Глава VIII

      Песок под пальцами был горячим — он обжигал израненные подушечки, царапал нежную кожу лица и забивался в уши. Он жил собственной жизнью: шептал, полз, терзал, проникая в каждую пору, в каждый милиметр тела. Раскаленный вихрь поднимал песок в воздух, и мир вокруг превращался в непроглядную пелену — будто сама атмосфера состояла из этой слепящей, обжигающей песчаной бури. Дышать было невозможно: каждый вдох — глоток пламени, каждый выдох — борьба за жизнь.       Эльфийский слух все еще улавливал малейшие колебания почвы, каждый скрытый импульс жизни… но здесь, в этом мертвом, выжженном крае, царила пугающая тишина. Ни пения птиц, ни шороха листвы, ни треска веток под лапами зверей. Лишь неведомые ползучие твари шмыгали в укрытия под гулкими корками потрескавшейся земли, спасаясь от всепоглощающего жара. И все же — несмотря на боль, на жар, на дезориентацию — ей было удивительно спокойно. Словно само время остановилось.       С каждым отчаянным вдохом в груди поднималась новая волна боли — легкие горели изнутри, а ребра были переломаны. Спутанные, грязные черные волосы липли к лицу, закрывали глаза, но даже так она чувствовала: кожа, сухая, как старая пергаментная бумага, обожжена солнцем и раскаленным ветром. Руки, как и легкие, горели. Она не помнила ни кто она, ни откуда. Остались только боль, жар и странная отрешенность. Вдруг в мир, словно пробивая скорлупу глухоты, ворвались звуки. Быстрые шаги. Человеческие. Кто-то стремительно приближался — ноги проваливались в песок. Ветер подхватывал этот звук, усиливая тревогу. Затем — голоса. Громкие, грубые, чужие. Речь была отрывистой, напевной, резкой, как крики воина, отдающего приказы. Это определенно не были мягкие речитативы дивного народа. Людей было несколько, и между ними вспыхнул напряженный спор. Тень — долгожданная, спасительная — упала ей на лицо. На несколько драгоценных мгновений люди заслонили ее от невыносимого солнца. Она попыталась прислушаться, уловить хотя бы одно слово, хотя бы один знакомый звук… но шум голосов начал отступать, растворяясь в гуле пустыни. И тьма вновь накрыла ее.

***

      Следующее пробуждение принесло холод. Сознание возвращалось к ней, словно сны, прерываемые кошмарами. Она лежала на грубом тюфяке, в тени — там, где солнце не имело власти. Все вокруг дышало камнем. Стены, пол, воздух… все хранило след веков. И в памяти вспыхнули образы — как молнии в темном небе. Вот она скачет домой, ветер развевает волосы, сердце нетерпеливо бьется — скоро она увидит сына. Вот их путь внезапно обрывается, с холмов, как миражи, наступают тени. Надвигаются тучи, тьма, битва. Клинок глефы вспыхивает в темноте, и она знает: живой ей не выбраться. Но смерть… смерть должна быть достойной. Она готова. И вдруг — провал. Она спиной падает… в арку? Элерриан с трудом разлепила глаза. Голова гудела, а боль в висках напоминала удары кувалды. Каждое движение отзывалось в теле вспышкой боли. С усилием приподнявшись, она осмотрелась. Да, она была в каменном помещении — прохладном, без окон, с грубой деревянной дверью. Потолок был высоким — настолько, что казался самим небом. Камень под ее руками — гладкий и холодный, но кое-где под пальцами чувствовалась резьба, насечки.       И тогда она посмотрела на стены. Эльфийское зрение еще не вернулось к ней в полной мере, но тусклый свет — вероятно, пробивавшийся сквозь щели в дверях или щедро вырезанных каменных проемах — позволял различить настенные росписи. Сначала ей показалось, что это руны, но, приглядевшись, она уловила смутные очертания: вытянутые фигуры с  необычными головными уборами, высокие стебли каких-то болотных растений… Что за наскальная живопись? Линии были тонкие, аккуратные, местами почти математически точные. Впрочем, сейчас это не имело значения. Очевидно одно: она в плену.       Нужно было оценить повреждения. Если все не так плохо, она попытается сбежать. Но… куда же ее забросило? Умбар? Нет. В Умбаре не было пустынь. Да и эти фрески... Слишком необычные даже для этого края отщепенцев со всей Арды… Песок, жара, обжигающий воздух — все это не походило ни на один знакомый ей регион. Но разберется позже. Элерриан принялась осторожно ощупывать себя. Голова кружилась, но сильнее всего беспокоило ребро: малейшее прикосновение отзывалось резкой, пронзительной болью. Туда как раз пришелся удар ее же глефой… Понятно — перелом или трещина. Ничего. В детстве она уже падала с вершины дерева, ломала ребра — одна на весь Гвайт-и-Мирдайн. Не страшно, эльфийское тело умеет восстанавливаться…       Сжав зубы, чтобы не застонать, она с усилием села. Нужно было проверить ноги. Подол платья был пропитан кровью. Значит, где-то рана. Она приподняла ткань — на щиколотке одной ноги, прям над сапогом, зияла глубокая, рваная царапина. Кровь почти запеклась, но было ясно: если ее не перевязать, может начаться заражение. Элерриан размотала шелковый черный пояс. По уму, следовало бы стянуть платье и порвать нижнюю тунику, но боль в ребрах была такой, что этот вариант отпал мгновенно. Вздохнув, приготовившись к новой волне агонии, она притянула поврежденную ногу и аккуратно перебинтовала ее, туго стянув черным шелком.       Что ж… в остальном она в порядке. Если не считать обожженного лица и рук. Но все же… откуда здесь такая жара? Право слово, в кожаных сапогах она долго не протянет. Даже по меркам Харада или Белфаласа такой зной — перебор.  В этот момент снова послышались шаги босых ног, и Элерриан тут же напряглась, подобравшись всем телом, готовясь защищаться. Дверь со скрипом отворилась — и глаза эльфийки удивленно расширились.       На пороге стояли двое людей… или, возможно, человекоподобных существ — тут уж как посмотреть. Таких смуглых, странных смертных она прежде никогда не встречала. По всей видимости, это были мужчины: продолговатые медные лица, высокие черные брови, длинные, прямые носы. Оба были лысыми, но больше всего ее поразила их одежда. На каждом — то, что любая эльфийка назвала бы короткой нижней юбкой. У одного на груди красовался странный предмет: то ли украшение, то ли воротник — он был широким, в несколько рядов бусин и закрывал мужчине плечи. На руках и пальцах — особенно у того, что стоял чуть впереди, очевидно, главного — сверкали массивные золотые браслеты. Элерриан с изумлением рассматривала этих почти обнаженных людей, и настолько погрузилась в это зрелище, что пропустила момент, когда они начали говорить между собой — на каком-то гортанном, звенящем языке, со свистящими нотками, напоминающими звуки лесных животных. Речь их казалась резкой и одновременно ритмичной, будто повторяемой по давно выученной формуле. Движения были быстрые, угловатые, детские в своей простоте. Что за морготовщина?... — лихорадочно размышляла Элерриан. — Неужели люди совсем одичали в Умбаре? И что это за язык?       Они продолжали переговариваться на этом странном наречии, и эльфийка наконец решилась вмешаться. Надо было понять, где она вообще находится — и в каком она здесь положении.       — Послушайте… — голос тут же предал ее: Элерриан поперхнулась, песок, похоже, все еще забивал ей горло. — Со мной приключилась беда… Где я? Как мне к вам обращаться? — добавила она, откашлявшись и стараясь говорить как можно четче.       Люди с заметным испугом обернулись и уставились на нее — глаза полные изумления, будто она была не эльфом, а какой-то неведомой зверюшкой. Один из них, тот, что стоял ближе, вдруг рванул к ней и протянул руку. Инстинктивно Элерриан, несмотря на острую боль, отшатнулась и прижалась к стене, с отчаянием понимая: в таком состоянии она не сможет защититься.       Но смертный не собирался причинять ей вред. Он с заметной дрожью прикоснулся к кончику ее уха — острого, изящного, эльфийского. Его медное лицо побледнело, а глаза расширились до предела. Он смотрел на нее, как ребенок на незнакомое лесное животное, от которого не знаешь, чего ждать. Эру… они, похоже, никогда не видели эльдар… — поняла Элерриан.       Но тогда… куда же она попала?       Она резко перевела взгляд на второго, того, что стоял в дверях. Его лицо оставалось бесстрастным. Если в глазах первого читался детский испуг, то этот — смотрел на нее так, как смотрят на товар. Безэмоционально, расчетливо, лениво. «Пираты?.. работорговцы?..» — мелькнула очередная догадка.       Мужчины снова начали спорить между собой — все на том же гортанном, отрывистом наречии. Главный жестом отозвал спутника, и тот послушно отступил. Напоследок он бросил на Элерриан взгляд, в котором уже не было ни страха, ни любопытства — лишь смятение. Хлопнув тяжелой деревянной дверью, оба скрылись.       Элерриан выдохнула — что ж, ее не убили сразу, и уже это можно было считать удачей. Если они действительно имеют отношение к пиратам, у нее, возможно, есть немного времени, чтобы восстановиться. Даже если они и продадут ее разбойникам на морях — что ж, она не впервые сражается в одиночку. Доберется до берега, а оттуда — до Эрин Гален. Главное сейчас — выжить. О том, кто именно напал на нее и ее отряд у старой арки, и выжил ли кто-то из сопровождавших ее эльфов, она пока не думала: разум сосредоточился на насущном.       Осторожно подтянув к себе тюфяк, Элерриан медленно подползла к холодному каменному углу между двумя стенами. Ребро болело так сильно, что в глазах темнело, но лежать было слишком рискованно: в таком положении она не успеет даже вскочить, если ее застигнут врасплох. Аккуратно свернув грубую материю — неприятный запах вызвал у нее гримасу — она подложила тюфяк себе под спину. В полулежащем положении у нее было больше шансов защититься… да и прохладный камень приятно холодил разгоряченное тело. С усилием она дотянулась ладонью до лба — кожа горела. Судя по всему, у нее начался жар. Как и несколько дней назад, волны тошноты одна за другой накатывали на нее. Обессиленно откинув голову, Элерриан закрыла глаза. Темнота сомкнулась вокруг, но на этот раз боль была настолько остра, что эльфийка почти с облегчением провалилась в нее.

***

      — Что мы будем делать с ней? — Хори, заклинатель храма Амона-Ра в Карнаке, с тревогой посмотрел на Мернептаха.       Жрец третьего ранга пожал плечами, растерянно нахмурившись:       — Я подумывал… вымыть ее и отправить в дар нашему совершенному богу. Но эти уши… — он с сомнением покачал головой. — Она хороша собой и похожа на наших женщин… но сначала мы должны убедиться, что ее не подослали хетты.       Он раздраженно потер шею — воротник-усех, присланный ему из Васета, натирал кожу даже в тени святилища.       — Пошли к ней Мерит, Хори. Женщина всегда разговорит женщину.       — Если позволишь, дорогой брат, подождем возвращения божественного отца из Мен-Нефера. Пусть Мерит пока просто за ней понаблюдает.       — И то верно, Хори. Песок нашей Черной Земли часто рождает опасность. Мы не подвергнем риску жизнь нашего живого бога, пока не убедимся, что эта белая чужеземка не несет угрозы.

***

      Сколько времени она пролежала без сознания, Элерриан не знала — может, сутки, а может, и всего лишь пять минут. Но когда она очнулась, чувствовала себя гораздо лучше. Во всяком случае, жар покинул ее, сломанная кость болела меньше, а тошнота отступила. Открыв глаза, она с изумлением обнаружила склонившуюся над собой женщину. Та была такой же смуглой, как и те двое мужчин, а большие темные глаза, похожие чем-то на ее собственные, изучали эльфийку с настороженным интересом. Вскоре стало понятно, что в сознание Элерриан привела мокрая губка, которой эта странная смертная осторожно обтирала ей лицо и смачивала потрескавшиеся губы. Жажда спазмом скрутила горло — рука Элерриан метнулась к горлу. Женщина оказалась на удивление понятливой: она вновь смочила губку в воде и осторожно поднесла ее к губам эльфийки.       Утолив первую, базовую потребность, Элерриан попыталась заговорить. И в этот раз, помимо общего для всех вестерона, перешла и на синдарин, и на квенья — но ни один из трех языков, которыми она владела, не вызвал у смертной ни малейшего отклика. В ответ раздавались все те же глухие, гортанные фразы — с отрывистыми интонациями, напоминающими пение степных птиц.       Очевидно, осознав, что они друг друга не поймут, женщина поспешно удалилась, оставив рядом с пленницей посудину с водой. Эльфийка запоздало отметила: волосы у смертной были коротко острижены — выше плеч. На ней был грубый, льняной хитон, свободный и простой. Удивительно… — подумала Элерриан. — Нашелся же, в самом деле, угол Арды, в котором никто не говорит на общепринятых наречиях… Может, я общаюсь с необразованной прислугой? А иначе — какая благородная женщина станет так коротко стричь волосы?       Впрочем, у нее и прежде было немного опыта общения с людьми. Эру их знает, — мысленно усмехнулась она, — возможно, они всегда были такими странными.       Сейчас главное — как можно скорее восстановиться и покинуть этот забытый Илуватаром край. Скосив глаза, она заметила оставленные на холодном камне сухие лепешки. Что ж… если ее кормят, значит, убивать сразу не собираются.       Утолив голод, эльфийка уснула — так же внезапно, как и очнулась.       Вообще, впоследствии — много веков спустя — когда Элерриан будет вспоминать начало своей жизни в этом новом, чужом мире, она поймет: в первые дни своего существования в Та-Кемет она спала, как новорожденный ребенок.       И то ли это были последствия тяжелых травм, полученных в бою у арки, то ли ее сознание уже тогда понимало — произошло нечто непоправимое. Что-то такое, что навсегда лишит ее душу покоя. И в те первые, страшные дни разум инстинктивно спасал себя самым простым, древним способом — сном.       Сном, в который проваливалось ее уставшее тело, потому что все, что последовало после не раз грозило разрушить ее сознание до основания.

***

      Как и в прошлый раз, ее сон нарушила все та же женщина. Чуть грубовато тряхнув Элерриан за плечо и разбудив, она молча указала жестом следовать за ней. Эльфийка медленно приподнялась — израненное тело все еще болело, но оставаться лежать дольше было неразумно. Она выпрямилась, сдерживая гримасу боли, и едва заметно кивнула меднокожей.       Мерит, державшая в руках чистый льняной хитон и все это время наблюдавшая за черноволосой чужеземкой (а в том, что это была именно чужеземка — возможно, ливийка, — ни она, ни храмовые жрецы не сомневались), не смогла скрыть изумления. Незнакомка оказалась почти на голову выше нее. Таких высоких женщин Мерит встречала редко — даже наложницы Его Величества, что посещали храм вместе со своими служанками для молитв, хоть и были выше обычных женщин, вряд ли могли сравниться в росте с этой белокожей. Но если эту чужеземку готовят для гарема живого бога — а судя по разговорам Хори, так оно и было, — то ее рост скорее достоинство, чем недостаток. Его Величество, как и большинство мужчин невысокого роста, благоволил к высоким женщинам. Эта ливийка вполне могла ему понравиться… и, при должном поведении, даже стать младшей царицей. Конечно, при условии, что она проявит послушание — и родит наследника.       Правда, сейчас судить о ее красоте было трудно: лицо женщины все еще было в песке, его покрывали кровоподтеки и ссадины. Но это было делом времени. В конце концов, за этим ее, Мерит, и послали — сопроводить чужеземку в купальный двор.       Элерриан уже была готова идти, как меднокожая вдруг указала на ее сапоги — носки которых виднелись из-под длинного подола платья. Эльфийка вопросительно посмотрела на нее, и та тут же энергично покачала головой. Элерриан нахмурилась, не понимая, чего от нее хотят, но тут взгляд упал на ноги смертной: она, как и те мужчины, которых эльфийка видела раньше, была абсолютно босой. Что ж… Видимо, в этом «Умбаре» принято ходить без обуви. Не хотелось расставаться с эльфийскими сапогами — вдруг получится сбежать прямо сейчас. Но и провоцировать этих странных смертных тоже смысла не было.       Элерриан, сжав зубы, чтобы не застонать, аккуратно сняла с себя мягкую кожаную обувь. Согнувшись, она снова ощутила, как кольнуло в боку — перелом в ребре напомнил о себе. Но боль стала уже привычной, почти фоновым шумом.       И тут меднокожая, чье лицо в пламени факела казалось почти угольно-черным, вдруг резко метнулась к ней. Опустившись на колени перед застывшей в недоумении Элерриан, она мягко подняла ее ногу, поднеся ступню к свету факела.       Две пары темно-карих глаз с одинаковым изумлением уставились друг на друга: Элерриан все больше сомневалась в душевном здравии окружающих ее смертных, а Мерит — по гладкой, мягкой коже ступни чужеземки — безошибочно определила: перед ней женщина, никогда не ходившая босиком по песку или камню. Ни рабыня, ни простолюдинка — возможно, знатная госпожа… а может, даже царевна. Кого же поймали Хори и Мернептах?.. — лихорадочно размышляла Мерит. — Это не обычная пленница.       Тем более важно было отмыть ее как можно скорее и передать свои догадки жрецам. Быстро поднявшись, она поманила ливийку за собой и, не оборачиваясь, повела прочь из тесного помещения — комнаты, служившей то кладовкой, то местом уединенной молитвы для маленьких людей.

***

      Чуть хромая и озираясь с нескрываемым недоумением, Элерриан, наконец, получила возможность осмотреться. Здание, в котором она находилась, напоминало собой огромный каменный дворец — с высокими потолками и бесконечными коридорами. Меднокожая вела ее через проходы, которые поражали своей архитектурой: каждая стена была покрыта росписями. Но в отличие от тех, что были в ее келье, эти были яркими, красочными. Не просто узоры — истории, хронологии, сцены жертвоприношений, шествий, земной и, судя по всему, небесной власти. Эти боги были Элерриан не знакомы, и на долю секунды ей почудилось, что она попала в какой-то уцелевший край давно затопленного Нуменора. В свете факелов росписи казались мистическими, будто жили собственной жизнью. И все же — гипнотически притягательными.        Она старательно запоминала маршрут, отмечая повороты и арки, но неожиданно ее сопровождающая резко свернула в сторону и, толкнув тяжелую дверь, скрытую в глубокой выемке стены, вывела пленницу во внутренний двор. Первое, что ощутила Элерриан, когда переступила порог, — это жар солнца. Немилосердное, беспощадное пекло.       Даже ей, эльфийке, нечувствительной к температурным колебаниям, показалось, будто ее бросили в огонь. Золотой диск прогревал небо и землю так, что воздух казался раскаленным металлом. Черное дорожное платье из тонкой шерсти, изрядно выпачканные в песке, оказалось совершенно не рассчитанным на такую погоду — спина мгновенно вспотела, пот градом побежал по вискам и лбу.       Смертная, не обращая внимания на ее реакцию, указала на невысокое строение у стены двора и сунула ей в руки свернутую льняную ткань и кусок чего-то, по запаху напоминающего мыло. Элерриан поняла без слов. Сжав зубы, не произнеся ни слова, она направилась туда, куда ей было указано.

***

      Разобравшись с тем, как устроено то, что, по-видимому, эти дикие люди считали водопроводом — а по факту это оказались простые глиняные сосуды и тазы с водой, — Элерриан с наслаждением сбросила с себя грязную одежду и подставила лицо и тело под прохладную струю.       Навес, раскинутый над внутренним двором, надежно защищал от беспощадного солнца, и на короткий миг эльфийка испытала почти извращенное удовольствие. Как же мало, в сущности, нужно старшим детям Эру для счастья… Она аккуратно натерла израненное, все в синяках и кровоподтеках тело куском мыла, избегая травмированное ребро. А затем смыла грязь с волос и снова облилась холодной водой.       Вместе с чистотой к ней начала возвращаться и способность хладнокровно мыслить. Элерриан огляделась: купальня представляла собой небольшой внутренний двор, замкнутый высокой белой каменной стеной. Все, что она могла видеть — это голубая полоска неба и раскаленное солнце, сияющее над головой.       Кладка, конечно, не была препятствием для эльфийки: она легко прыгала на высоту десяти футов — и, при желании, перемахнула бы через ограждение без труда. Элерриан украдкой оглянулась: смертная все еще стояла на месте, нетерпеливо постукивая босой ногой. И как она может так спокойно стоять под этим палящим солнцем? Ей до сих пор не напекло голову?       Воистину, эдайн — самый странный народ из всех детей Илуватора. Она, Элерриан, могла бы прямо сейчас натянуть на себя этот отрез льна, что ей дали, и меднокожая даже не успела бы понять, что произошло, как пленница уже оказалась бы по ту сторону стены. Но разум подсказывал: это будет роковая ошибка. Эти люди нашли ее в пустыне. У нее нет ни воды, ни еды, ни карт, ни оружия. Где находится ближайшее поселение — неизвестно. А она ранена. Сломанное ребро не даст пройти и пяти миль. Это будет самоубийством. Нет. Нужно подождать, чуть окрепнуть. А уже потом — бежать. А пока... не раздражать смертных.       Элерриан тяжело вздохнула и натянула на себя льняное платье. Вырез прикрыл кулон с отцовским камнем, но короткие рукава не скрывали обручального кольца на пальце. Показывать столь ценную вещь этим бедным, босоногим людям ей совершенно не хотелось. Она быстро сняла кольцо, расстегнула цепочку кулона и, не раздумывая, продела его внутрь.       Камень мерцал ровным, спокойным светом. Что ж… значит, с мужем все хорошо. И это — главное. На губах Элерриан появилась легкая улыбка. Как же он удивится, когда я вернусь и расскажу ему про этих странных смертных и огненную пустыню… Кто знает — может, ее воины уцелели и уже помчались в Эрин Гален за подмогой. А Трандуил… он обязательно поймет, где искать столь обожаемую им жену. Обязательно отправится за ней.       Впрочем, о смертной — эльфийка вышла из-под навеса — настолько быстро, насколько позволяли ее травмы — и, подобрав сброшенные платье и тунику, направилась к меднокожей. Та тут же, с тем же странным, почти детским интересом, принялась внимательно осматривать чужеземку, после чего без лишних церемоний буквально выхватила из ее рук грязную одежду.       Эльфийка устало кивнула. Ее уже не удивляло странное поведение местных — кто знает, возможно, смертная просто унесет ее вещи в стирку. Легкое льняное платье как нельзя лучше подходило для здешнего жаркого климата. Элерриан тряхнула мокрыми волосами и подставила их под яркое солнце, позволяя прядям просохнуть.       Мерит же, сжимая в руках незнакомую ткань, по-прежнему пристально рассматривала ливийку — именно так, для себя, она теперь называла чужеземку. Та и впрямь была необычайно хороша собой, несмотря на явные следы усталости, многочисленные ссадины и уж совсем странные уши. Хотя, возможно, она происходила из какого-то племени, где все женщины рождались с подобными особенностями. В этом мире, по воле богов — и того же шакалообразного, ушастого Анубиса, возможно все.       Определить возраст ливийки было непросто. На вид — совсем юная, не старше девушки, у которой лишь недавно начались крови… но взгляд у нее был взрослый, женский. Такой, каким смотрят те, кто знал объятия мужчины и плотскую любовь. А в этом Мерит, младшая целительница великого дома Амона Ра, разбиралась отлично — слишком уж много жен и наложниц фараона, жриц и девушек знати приходили помолиться в храм и испросить совета ее божественного учителя, верховного жреца. И иногда она слушала их сокровенные разговоры.       Лучше бы, конечно, эта ливийка оказалась девственницей — тогда ее могли бы принести в дар как чистую, избранную. Но… кто знает. Его Величество падок на красоту, и, в конце концов, в его гареме бывали даже вдовы. Последнюю, например, — желтоволосую наложницу с севера — он даже сделал одной из младших цариц.       Пожалуй, у этой черноглазой было бы даже больше шансов. Тонкие черты, чувственный рот… В какой-то момент размышления Мерит прервала сама ливийка: она вдруг посмотрела прямо на нее, чуть склонила голову, приложив ладонь к груди, и произнесла:       — Элерриан.       Имя прозвучало непривычно, гортанно и в то же время мелодично. Жительница Та-Кемет невольно смягчилась и в ответ представилась:       — Мерит.       И тут незнакомка впервые улыбнулась искренне. И на ее правой щеке появилась ямочка.

***

      — Говори, что узнала, — именно так Мернептах встретил Мерит, едва та пересекла порог в сопровождении писаря.       Жрец был весьма доволен собой — его расчет оказался точен. Между храмовой женщиной и странной раненой пленницей, найденной ими в пустыне больше недели назад, начало завязываться то, что он сам называл «женским доверием». А значит, настало время действовать. Он, устроившись с писарем в своей молельне, специально призвал Мерит — теперь хотелось выяснить: стоит ли ждать возвращения божественного учителя из Мен-нефера или же пора брать инициативу в свои руки.       — Господин… — Мерит, не отличавшаяся особой застенчивостью, все же чуть замялась. — Ливийку зовут Элерриан… но, пожалуй, это все. Она не говорит на языке Черной Земли.       — Почему ты решила, что она ливийка? — нахмурился Мернептах, промокнув лицо платком. Жара в Карнаке стояла особенно изнуряющая. — Она не говорит с тобой, но ты все же заключила, будто она с запада? Кто тебе это сказал — она сама? Или ты, женщина, решила за нее?       — Я полагаю по ее виду, — спокойно ответила Мерит, тряхнув коротко остриженными волосами. — Она светлокожа и ростом выше нас. Такие чаще всего приходят с западных или северных границ. Там, где наши пески граничат с дикими народами.       — И что вы там обе делаете, если не можете понимать друг друга? — раздраженно бросил жрец, — Ты пропадаешь с ней днями. Неужели молчите, глядя друг на друга, как рыбы?       — Господин, как ты и велел, я провожаю ее каждый день в купальню. Кроме того, лечу — ее лицо и руки сильно обожжены. Великий Ра был к ней немилостив. А говорить… она нашла уголь от факела и начала рисовать на полу. Я ей называю предмет, она повторяет на своем языке. Потом наоборот. Так я поняла, что она шла домой и потерялась.       При этих словах писарь даже выронил кисточку и замер, подняв глаза на Мернептаха и Мерит.       — И ты только сейчас об этом говоришь?! Она умеет рисовать, а ты — молчала?! — голос жреца срывался. Его ноздри раздувались, а лицо в свете масляного светильника сделалось багровым. — Что за интригу ты плетешь под сводами великого дома Амона, младшая целительница?       Мерит невольно сделала шаг назад, пораженная силой его ярости. Но все же не отвела взгляда.       — Клянусь богами, господин, я ничего не скрываю. Она все еще тяжело ранена, исцеление ее идет медленно. Я ждала, когда появится хоть что-то значимое для донесения. Разве рисунки на каменном полу — уже великая весть?       Мернептах стиснул зубы. Она была права, конечно. Но жрецы — особенно те, кто поднимался в ранге за счет своей проницательности, — не могли не подозревать женщин в сокрытии. Он сделал над собой усилие, тяжело выдохнул и процедил:       — Зови ее. Сейчас.       Мерит безмолвно склонила голову и вышла из молельни. Жрец остался наедине с писарем, тяжело дыша от душной жары и гнева. Ему не нравилось, как ловко эта девица обходила острые углы. Да, за ней стояла влиятельная семья из Васета, да, верховный жрец Амона питал к ней особое расположение. Но если случится малейшая оплошность — или если сама Мерит вызовет подозрение — он первым донесет об этом учителю. И тогда никакие связи не спасут ее от опалы.       Собравшись с мыслями, Мернептах потянулся за кувшином с ячменным пивом. Писарь, всегда стремящийся угодить своему покровителю, тут же подскочил и сам наполнил глиняную чашу прохладным напитком.       — Видал ты такое? — с возмущением вскинул руку жрец. — Женщины… — процедил он с нескрываемым презрением, с наслаждением отпивая. Писарь услужливо закивал, всем своим видом выражая согласие.       — Я ей — «говори», а она мне — «она рисует»… — Мернептах цокнул языком, но продолжить не успел — снаружи послышались торопливые шаги.       Он повернулся к дверному проему и замер.       Первой вошла Мерит. За ней… не женщина, а сама Хатхор в смертном облике. Мернептах, много лет вращавшийся среди дочерей знати, жен фараона, наложниц и певиц, никогда не видел такой красоты. Пусть она все еще была слаба и бледна, но ее кожа сияла, волосы — густые, вороново-черные — водопадом спадали на талию. Полные губы обещали райские кущи, а большие миндалевидные темные глаза с зелеными крапинками уносили мысли прочь… Ее фигура даже в грубом платье, выданном Мерит пару дней назад, выглядела царственно. Он на мгновение представил ее в легких одеяниях из белого тончайшего льна, в украшениях из лазурита и золота, на троне рядом с великим Рамсесом… Писарь рядом с ним всхлипнул — то ли от восхищения, то ли от шока.       Чужеземка, услышав этот звук, резко обернулась, метнулась к его столу, ловко выхватила у писаря кисточку и чистый папирус. Сосредоточенно и быстро она начала что-то чертить.       А в голове Мернептаха шумно закрутились шестеренки. Неважно, кто она. Имя не имеет значения. Происхождение — тоже. Главное — она может затмить собой весь гарем. Ради такой фараон может отказаться от старых жен, возвысить ее и сделать главной царицей всей Черной Земли. И если он, Мернептах, будет первым, кто преподнесет эту женщину живому богу, то… то сам станет следующим Верховным жрецом, и никто уже не усомнится в его праве быть правой рукой Рамсеса Великого.       Тем временем красавица закончила рисунок и подозвала Мерит, протянув ей папирус.       — Да… — кивнула та, наклоняясь. — Я понимаю. Это дорога и конь?       Чужестранка кивнула.       — Ты права, — с трудом, с сильным акцентом, выговорила она.       Жрец хлопнул в ладони, обе женщины вздрогнули.       — Мерит! — резко окликнул он целительницу. — Переведи ее в комнаты побольше. — Он указал на чужеземку. — Учи ее нашему языку и мудрости богов. Купай ее четыре раза в день, как положено для жен благородных, ухаживай за телом. Я прикажу выдать ей папирус, кисти и краски — пусть рисует, пусть учится божественному письму. Ты меня поняла?       — Да, господин, — спокойно кивнула Мерит.       Она поклонилась и, мягко взяв красавицу под руку, вывела ее, не сказав ни слова. Жрец остался на месте, глядя им вслед, и видя уже осыпающего его почестями Рамсеса.

***

      Не нужно было быть мудрейшей, чтобы понять — смертный жрец ошалел от ее красоты и задумал продать подороже. То, что он был именно жрецом, а место, где ее держат, — отступническим от Эру храмом, Элерриан поняла на третий день знакомства с Мерит и попыток наладить примитивную, но искреннюю коммуникацию с этой меднокожей женщиной. Благодаря найденному угольку с факела и врожденному дару большинства эльдар к рисованию, за десять дней Элерриан освоила хотя бы базовый лексикон для общения. Мерит, сначала немного дичившаяся странной чужеземки с неестественно правильными чертами лица, вскоре к ней привязалась. И это трогало Элерриан. У нее никогда не было близких подруг: эльфийки ее почему-то не любили. В последние же месяцы сначала маленькая Модди прониклась ее меланхоличной душой, теперь вот — женщина из пустыни, с короткими волосами и терпеливым сердцем, охотно делила с ней часы своей короткой смертной жизни. Даже жаль было ее оставлять… Но Элерриан все равно уйдет из этого места. При первой же возможности.       Она все еще не знала, где именно находится. Познания Мерит в географии не выходили за пределы собственного города и нескольких известных ей поселений, но рано или поздно, Элерриан выудит нужную информацию и перепрыгнет через храмовую стену. А теперь — вот новая напасть: очередной смертный обезумел от ее внешности. Право слово, она ведь вовсе не Лютиэн — откуда у всех эта одержимость? Смертные, бессмертные — все они будто видят в ней нечто большее, чем просто эллет… Но похоже, этот жрец надумал использовать ее ради собственных целей… что ж, тем лучше — это только ускорит побег.       Из всего потока речи Мерит Элерриан уловила, что ее переводят в другую комнату — она очень надеялась, с окном, — а перед этим снова поведут в купальню. Эльфийка лишь пожала плечами: если глупые смертные предоставляют ей возможность взглянуть на ночное небо, значит, все решится прямо сейчас. По расположению звезд она определит координаты. Для любого эльдар — плевое дело. Потому, довольная, она шла за Мерит, зная: уже через несколько мгновений все прояснится.       В полумраке снова мелькала та самая настенная живопись этих дикарей. Боги с головами животных провожали ее взглядом. Надо будет предложить Трандуилу расписать так стены в нашем каменном дворце. Он — эстет, наверняка оценит… — сердце кольнуло болью и нежностью. — Я буду потом на руках носить сына, когда он подрастет, и показывать ему сцены из нашей долгой и странной жизни…       Они вышли во внутренний двор, и Элерриан с наслаждением вдохнула прохладу пустынной ночи. Как она и подозревала, после заката жара отступала, и можно было спокойно перемещаться. Это важно. Она учтет это, планируя бегство.       Мерит сунула ей свежую ткань и мягко подтолкнула:       — Иди.       Элерриан направилась к купальне и, не дойдя нескольких шагов до навеса, с нетерпением подняла голову вверх — и замерла.       Мертвенная бледность разлилась по лицу. Рот приоткрылся в ужасе. Это небо было ей совершенно незнакомо. Ни одной звезды, которую она бы когда-либо видела за всю свою долгую бессмертную жизнь. Ни одной.

***

      Мерит обняла себя руками — ей не нравился настрой Мернептаха. Божественный учитель ясно дал понять: никакой самодеятельности в его отсутствие. А этот жрец… его намерения были, как на ладони. Надо что-то придумать, как-то ускорить возвращение учителя. С этой Элерриан что-то не так. Слишком странная. Ее нельзя сейчас показывать фараону. Да, она будет и дальше учить ее письму и словам. Разговорит. Но…       В этот момент сзади раздался глухой звук — падение тела. Мерит резко обернулась к купальне — и тут же кинулась вперед:       — На помощь! На помощь! — закричала она, подбегая к распростертой на каменной кладке чужеземке.