Глава V

      — Не имеет значения, что ты там говоришь и думаешь по этому поводу, — голос Элерриан звенел от раздражения. Она стояла прямо, плечи дрожали. — Я твоя королева, Эльвинир, и ты будешь исполнять мои приказы, пока сама не потребую обратного...Что ты там лепечешь? — ее глаза метали молнии. — Тебе не Трандуила бояться надо, а самого Илуватара — он умеет карать смутьянов и предателей.       Они с Эльвиниром спешились и стояли почти вплотную, и все остальные оцепенели, наблюдая за этой вспышкой, не решаясь вмешаться. Животные нервничали, фыркали и били копытами землю. Лихолесская королева кипела, горела — казалось, воздух дрожал от ее ярости.       — Твои братья пропали, — продолжала она, — а вы столпились тут, как стайка запуганных крольчат, все думаете, как бы поскорее шмыгнуть обратно в Эрин Гален под юбку мамаш. Позор! Позор на ваш род, коль вы эльдар!       В этот момент в ней не осталось ничего от той утомленной изгнанницы — перед ними стояла настоящая воительница, беспощадная в своем гневе.

***

      Это был тяжелый вечер четвертого дня. Элерриан и ее спутники проскакали, по их же расчетам, не меньше трети пути — вот только Андуин все никак не показывался. Ночь выдалась бессонной: они не могли найти себе места после случившегося. Трагедия, произошедшая, по всей видимости, с Кэлверионом, Келесдаром и Руинелем, потрясла их эльфийские души. И когда в предночной мгле в трактир прискакал безумный, истерзанный конь — один, без всадника, в мыле и пене — Эльвинир и Элерриан вместе бросились к нему. Дрожащими пальцами они ощупали животное. Явных увечий не было, только царапины и ссадины. Но конь брыкался и был напуган так, как пугаются не лесных зверей или других хищников. Так боятся лишь того, что не объяснишь — не назовешь. Чего не должно быть. Эльфы переглянулись — и впервые, быть может, с самого прибытия сюда, поняли друг друга без слов.       Это место, по всей видимости, было проклято. Что-то неуловимо иное, темное, старое властвовало в этих краях…       Когда коня отвели в денник и дали ему ведро с теплой водой и охапку сухого сена, Элерриан, обессиленная, будто выжженная изнутри, опустилась на шаткую, скрипучую скамью у холодной стены. Она молчала. Только пальцы все еще дрожали, выдавая ее состояние. Сердце разрывалось — это все ее вина. Только ее.       Кэлверион… ее друг детства, тот, кто держал ее за руку в просторных залах Ост-эн-Эдхила, учил правильно держать лук… кто знал голос ее отца, смех ее матери, кто один не бросил ее, не осудил, когда она сменила цветочный венок на корону Лихолесья и перестала именоваться просто Элерриан… он пропал, погиб.       И вместе с ним исчезла последняя нить, что связывала ее с жизнью до Эрин Гален. Он был последним, кто знал ее по-настоящему. Кто помнил ее.       Она закрыла лицо руками. Мир вокруг дрогнул, стены старого трактира начали смыкаться над ее головой, как склеп. Воздух стал вязким — даже предрассветные лучи не пробивались через тьму вокруг.       Дивный народ, говорят они, смертные. Но дивен ли народ, который теряет все — и все же должен жить? Она знала: в Чертогах Ожидания она встретится со всеми, кого любила. Рано или поздно, они все вновь соберутся. Но сколько еще утрат она способна выдержать? Сколько еще имен сможет прошептать без боли в своих молитвах?       Жить? Зачем? Ради кого?       И тут пришла мысль: а может, пойти туда самой? Отправиться к переправе и встретиться с тем же мраком, что забрал ее верных спутников. Пусть бы тьма поглотила и ее, избавив от этой бесконечной муки — жизни после жизни.       И в этот момент ей стало по-настоящему страшно, потому что впервые за все эти века она не отвергла эту позорную для эльдар мысль сразу.       — Моя королева… — голос Эльвинира прорезал тишину. — Ждать больше нельзя. Мы немедленно возвращаемся в Эрин Гален. Бросьте ваши вещи — не доживем мы в этом проклятом краю до рассвета. Дай Эру — хотя бы успеть проскочить холмы Андуина и выйти на тракт к лесу.       Элерриан спокойно кивнула.       — Будь по-твоему, Эльвинир, — тихо сказала она. — Я вернусь во дворец. Вещи оставим, берем только оружие.       — Ваша глефа со мной, госпожа, — отозвался тот. — Проверьте, не осталось ли чего в ваших покоях наверху…       Глефа… Тем горьким утром в Лихолесье, когда она седлала коня, в ее руках был не привычный эльфийский лук, а именно она — старая подруга, что помнила блеск самоцветов Гвайт-и-Мирдайн, тропы Мории, шепот мертвых городов, блеск Бельфаласа и Лотлориэна. Она не расставалась с ней никогда — глефа давно стала частью ее самой. Пальцы привычно заправили упавшую на лоб прядь волос за ухо. Все было до боли знакомо: натянуть подпругу, проверить стремена, подтянуть пряжки. Сердце билось ровно, как перед битвой. Но это была не битва — это был конец.       Во дворце уже начал собираться лесной народ. Весть о ее отъезде в Гавани разнеслась быстро — быстрее, чем хотелось бы. И теперь, перешептываясь, весь Эрин Гален стекался к вратам, чтобы с любопытством взглянуть на свою опальную королеву.       — Зачем тебе глефа? — раздался вдруг знакомый голос, глухой и сдержанный. Она не сразу обернулась — и все же услышала шаги. Трандуил стоял совсем рядом, надменный, как и всегда, и взгляд его был холоден и спокоен. — Тебя будут сопровождать лучшие мои воины — опасности нет. И в Амане, — он отвел глаза, — оружие тебе не понадобится. Ни глефа, ни даже кинжал.       — Одиноким воинам глефа — как мать родная, — сухо отрезала Элерриан. — Она меня тогда спасла — в той резне, в Гвайт-и-Мирдайн. И в Мории с ней я шла, по потайным гномьим лабиринтам, вопреки эльфийскому страху. Не оставлю ее и сейчас.       Она поправила ремень на плече, скосив глаза. Любой контакт грозил проломить стены, которые она так старательно возводила последние недели.       Как в воду глядела… В этом проклятом краю им не помогут ни луки, ни глефа, но… как знать. Впереди еще тракт через Андуин — и кто знает, какие опасности их там поджидают. Ведь теперь их лишь четверо — и они не представляют угрозы.       Элерриан тогда торопливо влетела в свою комнату, будто за ней гнался сам Моргот. Первым делом — отцовский амулет: она второпях надела его, камень приятно холодил кожу. Кинжал — на пояс. Глефа — в руках Эльвинира внизу. Все при ней. А остальное… разве что воспоминания и разочарование. Ее не интересовало больше ничего. Что скажет она Трандуилу, когда они прибудут в Лихолесье, Элерриан не знала. Достойного объяснения у нее не было — мало того, что даже до Митлонда не добралась, так еще и троих его лучших воинов потеряла… и их общего друга среди них. Она так и видела иронично поднятую бровь и выражение вежливого презрения на его лице. Конечно, он не откажет ей в приюте, но очевидно одно — жить с ним под одной крышей они не смогут… Позор — вот что это будет. Вернуться вот так — побежденной, сломленной.       Она судорожно выдохнула. Это все — потом. Она подумает об этом, когда они заедут в Лихолесье, где их, по крайней мере, не подстерегает безымянная тьма. А потом…       И тут сердце ее дрогнуло. Быстро-быстро застучало под ребрами. Потом — это Леголас. Она обнимет сына. Уткнется лицом в его волосы. Услышит его голос, его первые слова, произносимые с неповторимыми детскими интонациями. Ради одной его улыбки она готова сносить любое презрение лесных эльфов, любые сплетни, любые взгляды, в которых будет лишь тень уважения. Она была глупа, невыразимо глупа, когда еще несколько часов назад взывала к смерти, к забвению. Как она могла забыть — у нее ведь есть ради кого жить. Ее сын, ее сердце. Ее сияющий, любимый принц. Она вернется к нему — а потом обязательно что-то придумает. Выбор есть всегда.       В дверях она заметила Модди. Девочка стояла тихо, сжимая тонкие ручки в кулачки, и смотрела на нее с печалью, которая бывает только у детей — искренней, лишенной всякой игры. Эта маленькая человеческая душа, как ни странно, привязалась к ней. И, кажется, не одна только она.       — Модди, — Элерриан резко обернулась и, не раздумывая, сняла с плаща изумрудную брошь. — Вот, держи, храни. Станешь завидной невестой — покажешь жениху, кто тебя благословил. А Берика не забывай, заботься. И меня… не поминай лихом.       Глаза девочки уже были влажными. Она всхлипнула, пытаясь улыбнуться.       — Да как же вас забыть, госпожа? — прошептала она с дрожью. — Вы же… как звезда с неба. Такие только в августе бывают — яркие, а потом… сгорают. Матушка меня учила: когда такую видишь — желание загадай.       Элерриан вздрогнула, словно кто-то толкнул ее. Опять эти звезды! Снова этот знак, это слово, что преследовало ее весь день. Сначала та старуха с потусторонним взглядом, разглагольствующая о какой-то Элерин (Эру, кто это вообще такая?), а теперь — девочка, что прощалась с ней, как с покойницей.       — Модди… — медленно выговорила она, — скажи, а кем была та почтенная леди в углу? Седовласая такая? Я с ней говорила… когда вернулся конь моего слуги.       Модди взглянула на нее растерянно, по-детски искренне.       — Госпожа… но там не было никого. Вы подошли… к пустому креслу, даже хотели сесть. Я думала, вы просто задумались…       Элерриан похолодела. Все внутри сжалось, как от внезапного падения. Кожа покрылась мурашками. Что за мелькорщина творится в этом краю?       Молча погладив девочку по плечу — быстро, чуть дрожащей рукой, — она развернулась и вышла из комнаты. В коридоре шаги эхом отдавались, как в мраморном склепе. Быстро, не оглядываясь, она сбежала по лестнице и вышла во внутренний двор. Там ее уже ждали: Эльвинир и двое других, сидевшие в седлах с тревожной сосредоточенностью, поводья туго натянуты. Лошади били копытом землю, чуя нетерпение хозяев.       Элерриан вскочила в седло. Глефа легла вдоль спины, как страж. Она кивнула на прощание мастеру Хорну. И, не оглядываясь больше назад, вместе с отрядом поскакала к тракту, что вел их домой. Или — туда, где когда-то был дом.

***

      Да вот только до дома им добраться уже было не суждено.       По расчетам Эльвинира, они давно должны были достичь зачарованной кромки леса у великого Андуина, где воздух был пропитан запахом сосен, мокрых листьев и речной свежести. Там, за глухими чащами, должна была скрываться первая застава Лихолесья — знакомая, защищенная чарами.       Но путь все тянулся — словно вытянутый из подземной жилы, и с каждой милей казался все менее настоящим. Небо, до этого багряное, начинало блекнуть, и его цвета смешивались в тревожную серую пелену. Солнце будто замерло на горизонте — не уходя, но и не освещая.       Трава, некогда мягкая и по-осеннему влажная, теперь была выжженной и с хрустом ломалась под копытами коней. С холмов не доносилось ни звука — даже ветер исчез. Воздух сделался плотным, затхлым, тяжелым, как перед бурей. И все чаще, оборачиваясь, они видели те же две черные сосны, вырастающие у поворота — тонкие, согнутые, будто соглядатай и палач.       Дважды они срезали путь, трижды меняли направление — и каждый раз лес не приближался. Каждое новое ответвление дороги приводило к тем же двум соснам, будто сама Арда начала игру: шаг за шагом заманивая их все глубже в собственную петлю. Кони дрожали. Пару раз один из них пытался развернуться назад, фыркая, как одержимый, и только твердая рука Эльвинира удержала поводья. Другой — у Тирвена — брыкался, едва завидев очередную тень, легшую поперек дороги, словно когтистая лапа. Эльфы сжимали рукояти оружия.       Элерриан чувствовала, как в груди нарастает напряжение. Мир вокруг стал плоским, карикатурным, как иллюстрация в старом манускрипте: только серое небо, пыльный путь, две сосны, холмы и высохшие травы, уходящие в бесконечность. Она, стиснув зубы, не говорила ни слова — чтобы не показать свой страх другим.       В какой-то момент Эльвинир резко остановился и поднял руку.       — Мы ходим кругами, — сказал он. Голос прозвучал глухо, как в пустом зале. — Я клянусь... это уже пятый раз, когда мы проезжаем мимо этих сосен.       Он спешился, подошел к дереву, достал нож и вырезал на коре тонкий знак — руну защиты. Вернулся к всадникам. Через полчаса сосны возникли перед ними снова — и на коре все так же светилась руническая отметка.       — Это круг, — сдавленно сказал Тирвен, голос предательски дрогнул. — Нас кто-то водит.       Элерриан стиснула поводья. В ушах гудело.       — Мы не выйдем отсюда, — прошептала она. — Что за мелькорщина тут происходит? Где мы вообще?       И вот, внезапно, впереди показался один из редких каменных утесов, словно вбитый в землю рукой великана. На самой вершине тускло светился огонек — неровный, пульсирующий посреди развалин. Все отчетливее становились видны полуразрушенные арочные своды, обросшие бурьяном и мхом. Крепость ли это, храм — не разобрать.       — Что это за место? — тихо спросил Альдебран. — Что за арка, Эльвинир? Она выглядит старше нашего родного леса… Это что, сторожевая башня? Доселе я ее не видел!       — И нет нужды ее рассматривать, — грубо оборвал его Эльвинир. — Я в этих лесах с детства рос! И Йованна мне в свидетели, никогда не было тут никаких строений! Присмотрись, там руны какие-то на своде… Да только это не квенья и не синдарин — да и вообще ни один из наших языков. Поехали отсюда!       Элерриан, внимательно слушая их перепалку, вдруг ощутила, как ожил камень на ее шее — отцовский камень. Он жег, будто раскалился изнутри, будто сам Илуватар схватил ее за грудь. Он тянул ее — прямо к утесу с аркой. Она попыталась стянуть амулет, но тот словно врос в ее тело.       И тут — ржание. Громкое, хриплое, полное страха и боли.       — Бруно?! — воскликнула Элерриан, приподнимаясь в седле. — Это же Бруно, конь Келесдара! Добрый, старый Бруно… — голос ее сорвался. — Тирвен! Эльвинир! — она уже пришпоривала вороного. — Вперед! Они там!       Но Эльвинир оказался проворнее: его конь встал на дыбы перед ней, загораживая путь. Грива развевалась от напряжения, мышцы на боках животного вздулись от сдерживаемого движения, но всадник не дал ему ступить вперед.       — Нет, королева, — холодно бросил он. — Туда мы не поскачем. Если там наши братья… они уже мертвы. Это — ловушка.       Слово «ловушка» прозвучало, как приговор. Элерриан резко натянула поводья, глаза вспыхнули.       — Да как ты смеешь… — угрожающе прошипела она, — обвинять нас, нолдор, в безрассудстве и крови, когда сами… сами бросаете своих!       Их взгляды скрестились, как два клинка. Искры ярости разлетелись меж эльфами, и в этом столкновении не было ни королевы, ни подданного. Они громко спорили между собой, пока Тирвен и Альдебран пытались вмешаться и урезонить их.       И вдруг — гул. Всепроникающий, всепоглощающий гул, будто сама земля застонала под копытами чужаков. Будто степь, веками спавшая, пробудилась. Воздух словно разорвала вспышка молний. Где-то далеко что-то завыло — словно с неба, из-под земли, из самых глубин реки времени раздалось это низкое, однозвучное пение смерти. Оно било по ушам, по сердцу, по разуму.       — Буря… — прошептал Тирвен, оглядываясь, надеясь увидеть небо. Но небо исчезло — его заменила мгла.       — Нет… — ответила Элерриан. Она-то уже догадалась. — Это не буря. Нас прокляли. Кто-то идет сюда за нами...       Пространство начало сжиматься. Воздух сгустился, словно тянулись к ним черные нити, и в мгновение ока небо стало черным, затем фиолетовым, потом — серым. Затем резкий, сухой щелчок — и с противоположной от утеса стороны показались тени.       Сначала — пятна, почти дым. Но с каждым мигом они сгущались, принимали облик — высокие фигуры в разодранных мантиях, с пустыми глазами, обрамленными серебристым пламенем. Их лица были искажены вечной мукой, но внутри них жила одна воля — черная, бездонная, неистребимая.       — Слуги Моргота… — пораженно прошептал Эльвинир, в глазах застыл первобытный ужас. — … но это невозможно!       Но это и вправду были обугленные тьмой оболочки. Пустые сущности иных предателей света, давно павших, но все еще подчиненных воле Властелина Тьмы. Эльфы выхватили мечи. Клинки из Лоринанда и Гондолина, тонкие и сверкающие, вспыхнули синим пламенем, словно отзываясь на скверну перед ними. У Элерриан в руках оказалась глефа — выкованная в кузницах Гвайт-и-Мирдайн, там, где некогда создавались эльфийские кольца, не подвластные силам Саурона. Ее рукоять дрожала в ладони, узнавая врага. Лезвие светилось бледным огнем — отблеском того самого света, что был вложен в великие изделия эльдар.       — Защищайте королеву! — крикнул Тирвен, метнувшись к ближайшей тени. Клинок отразил удар призрачного врага.       Началась битва.       Их было всего четверо. Но каждый сражался, словно в последний раз. Глефа Элерриан врезалась в одну из теней — удар прошел сквозь нее, но отозвался треском, будто металл рассек камень. Существо взвыло и отшатнулось. Второй выпад — и голова без черт лица отлетела в сторону, рассыпаясь черной пылью. Но врагов становилось все больше.       — Это моргульская тьма… — прохрипел Эльвинир, нанося удары в панике. — Это слуги Саурона. Он здесь… это его след!       — Отступаем к той арке! — крикнула Элерриан, дернув поводья. — Мы не справимся! Бросайте лошадей, карабкайтесь наверх!       … Они уже добрались до самой вершины, когда Тирвен резко вскинул руку. В тумане у основания арки, между чахлым кустарником и выбитым камнем, кто-то шевелился.       — Это кто еще?! — выкрикнул он, но в ответ донеслось лишь хриплое, рваное дыхание.       Эльвинир шагнул вперед — и тогда они увидели его.       Кэлесдар.       Изможденный, израненный, окровавленный. Его доспех был рассечен в нескольких местах, кожа — испещрена ожогами и зловещими черными пятнами, будто сама Тьма метила его плоть. Он с трудом полз, цепляясь за камни. Один глаз залит кровью, другой — подбит, и во взгляде отражался ужас.       — Назад… — прохрипел он слабым голосом. — Ловушка… это… иллюзия… не приближайтесь… не слушайте…       Эльф попытался крикнуть громче, но закашлялся, и кровь залила рот. Подняв руку, он указал в сторону арки. Элерриан сделала шаг к нему, но было уже поздно — в тот же миг пустота внутри конструкции задрожала и засветилась тусклым, болезненным светом, словно отвечая на чей-то зов. Призрачные тени уже были на площадке, преследуя эльфов, и бой разгорелся с новой силой.       Элерриан сражалась, как никогда прежде — и, возможно, действительно в последний раз. Каждое ее движение было отточено годами тренировок и закалено десятками, если не сотнями, битв. Глефа скользила в руках с безупречной точностью, вычерчивая дуги, рассекавшие призрачную плоть. С холодной, почти ледяной яростью, без единого звука, она наносила удар за ударом. Но тени не отступали. Они теснили ее, заставляя пятиться — шаг за шагом — к арке, гладкая поверхность которой манила и мерцала за спиной.       Надо уходить вправо — еще успела подумать Элерриан. — Нельзя дать им сомкнуть кольцо...       Внезапно один из призраков, подняв длинный, словно копье, палец, прошептал заклинание. Глефа Элерриан затрепетала, будто ее кто-то тянул изнутри. Рывок — и она вырвалась из рук, завертелась в воздухе. Подчиненная Тьме, она рванула назад, ударив хозяйку в грудь — прямо туда, где на цепочке покоился камень Хилиндиля.       Вспышка.       Белый, ослепительный свет вырвался наружу. Боль — словно горели легкие и сердце одновременно, в ушах зазвенело. И в этот миг, когда тело теряло опору, Элерриан успела подумать с горькой иронией: О Эру… какая нелепая смерть…       Улыбка застыла на ее лице.       Тьма обрушилась на нее, и в тот же миг, под хриплый, отчаянный крик Эльвинира — НЕТ! — ее тело рухнуло назад. Она качнулась, как сломанная кукла, и спиной провалилась прямо в Арку. Поверхность задрожала — и через мгновение сомкнулась, унося Элерриан в неизвестность.       А затем — гул. Все поглотила буря. Пустота сомкнулась над сводами, как замыкающийся водоворот. И в ту же секунду, когда Элерриан исчезла, поверхность арки застыла. Словно вода, внезапно ставшая льдом. Зеркальная гладь потемнела и почти сразу же окаменела.       Альдебран и Эльвинир — оба поверженные — лежали на площадке. Тирвен, закричав, бросился к королеве, но в воздухе вспыхнуло заклятие — и он упал замертво. Призрачные воины исчезли, словно по щелчку, оставив после себя лишь смерть и разрушения.       Кэлесдар, истекая кровью, все еще медленно полз. В пальцах — обломок меча. В глазах — только агония. Он тянулся к Арке, к тому месту, где она была всего миг назад.       Дотянулся. Рука коснулась холодного, твердого камня.       — Нет… — прошептал он, теряя сознание, — Элерриан...

***

      — Хорн, гляди ж ты, что за всполохи над холмами! — пробасил ошарашенный мистер Дурлин, приподнимаясь на лавке. — Это ж что ж там творится? Конец света, что ли?       Они с трактирщиком сидели на той самой кривоватой скамейке во внутреннем дворике, где прошлой ночью Элерриан коротала одиночество. День выдался на диво ласковым — солнце грело по-осеннему щедро, в воздухе стоял аромат яблок и прелой листвы. Казалось, что все вернулось на круги своя, стоило дивным, немного пугающим постояльцам покинуть старый домишко. Гномы снова разливались песнями, старики звякали костяшками, словно ничего и не было. А трактирщик чувствовал, как будто тяжесть спала с плеч — все-таки, неладное витало в воздухе эти дни.       — Да Моргот его разберет, — буркнул Хорн, прикуривая трубку от лучины. — Сначала думал, гроза... да какая, прости Эру, гроза в октябре? Мелькорщина, не иначе, — он сплюнул через плечо и понизил голос: — И не дергайся ты, Сэмми, будто овца перед ножом. Гляди лучше, чтоб лошадь остроухого опять истерик не учинила. А то скотинка с утра спокойна, а овса, поди, нету… Придется завтра на рынок тащиться, а не то наш эльф-князек, что клинья подбивал к эльфийской королеве, нас в цепи закует — если вернется.       — Да ты гонишь! Откуда знаешь, что баба — королева? — округлил глаза Дурлин. — Она ж тебе рассказала, что ли? Или Модди чего подслушала?       — Ох ты ж, светлая борода Мандоса, — пыхнул трубкой Хорн. — Ну ты и прост, Сэм, словно с Эарендиля на голову грохнулся. Кем, по-твоему, такая могла быть? Дочь местного кожевника? Я их узор на колчанах еще в молодости запомнил — лихолесские это, вельможные. А имя ее — Элерриан. Так в балладах их поют: молодая, да прыткая — уже жена нового царя лесного. Старого, слыхал я, коршуны да гнильца в темных землях нынче кушают.       Он сплюнул снова и мрачно добавил:       — В том году шептались, будто девка та эльфам не по нутру пришлась. Вот и сиганула, мол, в гавани. Но значит, вернуться вздумала… авось, с ума сошла.       — Ай да ты, Хорн, — восхищенно покачал головой Дурлин. — Из тебя бы шпион получился, как сальце с лембасом на сковородке! А у них, глянь, какие страсти кипят! Девка — хоть куда! Как она того барыгу Тоби приструнила — я ж чуть не обделался, прости Эру. Быстра, как молния, да и личико — глаз не оторвать. Дурак их царь, коль такую бабу отпустил…       — Накроет его, глядишь, еще своей любовью — как у нас баба Матьена мужа топором приласкала, чтоб не гулял, — мрачно добавил Хорн, снова пуская кольцо дыма.       — Эй, а ты как думаешь, — вдруг встрепенулся Дурлин, — эти вспышки… они эльфов наших не задели? А то ж, видать, они обратно помчались?       — Да ты чего, Сэм. — Хорн отмахнулся. — Ускакали они еще в сумерках вчерашнего дня. Тьма за ними, как ворон. Небось, сейчас король-то ей челом бьет, в ножки валится, чтобы не уходила больше. Она ж, глянь, не простая... и придури в ней меньше, чем в других остроухих. Порядок, вишь, навела за пару дней.       Хорн только махнул рукой:       — Тьфу, Сэм. Лучше дай табаку того, что полурослики оставили — того самого, что с запахом меда. А то в животе у меня пусто, да и на душе как-то тоскливо…       Они снова принялись споро перетирать сплетни и жевать табак, и никто не заметил, как на крыльце замерла бледная Модди. Девочка выскочила было на улицу, завидев вспышки вдалеке, но слова трактирщика заставили ее остановиться. Она стояла, будто вкопанная, слушая разговор, впитывая каждое слово… Элерриан… королева… пропала…       Через миг она уже бежала по лестнице наверх, спотыкаясь о ковры, и влетела в спальню своей госпожи, которую с утра как раз прибрала. Подбежав к столу, она схватила брошь — ту самую, что подарила ей Элерриан. Сердце рухнуло: изумруды, сияющие всю ночь нежным светом, потемнели. Камень поблек, будто выгорел изнутри.       — Нет… — прошептала Модди, зажимая рот ладошкой, чтобы не закричать.       Судорожно дыша, она села на край постели и, не выдержав, разрыдалась. Ее прекрасная, смелая, неземная госпожа… с ней случилось что-то ужасное.       И самое страшное — ее королева так и не узнала того самого главного…