашему царственному супругу? — добавил он, смакуя каждое слово и пристально вглядываясь в ее лицо, словно пытаясь прочесть реакцию прежде, чем она появится.       Засранец, — с почти детским злорадством подумала Элерриан, но внешне осталась безупречно спокойной.       Быстро переняв манеры витиеватой учтивости Дориата — той самой, от которой у нее сводило скулы, — она промолвила:       — Желаю испросить твоего совета, лучник. Не отправиться ли нам следом за Кэлверионом? Почти все светила уж поднялись над горизонтом, а нашего друга и спутника все нет да нет.       Ожидая привычной язвительной учтивости, она с удивлением заметила, как лицо Эльвинира вдруг изменилось — в нем проступила серьезность, и на краткий миг вся его спесь, казалось, растаяла, как иней на солнце.       — Нет, моя королева, — наконец устало проговорил он, — коли мое мнение тебе и впрямь важно, вот оно: надлежит нам остаться и дождаться их. Одним туда путь нам не ведом. Но если не вернутся… — он чуть прищурился, — тогда, королева, я сам отвезу тебя обратно к господину. — И, заметив, как сверкнули глаза Элерриан, добавил с бесстрашной иронией: — А коли не изволишь — так и зазимуем здесь, под сенью трактира, пока дорога через холмы не заледенеет. А уж тогда — к Гаваням. Но все же… — он чуть склонил голову, как бы доказывая самому себе, — я уверен, что Кэлверион вернется. Скоро.

***

      Кэлверион не вернулся. Ни он, ни Руинэль, ни Келесдар не появились ни в тот день, ни в последующие.       В ожидании, беспокойном и глухом, Элерриан не находила себе места — как и Эльвинир, она мерила шагами тесную комнату на втором этаже трактира, будто могла пройти ею до самых врат, что проглотили ее спутников. Дети время от времени заглядывали — приносили чай, печенье, пряники, но их шаги казались слишком легкими, а голоса — слишком живыми на контрасте со всем, что творилось у нее в душе.       Со второго этажа она больше не спускалась: тошнота мучила ее все чаще, без ясной причины. Эльфийка списывала это на переживания — но, если быть честной, еще до исчезновения троих спутников нервы ее давно отправились к Морготу и не думали оттуда возвращаться.       Элерриан не спала. По ночам, когда свет уходил даже из углей очага, она лежала, глядя на потолок, сжимая в пальцах цепочку, на которой покоился камень отца — тяжелый, снова ставший холодным.       Однажды, под утро, она машинально проигрывала пальцами старинный нолдорский этюд на подушке, как делала в детстве, и взгляд ее упал на кольцо. Обручальное.       Его зачаровали по настоянию Трандуила — камень в нем сиял, как Эарендил на закате, но вместе с тем служил маяком: он отражал состояние владельца кольца-близнеца.       Мелькнула мысль: с мужем все хорошо. Бриллиант светился ярче обычного. Что ж… хоть кто-то в этом мире все еще знает покой.       Модди наконец получила позволение заняться волосами королевы. Заплела ей простую трехпрядную косу, как делают у людей, подняв ее высоко и закрепив шпильками.       Лесная царица встала с резного стула, подошла к зеркалу — и улыбнулась себе в отражении. Строго, но элегантно. Если бы не острые уши, она вполне сошла бы за человеческую даму — хотя, если бы не уши, не было бы и этой гладкой, почти светящейся кожи, и глаза не блестели бы ярче небесных светил. Впрочем… будь она человеком, ее уже и в живых не было бы давно. Отпустив девочку, она вновь села у окна и долго всматривалась в уходящий день. Осень стелила свет узкими полосами, но тракт оставался пуст. Ни птицы, ни звука. Даже ветер умолк, словно сам воздух выжидал. Арда затаила дыхание — и не решалась вдохнуть вновь.       Элерриан, едва касаясь рукава, теребила шнуровку, не замечая этого. Мысль уносилась прочь — туда, где терялась тропа. Туда, откуда трое могли не вернуться.       Сердце сжалось. После того как она ответила на чувства Трандуила, Кэлверион отдалился от нее. И все же он был последним, кто связывал Элерриан с прежней жизнью. Последним, кто знал ее настоящую.       Она не могла потерять еще и его.       В конечном счете, он вернется в Лихолесье и будет рядом с ее сыном. Он не позволит исказить память о ней, и Леголас будет знать, почему мать ушла. Возможно, он даже станет посредником между ними…       Что же могло задержать его?       Но она будет ждать. Столько, сколько потребуется. И потому в тот же вечер она спустилась вниз.       Трактир опустел за эти дни — словно сам дом чувствовал недоброе. Очаг все еще горел, но в зале, кроме мастера Хорна и одного одинокого путника, почти никого не было. Альдебран и Тирвен, молчаливые, как тени, последовали за ней. За все эти дни между ними не было ни одного слова. И все же сегодня это молчание следовало прервать.       Когда лесная царица заметила, что эльфы вновь готовят для нее кресло у очага, она покачала головой:       — Господа, оставьте это, — сказала она. — Сегодня я сяду с вами за один стол. У нас есть что обсудить.       Они молча кивнули и направились к тому самому столу, где впервые остановились, когда только вошли в этот дом.       Берек, торопясь, накрыл на стол, принес горячие блюда, но, как и все здесь, даже еда была будто присыпана пеплом.       — Что же, дивный народ, неужто осесть решили? — раздался хрипловатый голос из тени. Королева повернула голову — в углу, закутавшись в плащ, сидела старуха. Для человеческого взгляда — дряхлая, как сама Эпоха. Но не для эльфов.       Элерриан сразу увидела: фэа ее была странно тусклой, полуземной. От человека в ней оставалось не больше половины. Остальное — непонятное, чужое.       Спутники ее тоже почувствовали это. Альдебран напрягся, рука незаметно легла на рукоять меча.       — Никак нет, матушка, — с деревенским акцентом отозвалась Элерриан. — Мы лишь ждем товарищей. Вернутся — продолжим путь.       С улицы донесся шум, гомон, и в трактир ввалились гномы — хмельные, веселые, с раскрасневшимися лицами. Они глазели по сторонам, оглядывались, будто впервые попали в таверну, где стены не давят.       Завидев остроухих постояльцев, один воскликнул:       — Эльф!       Мастер Хорн рассмеялся, принялся хлопотать. Суматоха заполнила зал — как будто в нем наконец снова появился воздух.       Королева воспользовалась этим и направилась к старухе. И тогда за спиной послышался мелодичный голос Тирвена:       — Государыня… не обессудь. Но мы с Эльвиниром и Альдебраном уже приняли решение. Элерриан остановилась.       — Как только нагрянет мороз, — твердо произнес Тирвен, — мы увезем тебя обратно в Эрин Гален. Таков был приказ короля. Владыка Трандуил повелел: если на пути возникнет хоть малейшая угроза — отступать немедленно. Мы перезимуем в Лихолесье, а после весеннего равноденствия выдвинемся в Гавани, но уже с большим отрядом. Трактирщику оставим распоряжение: если Кэлверион или кто-то из отряда вернется, пусть немедленно скачут домой. Рисковать тобой, королева, и тем более отправляться дальше, мы не станем.       Спорить не было ни сил, ни смысла. Если бы в ней оставался запас горькой иронии, она бы сочла все происходящее изощренной пьесой, срежиссированной Трандуилом до последнего жеста. Даже исчезновение Кэлвериона — как акт жертвы, как ловкий поворот сюжета. Он знал, когда уходить.       Вполне в духе владыки Темной Пущи — довести ее до края, исчерпать последние силы, чтобы потом запереть во дворце, как в каменной тюрьме. Сделать тенью, пригодной для жарких, ненасытных ночей и безмолвных ужинов. И только венец на челе — формальный знак того, что она все еще королева. Опозоренная. Молчаливая. Изгнанная.       Ничего не ответив, Элерриан неопределенно кивнула — то ли себе, то ли Тирвену, — и направилась к старухе, чья фигура все еще оставалась в полумраке зала.       Та встретила ее с ласковой улыбкой — словно знала, кто она и почему подошла.       — Устала, доченька? — голос старухи был хрипловат, но в нем слышалась такая нежность, что Элерриан на мгновение ощутила, будто слышит голос матери, что ушла за Завесу давным-давно. — Сколько веков ты уже прожила под лунным светом… а все еще девочка душой.       — Скорее под светом звезд, матушка, — мягко ответила лесная царица, слегка склонив голову. — Меня так и назвали — коронованная звездами.       — Элерриан или Элерин? — вдруг с лукавым прищуром спросила старуха.       — Элерриан… — произнесла эльфийка, нахмурившись. — Вы говорите на квенья, матушка?       — И на квенья, и на других наречиях, — отозвалась та без хвастовства. — Славное имя тебе дали. Звезд ты увидишь больше, чем кто-либо из нас… и не раз они коронуют тебя. Только вот… — она наклонилась ближе, и ее глаза вдруг потемнели, — раз уж ты Элерриан, не забудь и про Элерин.       — А кто такая… — начала было Элерриан, нахмурившись, но не успела договорить.       Снаружи донесся резкий ржач — дикий, тревожный. За ним — топот. Копыта ударяли по земле с таким отчаянием, словно сама смерть гналась за конем.       В трактире все вскочили — стулья загремели, посуда задребезжала. Люди и эльфы бросились во двор, сердца уже предвкушали беду.       На пороге, среди клубов пыли и дрожащего воздуха, стоял он — Дрого, конь Кэлвериона. Без седока.       Пенящийся, в мыле, с налитыми кровью глазами. На боку — ссадины, на копытах — грязь, перемешанная с чем-то темным.       Он дрожал.       Хозяина с ним не было.