Глава VI

      Маленькие ладошки катали белый ком в зимнем лесу. Никак не удавалось слепить из него желанный шарик — снег был свежим и рыхлым. Эльфийский принц, нахмурив темные бровки, с упрямым выражением лица вновь и вновь пытался раскатать его — давеча он наблюдал из окна за игрой дворцовой ребятни. Более взрослые дети весело кидались снежками и строили снежную крепость за пределами дворца, но его в игру никто не звал.       Он еще не понимал, что ему только-только исполнится четыре года в апреле, и что он лишь недавно научился говорить и бегать (или летать, как часто с театральным вздохом говорила его няня Мелуив, ловя своего неугомонного воспитанника, прыгавшего с высокого деревянного шкафа на кровать, и крутящего сальто в воздухе). Принц был слишком мал для игр старших детей — но, будучи самым юным обитателем дворца лихолесских королей, он отчаянно желал к ним присоединиться.       В течение нескольких дней он с жаром умолял позволить ему выйти на улицу, но Мелуив только качала головой, а воины замка хмурились и не выпускали никого за пределы чертогов. Частью они покинули дворец в одну ночь — с мечами и луками за спинами — и отправились в глубокий лес. Леголас, воспользовавшись тем, что Мелуив задремала, прильнул к окну и с замиранием сердца наблюдал, как эльфы уходили.       Он тоже хотел отправиться с ними. Ему все чаще говорили, что и его отец (а Леголас помнил его лишь по золотистым, как у него самого, волосам, голосу и крепким рукам, которые так уютно укачивали его) однажды ушел в лес по заданию… и все еще не вернулся. Но это пока не тревожило его детскую душу. Принца волновало другое — почему нельзя гулять?       Прошла неделя. Воины вернулись — усталые, в запекшейся грязи и с хмурыми лицами. Леголас все заметил, стоя у окна, но вопреки тихо прошептанному обещанию няни, ему все еще приказывали оставаться в своих покоях. Остальных детей уже выпускали на улицу — они визжали, играя в снежки, а он, с пылающим сердцем, только наблюдал за ними. И вот сегодня Мелуив, поддавшись его мольбам и слезам, в сопровождении двух его «больших друзей» — стражников, вывела маленького царевича на пустую поляну за пределами замка. Леголас радостно вдохнул морозный воздух и бросился к снегу. Ребенок попытался слепить свой первый снежок, но шарик рассыпался в ладошках — как будто снег, весело блестя, отказывался подчиняться его королевской воле. Но принц не сдавался: он вновь нагнулся — и продолжил лепить, с упрямством, достойным будущего короля, посматривая при этом в сторону снежной крепости.        Мелуив, присевшая на старый пень неподалеку, едва не задремала, укутавшись в теплую шерстяную мантию. Ночь выдалась для нее тяжелой и бессонной: мало того, что Леголас изволил капризничать и упорно отказывался засыпать, так еще и ее муж, Алфарт, вернулся с дозора раненым. Она не могла даже навестить его в лазарете — все из-за маленького принца, с которого невозможно было спустить глаз ни на миг. Мелуив любила королевича всей душой… но тот, очевидно, пошел характером в своих царственных родственников и изводил ее с той же августейшей беспощадностью. Но ничего, вот сейчас он вдоволь наиграется, устанет, и тогда она уложит его отдыхать… и, наконец, сможет навестить Алфарта.       Краем глаза эльфийка уловила какое-то движение. Обернувшись, она заметила приближающегося советника Келеммира, спешившего к ним в сопровождении десятка вооруженных воинов. В отсутствие короля (а Трандуила не было уже больше двух лет), всеми делами королевства заведовал он — строгий, властный, не терпящий глупости и небрежности. Мелуив инстинктивно поежилась: она боялась Келеммира, как боятся молнии или урагана. И действительно, лицо его пылало гневом.       — Ты что, неразумица, творишь?! — прорычал он, едва приблизившись. — А вы?! — его острый, обвиняющий взгляд метнулся к застывшим в изумлении Куферу и Мельдиру.— Чем, кляну Эру, вы тут думаете?! Вчера наши воины рубили орков и прочую нечисть, рискуя жизнями, а вы водите принца в лес — да еще и без охраны?!       — Но… господин… — Мелуив попыталась вставить хоть слово, сжав ладони в кулаки, — вчера ведь дитятки гуляли… а царевич… — она кивнула на Леголаса, с любопытством наблюдавшего за всей сценой из-за снежного сугроба, — просился… аж до слез… жалко его стало, господин, Элберет клянусь… — выговорила она косноязычно и судорожно сглотнула.       — Ох, неразумица ты, неразумица… — вздохнул Келеммир, качая головой. — Как государь вернется, так в первую очередь поставлю его в известность. Это ж дитя наше королевское! Драгоценность Эрин Гален и единственный наследник — и ты без защитников да в лес? Двоих стражников взяла и сочла, что этого достаточно? Да у тебя ж супружник с орками в этом же лесу сражается — неужто не рассказал, что за тварь поднялась из чащобы?       Он набрал воздуха и уже собирался продолжить, но заметив, как дрожат губы Мелуив, и что она вот-вот сама впадет в истерику, примирительно смягчился и добавил:       — Ну ладно, доченька… Бывает. Знаю ведь, что не со зла. Хорошо, что я оказался рядом — и вот их, — он кивнул на сопровождающих лучников, — тебе подвел. В следующий раз не стесняйся. Захочешь принца на воздух вывести — бери всех, кого можешь. Чем больше, тем лучше. Время нынче… смутное, — Келеммир грустно посмотрел ей в глаза.       Мелуив только кивнула, опуская голову. И правда — в эту зиму дыхание пущи было глухим, надсадным, точно стон больного, что не может найти покоя. Лесные эльфы чувствовали: под этой ослепительной, хрустальной белизной, в глубинах корней и замерзшей земли, копошилось нечто иное — темное, чуждое, недоброе. Оно шептало беззвучно, скреблось в сердцевинах деревьев, пряталось в складках сумерек, как затаившийся зверь.       Стоял уже почти март — но Лихолесье не пробуждалось. Зима сжимала Эрин Гален в ледяных объятиях, словно ревнивая старая королева, не желающая уступить трон молодой наследнице. Ни благоухания первой протаявшей земли, ни трепетных голосов перелетных птиц, ни пробуждающегося шелеста в кронах — лишь слепящий снег, тени безмолвных деревьев и звенящая, тревожная тишина. Лес не спал — он затаился, как зверь перед прыжком. И тут в эту глухую, зачарованную тишину ворвался звук — быстрые шаги по насту. Снежная пелена чуть поднялась, расступаясь перед бегущим юным эльфом.       — Келеммир! — раздался возбужденный, пронзительный голос. — Келеммир!       Эльфы обернулись. Сердца невольно сжались: на опушку, будто вихрь, влетел молодой Наэрон, весь запыхавшийся, с медными волосами, облепившими лоб. Лицо его было напряжено, и воины напряглись, инстинктивно потянулись к лукам — все мгновенно подумали о худшем. Мелуив побледнела и прижала ладонь ко рту.       — Наэрон, что за спешка? — рявкнул Келеммир, глаза его сузились. — Весть у тебя или беда?       — Весть! — задышал Наэрон, сияя, как будто сам принес солнечный свет в этот тусклый лесной день. — Светлый государь наш… возвращается! Вот — письмо из Имладриса, от самого господина Элронда! — Он вытянул руку с конвертом, уже вскрытым. — Прости, милорд, но я… я не сдержался, увидел печать… рука сама потянулась… я… я всем в замке уже сказал! И дозорный прискакал — штандарт их виден был издалека...к полуночи будут в Эрин Гален...       Несмотря на укор, улыбка заиграла на устах Келеммира. Воины вокруг враз оживились — как если бы с плеч их сбросили невидимый груз.       — Эру благослови! — искренне воскликнул Келеммир. — Ты, Наэрон, конечно, голова горячая, но вестник добрый… Слава Валар, скоро и над лесом солнце взойдет. Король наш, Трандуил Ороферион, возвращается!       — Хвала Эру! Государь возвращается! — неслось со всех сторон, словно сам лес подхватывал радостный зов:       — Возрадуемся, братья!       — Славно, славно!       — Наконец-то!       — Сами Валар услышали наши молитвы!       Радость, как весенний ветерок, пронеслась сквозь строй. Лица просветлели, улыбки заиграли на устах. Для лихолесцев возвращение Трандуила значило многое — покой, порядок, возрождение самого леса.       — Дочка, бери принца — и возвращайтесь в замок, — скомандовал Келеммир, стиснув плечо Мелуив. И тут резко оглянулся — А где сам царевич?       — Смотрите на меня! — раздался сверху звонкий детский голосок.       Все разом подняли глаза. На широкой заснеженной ветке, как маленький король в своей крепости, сидел сияющий Леголас. Пока взрослые решали свои дела, он успел забраться на вершину снежного бастиона, а затем, в один прыжок — на дерево. Его белокурые волосы искрились на свету, а щеки пылали от холода и азарта.       Он ловко встал на ветку: кожаные сапожки скользнули по заледенелой коре, но эльф удержал равновесие с такой легкостью, будто был соткан не из плоти и крови, а из ветра. И, выкрикнув еще раз: Смотрите!, с радостным визгом бросился вниз. Время, казалось, замедлило ход — малыш сделал в воздухе несколько кувырков, и словно пушинка, приземлился в сугроб, взметнув к небу фонтан сверкающего снега.       — Баааа артиииист! — с восхищением протянул Куфер, глядя, как снежные искры оседают на золоте волос принца. — Вот да, таланты…       — Мелуив, забирай царевича и ступай во дворец, — притворно посуровел Келеммир, но голос его дрожал от сдержанного смеха. — Готовь — скоро отцу-государю показывать будем, а у него щеки все перемазаны… и в сапожках снег. А вы, парни — по гарнизону! Готовьтесь, наш король возвращается!       — Да, господин, — вытянулась Мелуив, уже делая шаг к ребенку, но Леголас упрямо отшатнулся, наморщив носик, и вздернув подбородок:       — Не хочу!       — Кто кого воспитывает у нас в королевских покоях? — хмыкнул Наэрон, опускаясь на колено рядом, и с лукавой мягкостью заглядывая в сияющие глаза мальчика. — Пойдем, светлый мой князь… я после покажу тебе лошадку, ту самую, с серебряной гривой…помнишь о ней?       Карие глаза Леголаса тотчас вспыхнули искрами радости. Ныть и капризничать расхотелось, и с заливистым смехом он бросился к замку — танцуя, прыгая, взметая снег, как ветер в вихре веселья. На подступах к крепостной арке один из стражей — молодой лучник с пряжкой, на которой был вырезан лист лихолесского дуба, — легко подхватил его, подняв над головой, и усадил на плечо. Остальные воины, сторожившие ворота, выпрямились в один миг, отточенным движением отдали честь и склонили головы в знак почтения — перед будущим своим государем.       Леголас торжественно кивнул в ответ, запрокинув голову к небу и звонко хохоча. Он был еще слишком мал и не осознавал всей важности этого момента. Мелуив, тяжело вздохнув, поспешила следом, отряхивая на ходу шубку своего царственного воспитанника и мысленно прикидывая, сколько времени уйдет на то, чтобы хоть немного привести его в порядок, прежде, чем отец, король Трандуил, ступит на родную землю.

***

​​       — Дорогой Келеммир, мой друг… как же талантлив наш благословенный Леголас! Не видывал я доселе столь даровитых детей эльдар — он будто парит в воздухе! — с восхищением вещал Наэрон, когда они с Келеммиром поднялись по витой древней лестнице в Советные палаты, встретившие их мягким светом, просачивавшимся сквозь резные ставни.       Стены были украшены тонкими тканями — в их узорах угадывались очертания листьев, ветра и звездных течений. Высокие потолки, поддерживаемые переплетенными корнями-арками, напоминали кроны деревьев, склоненных над тропой. Посреди комнаты стоял длинный стол из цельного ствола красного бука, уставленный свитками, чернильницами и кристаллами с затухающим светом. Рядом потрескивал очаг, обложенный гладкими речными камнями, и огонь, неторопливо колышущийся в нем, отбрасывал на стены мерцающие тени, будто лес сам дышал в этих покоях.       — Наш принц станет великим воином, ему равных во всей Арде не будет. И как народ наш лесной его любит, ты заметил? Дивен род Ороферов!       — Все так, все так, — спокойно кивнул Келеммир, проходя к этому самому столу и мягко опускаясь в кресло. Он жестом пригласил Наэрона сесть рядом. — Да только таланты эти как раз не с ороферой стороны, — многозначительно добавил он, метнув взгляд на канцеляриста.       Наэрон, в тот самый миг потянувшийся к рукописи, едва не поперхнулся воздухом. Имя ее — ее, чье призрачное присутствие еще ощущалось во дворце, — уже как два года было под запретом.       — И дается мне, — продолжил Келеммир, сцепив пальцы в замок, — что государь сейчас вернется… и, найдя эти вот таланты, ровно как и глядя в эти темные глаза нашего принца, великую боль испытает вновь. Он в ту проклятую ночь оставил Леголаса младенцем, что только два-три слова знал, а увидит уже в меру самостоятельным ребенком… Пропустил первые шаги единственного сына, первые вопросы… едва ли он отошел от сердечной боли за эти два года, — Келеммир медленно вздохнул и снова глянул на Наэрона, что теперь уже сидел, посерев лицом. — Так теперь накроет по-второму кругу… мстят проклятые нолдор, за занавесью миров, с того света мстят! — с горечью выплюнул он.       — Так значит... королевы больше нет? — почти шепотом переспросил Наэрон, взгляд его метался по углам, словно он ждал, что дух ее вдруг возникнет из теней между резных колонн.       — Видно, нет… как и всех, кто с ней был. Келесдар-то, наш луч, только и прожил ровно столько, чтобы государю хоть чуть-чуть рассказать о том, что произошло там с ними… и Кэлвериона благородного мы потеряли… ох, будь любовь эта трижды проклята! — в бессильной ярости заявил советник, стиснув подлокотники кресла.       — Келеммир… — Наэрон тихо присел ближе, склонившись чуть вперед. За окнами гудел ветер, качая тяжелые занавеси, и свет в камине вспыхнул чуть ярче, будто вслушивался в их тайный разговор. — Пока короля нет… ты расскажи мне, что вообще произошло. А то ненароком не то спрошу государя… да разбереду ему рану сердечную.       — Не твоего ума дело, канцелярист, детали разнюхивать, — буркнул советник, но через пару мгновений устало добавил: — Ладно. Что могу — поведаю, а остальное — знать тебе не положено. Если вкратце: заплутали они… много дней плутали по Андуину, будто сам Эру их проклял. Но с нашей царицей — и немудрено.       Он замолчал, переводя дух, словно сам блуждал по тем проклятым местам.       — Батюшка ее ковал те самые кольца c Келебримбором — под указкой Гортхаура-исказителя…       Наэрон с ужасом вскочил. Это было чудовищно — как Трандуил вообще допустил ее в их чертоги? Как мог он связать себя с женщиной из такой семьи?       — Но в защиту ее отца, — быстро добавил Келеммир, — он первым прозрел замыслы Искаженца. До самого падения гильдии взывал к разуму нолдорских владык… да не слушали. А потом и сам погиб, защищая эльдар. Он уважения, если не почитания, достоин. И только благодаря его наследию Тар-Элерриан и спаслась… те самые таланты — теперь в Леголасе живут.       Наэрон молчал, пораженный, пока Келеммир продолжал:       — Вышли они к какой-то переправе. И один за другим — там и пали. Кэлверион, полагаю, королеву до последнего защищал. Сам знаешь, как он берег к ней чувство не один век… Ох, и тяжело переживал, что ее сердце принадлежит другому. Вот и все. Где переправа — только Эру ведомо. В проклятых землях, может…       — Ничего себе они плутали… И правда, проклятие нолдор… — только и выдохнул канцелярист, потрясенный до глубины души. Некоторое время в зале царила тишина, лишь потрескивание поленьев в камине нарушало ее. Затем он добавил, глядя в огонь:       — А все-таки жаль ее. Очень храбрая и печальная. Талант у нее ратный был, как у самого Глорфинделя. Жаль ее…       — Жаль, — устало кивнул Келеммир. — И красива была как-то… по-иному. Разве что только Лютиэн… да что там, в ней было что-то, что и Лютиэн бы затмило, поставь ты их рядом. Да только нрава она была беспокойного. Нолдо — одним словом… ей бы наследников рожать, короля радовать, да в чертогах вышивать. Но нет… полезла в политику со своими искаженческими советами… ты вспомни, с гномами предложила задружиться?       Он хмыкнул, тяжело и мрачно.       — Намекнул я ей тогда… да разве их чем пробьешь? — Келеммир медленно встал и прошелся вдоль стены, пальцем скользя по гладкому краю дубового резного шкафа, будто ища в резьбе успокоения. — Исчадия Мелькора они все, изгнанники эти. Амбиции у них раньше разума рождаются. И государь покойный Орофер это видел… да разве остановишь Трандуила, когда он в любви горит? Он же все еще горит… ради нее вот пол-Арды обошел. Оставил дитя и трон — ради любви… А теперь возвращается…       — Ну, может, оправится еще… — голос Наэрона звучал мягко, сочувственно. — Да и раз вдовец, то и со временем можно будет и новый брак устроить… Леголас — наследник и кронпринц, это не обсуждается, но для сильной власти нужен и род крепкий.       Келеммир фыркнул, усевшись на узкую скамью у каминной стены, и хлопнул ладонью по колену:        — Да ты что, Наэрон, короля разве нашего не знаешь? Он все, пропал в тот день, когда впервые в ее очи черные посмотрел… такая любовь — это на всю жизнь. Эльдар не любят дважды, но иногда все-таки отпускает… а тут не отпустит — с веками только хуже будет. Они же поженились недавно совсем — еще и десяти лет не прошло! Все упоение любви впереди… если б госпожа не последовала своей дурной воле и не помчалась в гавани эти.       Наэрон подошел к резной консоли у стены, на которой покоились свитки и полураскрытые пергаменты. Провел пальцем по заглавной букве в заголовке и вздохнул:       — Ну, хвала Элберет, хоть подарила нам Леголаса… — уже мягче проговорил Келеммир, поднявшись со скамьи и пройдясь по палате. — И тут, мой дорогой, воистину ты прав: дивнее и прекраснее принца мы и желать не могли. Великая судьба у него будет… и только лишь за одно это я готов молиться о покое души нашей королевы вечность.       Он замолчал на миг, всматриваясь в языки пламени в очаге, словно в них можно было отыскать ответы.       — А государь… что ж, ради королевства и сына и будет жить… А как его отец, Орофер, жил тогда, когда еще в Дориате похоронил супругу? Такова их доля — значит, ее они осилят. А мы с тобой и другими должны быть рядом, чтобы государь и принц знали, что и мы им семья. И с ними — как в радости, так и в горе.       Келеммир резко повернулся, взгляд вновь стал деловым:       — Это я все к чему — немедленно вели драпировать весь дворец в траурные ткани. Пусть светильники погасят, но тоже не переусердствуй, чтобы царевич не пугался ваших декораций. Пусть государь, приехав, знает, что мы скорбим вместе с ним. И скажи там Килитиль — пускай эллет в темные ткани обрядятся… если уж не в черные, то в строгие. Ну, полно, заболтался я с тобой — ступай давай!

***

      Это был, пожалуй, самый насыщенный день Леголаса за те недолгие месяцы, что он мог помнить. После того, как Мелуив, с суровой решимостью и без капли пощады, вымыла ему лицо обычным хозяйственным мылом (он очень хотел закричать и вырваться, но сдержался, как подобает принцу), накормила его сытным обедом и уложила спать — а против дневного сна он не возражал, ибо сам устал от «штурма» снежной крепости и своих дерзких прыжков в сугроб, — вечером, как было обещано, к нему заглянул Наэрон.       Он действительно сдержал слово — и отнес его в конюшню, показать лошадок. Там пахло сеном, теплом и чем-то родным. Леголас гладил шею серебристой лошади, прислушиваясь к мерному дыханию, и смеялся, когда животное лизнуло ему щеку. Но на обратном пути вдруг началась какая-то суматоха. Привычные мягкие краски замка — охристо-коричневые, мшисто-зеленые, цвета дерева и хвои — спешно меняли на темные. Дамы, жившие во дворце и не раз принимавшие на себя детские попытки Леголаса назвать их «мамой» (после чего он, смотря на лицо Мелуив, каждый раз разочарованно морщился — не та), теперь одна за другой выходили в черных платьях. Это ему решительно не понравилось. Скрючив рожицу, он склонился к уху Наэрона и прошептал:       — Как вороны.       Одна из эллет, видимо, слишком вжилась в образ и, увидев мальчика, театрально прижала руку к сердцу и залилась слезами. Леголас ошеломленно уставился на нее — никто при нем никогда не плакал. Наэрон, мгновенно прижав принца крепче, через плечо метнул на эльфийку испепеляющий взгляд и едва заметно показал кулак. Негодные девицы как не понимают простых истин…зачем пугать ребенка?       Позже, уже в вечерней тишине, нарядная, хоть и строгая в темном платье, Мелуив торопливо велела ложиться спать, нежно пригладила его волосы и погасила свечи. Но едва ее шаги стихли в галерее, Леголас ловко выбрался из-под теплого покрывала, накинул мягкий плащ и в два прыжка оказался на широком подоконнике. Он сел, поджав ножки, и уставился в заледеневшее окно, прильнув к стеклу.       Царевич потом и сам не раз будет вспоминать, как началась эта странная привычка — наблюдать за миром из окна. Часами: на рассвете, в дождь, в лунную ночь или предгрозовом напряжении. Тогда он был еще слишком мал, но уже понимал, что за окнами открывался целый мир, притягательный и загадочный.       Ветер гудел, пригибая макушки деревьев. А на площади перед дворцом — небывалая сцена. Эльфы собрались в большом числе, больше, чем он когда-либо видел одновременно. В их руках горели факелы, золотом отражаясь в стекле. Что-то они ждали. И вдруг из вьюги появилась кавалькада: всадники в сверкающих золотых шлемах выехали из леса. Один, в тяжелом пурпурном плаще, спешился первым. Он протянул руку Келеммиру — тот тут же упал на колени, как и другие. Леголас прижался носом к стеклу, пытаясь разглядеть лицо всадника — но дурацкая вьюга мешала. И тут он почувствовал, что этот кто-то — поднял голову и смотрит на него. Словно через завесу времени и бури глаза того, в плаще, встретились с его собственными. Темно-голубые, почти синие глаза, в которых застыли удивление и боль.       Тот всадник внезапно ринулся в замок. Маленький эльф сжался: он не знал, кто это, но был почти уверен — сейчас его будут ругать. Наверняка Келеммир пожаловался: дескать, принц снова не в постели, шатается, непослушный. Он оглянулся на свою кроватку — не успеет. Ну и пусть. Главное — еще немного посмотреть на огоньки за окном…       Принц снова прижался к стеклу, разглядывая остальных всадников — у всех были золотые шлемы... много мечей и кинжалов, луки. Интересно, сможет ли он завтра напроситься в оружейную?       И тут дверь мягко отворилась. Леголас резко обернулся.       На пороге стоял тот самый всадник. Золотоволосый, высокий, словно воплощенная песнь древних легенд, он пораженно смотрел на ребенка. Его лицо, юное и благородное, словно выточенное из самого светлого мрамора, было иссечено болью. Красота не померкла, но переживания, наложившее свою печать, сделали ее трагически возвышенной. Маска страдания застыла на лице, но стоило ему увидеть сына — и эта маска дала трещину.       Принц уже хотел было юркнуть за портьеру, как вдруг этот высокий эльф опустился на колени — прямо у двери — и произнес знакомым голосом:       — Леголас…       Он все понял. Отец… его отец… вернулся из тьмы. Из того самого леса, что пугал по ночам. Он здесь.       Не помня себя от радости, принц сорвался с подоконника, и влетел ему на шею с криком:       — Ada!       Трандуил, до этой секунды считавший, что каждая минута его жизни с того страшного дня — бесконечное умирание, вдруг осознал, что потерял еще кое-что. Он обнял сына так крепко, как будто боялся, что тот исчезнет, если отпустить. Его малыш… его дитя… Поднявшись с бесценным грузом на руках, он прошел через покои, мягко прикрыв за собой дверь.       — Государь, — начал было стоявший в дворцовой галерее Келеммир, — я…       — Потом. Все потом, — тихо, но безапелляционно сказал Трандуил. — Завтра поговорим. А сейчас — позаботься о моих воинах. Они устали с дороги. А я этой ночью буду с моим сыном.

***

      Он сидел с принцем в старинном кресле-качалке у камина, в чьем тепле и шорохе дров было нечто умиротворяющее, древнее — как дыхание самого сумеречного леса. Каменные стены покоев хранили эхо былого — они знали песни любви и горя, шепоты клятв, шелест платьев и звон смеха... Леголас, уютно устроившись на коленях короля, с серьезным видом перебирал тяжелые отцовские пряди, разглядывая их в отблеске пламени и сравнивая с собственными — все было одинаково: и цвет солнечного спелого меда, и шелковистая тяжесть, и волна, спадающая на плечи. Он счастливо выдохнул, будто нашел неоспоримое доказательство какому-то важному для себя знанию.       — О чем ты думаешь, сын? — мягко спросил Трандуил, чуть повернув мальчика лицом к себе, чтобы заглянуть в глаза.       — Мы похожи, — просто ответил Леголас, с комичной для его возраста прямотой глядя на отца. — У нас одинаковые волосы… а где ты был? В лесу? Ты ведь больше не уйдешь? — и в этот раз в его голосе послышались тревожные нотки.       Трандуил грустно улыбнулся. В тот роковой день, когда он укачивал плачущего младенца, он поклялся, что никогда его не оставит… и тут же нарушил клятву, ускакав в ледяную ночь вслед за сбивчивыми словами умирающего Кэлесдара. Он слишком многих подвел — слишком многое потерял… она тоже погибла по его вине.       Но сейчас не время для этих мыслей. Он не должен тревожить сына своей печалью.       — Я больше никуда не уйду, Леголас, — тихо произнес Трандуил.       Мальчик нахмурился, недоверчиво взглянув на короля. Он чувствовал: отец говорит правду, но где-то внутри еще шевелился страх.       — Тогда я буду спать тут, — объявил принц, окинув взглядом покои. Он уже догадывался, что это чертоги его отца, хотя в сознательном возрасте здесь не бывал. — Я буду охранять тебя всю ночь, чтобы ты не ушел, — добавил он, решительно, по-взрослому.       — Если желаешь, сегодня разрешаю, — сказал король с мягкой торжественностью, но тут же добавил: — Только сегодня.       Лицо ребенка тут же просветлело. Карие глаза заблестели, а на щеке выступила ямочка. Трандуилу будто клинок вонзили в сердце — так же улыбалась она. Конечно, с возрастом сын будет становиться все больше похожим на мать… Но король выдержит. Должен выдержать.       Хвала Валар, пока — лишь глаза и эта улыбка.       — И спать ты ляжешь сейчас же, уже совсем поздно, — Леголас торопливо закивал.       — А завтра я тебе покажу, как я умею прыгать! — воскликнул принц. — Я забираюсь на шкаф или дерево, а потом... — он с гордостью изобразил руками пируэты. — Мелуив и другие ругаются, но у меня здорово получается! — с хитрой улыбкой добавил он, поднимая бровь, как отец. — А потом ты меня сводишь в оружейную?       — Конечно, — просто ответил Трандуил. Он поднялся с кресла и, держа сына на руках, бережно уложил его на свою широкую кровать, подоткнул одеяло по бокам, как когда-то делала… неважно. Вздохнул — и склонился к нему.       — Спи спокойно, Леголас, — прошептал король.       Он поцеловал сына в лоб, но тот захихикал и замахал руками, отмахиваясь от золотистых прядей отца, что щекотали ему лицо. Трандуил на секунду застыл, вглядываясь в лицо принца, словно пытался запомнить каждую черту, и, медленно выпрямившись, погасил свечи. Комната погрузилась в мягкую полутьму, нарушаемую лишь редким потрескиванием дров в камине. Угольки лениво тлели, отбрасывая на стены зыбкие отсветы, будто эхо древних заклинаний.       — А мама тоже в лесу? — вдруг прошептал Леголас, едва раскрывая глаза, уже на грани сна, но упрямо цепляясь за голос отца.       Но в ответ услышал только мягкое, ласковое:       — Спи, мой сын.

***

      Завтра.       Завтра он поговорит с Келеммиром. Им предстоит выбрать легенду — правду, которой поверят. Лесные эльфы не должны знать… не должны и не готовы к тому, что на самом деле произошло с их королевой. Завтра сердце его снова будет умирать — когда он будет вспоминать путь последних двух лет. Эти тысячи верст одиночества, эти сотни ложных следов… как он обошел всю Арду — и, возможно, больше. Как Элронд с жалостью качал головой, а Амрот отворачивался, не в силах скрыть скорбь.       Завтра. Все — завтра.       А сегодня он будет здесь. Рядом с сыном — смотреть, как он дышит. Хранить его покой. И, может быть, впервые за два года — тоже позволить себе дышать.