Глава XIV

      — Нехорошо это, Финис, — Килитиль напряженно вглядывалась в лицо хмурой наперсницы. — Нандор, быть может, вольны обсуждать подобное — Илуватор им судья. Но не нам с тобой — дочерям тех, кто покинул Дориат…       — Оставь, — перебила ее подруга. — Не станешь же ты уверять, будто сама ни разу не помыслила об этом…       …Они уже с четверть часа обменивались тихими, но острыми репликами. Свет, преломляясь в цветных стеклярусах, рассыпал блики по каменным стенам безлюдного коридора и ложился на золотистые волосы стоящих почти вплотную друг к другу эллет. Казалось, дворец опустел — лишь камень слушал их.       И всe же Финис, нервно оглянувшись, продолжила почти беззвучным шепотом:       — Это место должно было стать твоим, дочь Келеммира. Госпожа заняла то, что по праву принадлежало тебе…       Килитиль пораженно распахнула серые глаза. Вторая эльфийка, нервно теребя платиновый локон, заговорила быстрее, будто боялась не успеть:       — …и не только сердце, что должно было обратиться к тебе, отвратила… так ещe и… — она на миг запнулась, будто проглатывая слово, — ...и брата моего погубила! Кто вернeт мне Эльвинира, моего светлого?       Незаживающая рана вновь всколыхнула еe душу; эллет едва слышно всхлипнула, но не остановилась:       — …и вот теперь, когда сам Илуватор, быть может, склоняет чашу весов, ты вновь отступишь? Будешь взирать, как одна из нандор воссядет на трон королевой этого леса?...       Килитиль молчала. Тонкие пальцы сжали корзинку для плетения так сильно, что прутья едва слышно скрипнули. Румянец сошeл с нежного лица, и кожа побледнела, слившись по цвету с серо-зелeными мотками шерсти в еe руках.       ...Обе эллет были столь поглощены своим тихим спором, что даже острый слух эльдар не уловил шагов в соседней галерее.       Трандуил, доселе презиравший подобные разговоры, стоял в тени, прислонившись плечом к холодному каменному желобу, и слушал.       Каждое слово оседало тяжело. Тонкие губы сжались в линию.       Король не шелохнулся. Хотя достаточно было лишь вздоха — и разговор бы оборвался.       И всe же в этот раз он не спешил вмешаться.       Он желал дослушать.

***

Несколькими днями ранее       Библиотечная пыль застилала глаза, щекотала ноздри, оседала на ресницах едва ощутимым налетом. Встроенные в каменные ниши стеллажи со свитками, рукописями и старинными фолиантами нависали, словно исполинские дубы — целый лес в самом сердце леса, темный, многослойный, хранящий в себе память веков. Пожелтевшие пергаменты шуршали при малейшем прикосновении, будто шептали на забытых языках.       Ноябрьское утро в Эрин Гален было сырым и холодным. Сквозь высокие узкие окна тянуло влажным воздухом, пахло листвой и камнем. Даже бессмертным, невосприимчивым к погодным переменам эльдар, хотелось встречать такой день у теплого очага, среди мягкого света и живого огня — но уж никак не балансируя на узкой, старой лестнице в первый час зари, роясь в чужих мыслях, записанных на пергаменте столетия назад.       Во всяком случае, именно так думал Наэрон, усиленно разыскивающий старинный манускрипт по поручению самого государя.       Ну где же… где же этот свиток?.. Была же — перевязана синей лентой… да, кажется… вот…       Рыжеволосый нандо уже протянул руку — и тут же обреченно выдохнул: не то.       Он с досадой прикусил губу, прищурился, прикидывая расстояние, и уже было собрался без церемоний вытолкнуть свитки с полки на пол — там, внизу, разбирать было бы куда удобнее, — как вдруг:       — Рановато ты сегодня, Наэрон.       Эльф вздрогнул и резко обернулся: принц Эрин Гален стоял у самой лестницы, в легком, как тень, льне. Он, как и его венценосный отец, обладал редким даром — появляться бесшумно, словно из самого воздуха.       — Рановато ты сегодня, Леголас, — отозвался Наэрон, приходя в себя. — Аэлар поднял тебя чуть свет постигать премудрости?       Карие глаза королевского сына лукаво блеснули.       — Отнюдь, — мягко ответил он. — Я сам так решил.       Канцелярист не удержался и беззвучно фыркнул. Во дворце все знали: юный Леголас с одинаковым усердием избегал двух вещей — ранних подъемов и библиотек.       — Так я тебе, принц, и поверил, — покачал он головой. — Уж мне бы не рассказывал — с пеленок тебя на руках носил.       Царевич тут же беззлобно парировал:       — Вам бы с королем и Аэларом уже решить, кто из вас нянчил меня больше. А то к кому ни подойду — всяк величает себя главным хранителем моих младенческих лет.       — Ты смотри, — добродушно усмехнулся Наэрон, вновь поворачиваясь к стеллажу, — государю так не молви. Не по-сыновьи это — с отцом спорить о таких вещах.       Он рассеянно продолжил поиски, проводя пальцами по лентам, по краям свитков, пока взгляд случайно не зацепился за верхнюю полку — почти под самым высоким сводом.       Вот там… вот она… наконец-то.       — Что ищешь? — Леголас, небрежно облокотившись о стеллаж, с живым интересом наблюдал за его стараниями.       — Его Величество велел принести тот ветхий свиток… с синей лентой, — Наэрон поморщился, глядя вверх. — Вот только, как видишь, принц, руке моей туда не дотянуться… придется…       Он легко спрыгнул с лестницы, мягко коснувшись каменного пола.       — …придется все же искать палку, чтобы зацепить его.       — Зачем? — хмыкнул принц. — Бегать туда и обратно — не устанешь? — он посмотрел на манускрипты. — Тот свиток с синей лентой, говоришь…       И прежде чем канцелярист успел хоть слово вставить, Леголас в два легких, стремительных прыжка взлетел по лестнице, едва коснувшись перекладин, и оказался у самой верхней полки. Рука царевича уверенно скользнула между свитков, выхватывая нужный — и в следующее мгновение он уже стоял напротив Наэрона, будто и не сходил с места.       — Благодарю тебя, aranen…       — Пустяки, — мальчик вновь оперся плечом о стеллаж, — будет лучше, если ты скажешь мне, в какой части искать свитки об Исходе нолдор.       Канцелярист чуть напрягся. Пальцы его невольно задержались на краю полки. Это была тема, о которой в этих залах говорили неохотно — веками. По вполне понятным причинам. Но перед ним стоял наследник престола, и в его словах слышалась не праздная прихоть, а цель.       — Ах… — протянул Наэрон, медленно выдыхая. — Так, значит, перекладываем — пока разбираем, что где…       Он бросил быстрый взгляд на принца.       — А по что тебе это знание, государев сын? Могу и сам поведать, если наставник поручил.       — Ты весьма меня выручишь, — Леголас искренне улыбнулся. — Мне велено подготовить сочинение… И если Аэлар сочтет его достойным — отец позволит мне взять тот гондолинский лук с серебряной окантовкой… пострелять на праздник.       Он чуть склонил белокурую голову:       — Hannon le, mellon nín… я не забуду твоей помощи.       Канцелярист быстро глянул на лес за окном: король, по его расчетам, только-только приступил к заслушиванию доклада Амраса. Значит, времени у него было немного — но достаточно, чтобы ввести царевича в суть.       Рыжеволосый нандо вновь обернулся к ребенку, лукаво глядящему на него, и, чуть смягчившись, добавил:       — Что ж, дорогой мой князь… lasto beth nín, — слушай же слово мое.

***

      По всей видимости, Валар не благоволили молодому эльфу, ибо стоило ему завершить ответы на целый рой вопросов Леголаса — порой совсем детских, а порой, напротив, не по летам глубоких и серьезных, — и уже собраться, наконец, покинуть дворец, чтобы отнести государю свиток, как на пороге возникла тонкая фигура в светло-зеленой кисее.       — Леди Финис… Какая честь, — Наэрон не сумел скрыть удивления: светлокудрая сестра почившего воина Эльвинира могла бы соперничать с самим царевичем в искусстве избегания библиотек.       — Мой принц… — она склонилась в изящном, плавном поклоне. — Канцелярист… — взгляд томных очей теперь остановился и на Наэроне. — Не обессудь, но у меня к тебе слово… — эльфийка снова посмотрела на Леголаса. — Слово государственной важности.       Последние слова прозвучали мягко, но с явным намеком: присутствие юного наследника было здесь нежелательным.       Леголас же не предпринял ни малейшей попытки удалиться. Напротив — карие глаза упрямо блеснули. Он выпрямился, скрестил руки на груди и, талантливо копируя надменный взгляд отца, принялся разглядывать эллет. Финис недовольно сжала губы.       — Моя леди… — Наэрон мгновенно оценил обстановку и, почтительно кивнув принцу, приблизился к ней. — Не сочти за дерзость, если я приглашу тебя выйти со мною в сад: государь призывает меня без промедления.       — В сад — так в сад, — спокойно ответила эльфийка, словно соглашаясь не с предложением, а с неизбежностью.       Леголас проводил обоих задумчивым взглядом и, лишь когда их шаги стихли в галерее, оттолкнулся от стеллажа. Финис даже не подозревала, как помогла ему своим появлением. У царевича была иная цель в библиотеке. Об Исходе нолдор он уже прочитал еще неделю назад — ночью, когда сумел проникнуть сюда, минуя стражу. Теперь же следовало продолжить поиски — того, что принц так упорно искал.       Убедившись, что в зале никого нет и лишь пыль медленно кружится в лучах тусклого света, Леголас спокойно прошел к дальнему стеллажу. Его движения стали точными, тихими, сосредоточенными.       Если в этих свитках говорили о тех, кто уходил… значит, там могли быть и те, кто не вернулся. Из его народа — синдар… что-то о его матери... Почему о ней молчат?       Принц принялся разворачивать свиток за свитком, задерживаясь дольше там, где встречались имена.       Времени было немного — не более часа до начала уроков.

***

      Туман лежал низко — почти у самой земли, обволакивая корни древних деревьев и медленно поднимаясь к деревянным настилам, где начинались королевские помосты. Влага оседала на листьях, на резных перилах, на каменных чашах с водой — тонкой, холодной росой, будто сам лес выдыхал свою усталость. И весь он казался выцветшим, тленным, словно застывшим на грани увядания — не мертвым, но и не живым.       Тем более неестественными на фоне истлевшей листвы казались яркие, морковно-бронзовые волосы Наэрона и белые кудри Финис, шагавшей рядом с канцеляристом. Их силуэты — один, словно наполненный живым светом, и другой, холодный — резко выделялись среди приглушенных красок леса.       Наэрон украдкой покосился на эллет. Не часто гордячка, чье древо восходило к самому Дориату, удостаивала вниманием его — простого лесного эльфа.       И оттого еще более странными казались ее слова в библиотеке…       — Леди… — вздохнув, начал он, осторожно подбирая слова. — По правде сказать, мой чин не столь высок, дабы рассуждать о делах Эрин Гален. Коли вопрос твой и впрямь важен — обратись к Келеммиру. Он ныне с послом милорда Амрота в…       — Илуватор, нет… — торопливо перебила его Финис.       Она говорила так поспешно, что сама не заметила, как схватила канцеляриста за вышитый рукав кушака. Пальцы эллет были холодны.       — Старшему советнику… пока знать об этом не следует… — она почти шептала. — Мне как раз нужен ты, Наэрон. Ты же… — эльфийка чуть прикусила губу, будто сомневаясь, стоит ли продолжать. — Ты же из нандор… из сильван…       Эллон тут же остановился.       Начало разговора ему не понравилось. Под тонким покровом доверительности ясно слышалось плохо скрытое презрение — старое, как сам Сумеречный Лес.       Но эльф сдержался. Медленно вдохнул влажный воздух и, овладев собой, кивнул.       — Говори, Финис. Чем смогу — помогу.       — Тут не в помощи дело, добрый Наэрон, — мягко, певуче протянула эллет. Она задумчиво накрутила светлую прядь на тонкий палец. — Видишь ли… до меня дошли определенные слухи… и я желала бы узнать, имеют ли они под собой истину.       — Какие еще слухи?       — Да такие, что… — Финис глубоко вдохнула и заговорила быстро, не давая себе остановиться: — что наш король изволит вновь связать свою судьбу узами брака… и невесту себе ищет среди ваших… среди нандор.       Наэрон едва — совсем по-человечески — не выронил свиток из рук. Пальцы сжались сильнее, чем следовало. То, что он только что услышал, казалось немыслимым.       Невозможным.       — Откуда такие речи взялись?       — Это что же, допрос, канцелярист? — тут же вспыхнула Финис. Ее хорошенькое лицо исказилось тонкой тенью обиды. — Я тебе сказала, что подобные разговоры ходят — вот ты и изволь мне ответить: правда ли это, или нет?       Наэрон смотрел на нее молча — и в этом молчании было больше, чем в любом ответе. Но Финис уже не могла остановиться.       — Мне это важно, — печально продолжила она. — Ибо я пекусь о принце Леголасе… Он — свет нашего Сумеречного Леса, и все же сердце мое кровью обливается, когда я думаю, что он растет без материнской ласки — что королеву нашу не помнит... Я разумею желание государя упрочить род. Но скажи мне, Наэрон… — эльфийка махнула длинными ресницами. — дева из сильван разве сможет воспитать принца крови Дориата? И если уж на то пошло, то…       Финис удалось немыслимое: Наэрон почувствовал, как внутри поднимается острая, горячая обида. Однако вопреки этому, в ее речах было столько явной несуразицы, что канцелярист — против воли — едва заметно улыбнулся.       Эллет тут же гневно осеклась.       — Леди Финис… — мягко произнес эльф. — Да ведь это все — не более чем пустые речи.       — Ты полагаешь, я клевещу?       — Нет-нет… Упаси Эру. Я знаю, сколь благовоспитанная ты леди.       Он на мгновение запнулся, подбирая слова.       — Однако, дева… могу тебя заверить: мне неведомо ничего подобного. И… — Наэрон чуть тише добавил, — если уж говорить откровенно, ты сама присутствовала на браке нашего короля. Те клятвы, что он дал госпоже, для него нерушимы. Кто бы ни распускал эти слухи — тот глубоко заблуждается.       — Ну что ж… — выдохнула эльфийка. — Я тебе верю. Вот только… — Финис прищурилась. — Твои родичи, нандор, уже приняли это за истину. И ждут лишь, когда лесной король назовет имя своей избранницы.       Наэрон не нашелся, что ответить. Все, что он смог — это коротко кивнуть, чувствуя, как внутри нарастает тревога.       Распрощавшись с эллет, эльф быстрым шагом направился в другую сторону сада — туда, где под тяжелыми ветвями елей, почти у самого края леса, уже виднелся высокий силуэт Трандуила и нескольких его воинов.       И сырая мгла, казалось, сгущалась сильнее всего.

***

      — …следы обрываются у восточного склона, на пути к Амон-Ланк, государь, — голос Амраса был полон тревоги. — Мы нашли колесные борозды. И кровь. Но ни тел, ни обломков колесниц или повозок.       — Сколько? — спокойно спросил Трандуил, не оборачиваясь. Он стоял у края террасы, опершись ладонью о холодный камень, и всматривался в самую чащобу, где тени еще цеплялись за корни деревьев и медленно ползли вверх.       — Три каравана за последние две луны.       Пальцы короля едва заметно сжались на кромке парапета.       — И ни один не вернулся?       — Нет, мой король.       Вода из ручьев тихо коснулась камня. Трандуил медленно выпрямился и повернулся к своим воинам. Плащ мягко скользнул по камню.       — Гномы? Орки? Тварь из чащобы?       Он говорил ровно, но взгляд скользнул по лицам стоящих перед ним — остро, испытующе.       — Не смею утверждать, — осторожно ответил капитан, прижав к легкой кольчуге тяжелый эльфийский лук. — Следы… перемешаны. Есть признаки боя. Но неясно, с кем.       Трандуил выдохнул сквозь сжатые губы. Тонкие пальцы легли на рукоять меча, едва ощутимо постукивая по металлу.       — «Неясно» — не ответ.       Капитан тотчас опустил глаза. Ратник Мавир, стоящий по правую руку от него, невольно втянул голову в плечи.       — Мы отправили дозор. К вечеру…       — К вечеру, — повторил лесной владыка.       Он не повысил голос. Но этих двух слов — и той холодной, беззвучной интонации — было достаточно.       — К вечеру у меня будет еще пять донесений — от Маллота и остальных. И ни одного решения. Кто ведет караваны в Амон-Ланк?       — Дом Тарна. Из нандор восточного удела.       — Разумеется. Дом Тарна.       Безрадостная усмешка коснулась тонких губ короля. Трандуил, не глядя, провел пальцами по застежке: изумруд, скрепляющий тяжелый бархат на груди, вспыхнул в лучах предрассветного солнца, пронзающих дымку.       — И, полагаю, они уже сообщили, что не могут выделить лесников.       — Да, государь. Они ссылаются на… старые договоры. И на то, что их земли…       Король медленно повернул голову, скрестил руки на груди.       — Их земли? — переспросил он. — Когда мы начали делить лес на «их» и «наш»?       Амрас лишь неловко мотнул русой головой. Трандуил, поджав губы, снова повернулся спиной к воинам, глядя в лесной туман... где-то там, в чащобе, плетутся интриги и заговоры тех, кто клялся служить им с отцом верой и правдой.       ...Солнечный свет заливает просторный зал крепости, скользит по шлемам, копьям, золотым прядям волос. На голове Орофера — венец из переплетенных ветвей; рубины Менегрота в нем вспыхивают, как гроздья рябины — живая память об утраченном доме.       Нандор в темных плащах склоняются. Старейшина Тарн с почтением подаeт посох, вырезанный из древнего ствола:       — Прими жезл сей пущи, владыка. Стань нам щитом и корнем. Правь — как перворождeнный среди нас.       Орофер медлит. Шаг. Ещe один. Берeт посох.       — Принимаю, — голос ровен, холоден. — Не как дар — как союз. Я защищу сей лес. А вы — не предадите его.       Мимолeтный взгляд голубых глаз — в сторону юного сына.       — И он продолжит после меня...              Торопливые шаги раздались по лесной тропе — и король тут же вскинулся.       — И не прошло эпохи, Наэрон. Ты за свитком в Имладрис ходил?       Молодой канцелярист покраснел — так, что щеки стали едва ли не пунцовее его морковных волос. Он неловко поклонился лесному царю, едва не запутавшись в собственном плаще, и тут же протянул ему ту самую рукопись из библиотеки.       — Прости, государь. Дело в том, что принц изволил по летописям нашим вопросы задавать, а потом леди Финис…       Трандуил даже не взглянул на свиток.       — Занятно, Наэрон, — нетерпеливо перебил он и сделал шаг вперед. Рыжеволосый эльф невольно отступил. — Занятно, что повеления твоего сюзерена столь ничтожны, что тебе в радость прежде услужить всему замку. А король — он, стало быть, подождет, пока канцелярист изволит наговориться с каждым в сих чертогах?       Краска пуще прежнего залила лицо Наэрона — он не смел даже поднять головы. Амрас, чуть вздохнув, сочувственно покосился на собрата: давно государь не пребывал в столь мрачном расположении духа. Лесной царь же продолжал буравить канцеляриста тяжелым, давящим взглядом. Тот, по всей видимости, был готов провалиться сквозь каменный настил террасы; рука, протягивающая свиток, перевязанный синей лентой, едва заметно дрожала.       Наконец Трандуил отвернулся и взял рукопись. Не спеша развернул, провел пальцем по краю пергамента, словно ощущая тяжесть веков, быстро скользнул взглядом по строкам — и столь же быстро свернул обратно. Лицо, в обрамлении золотых волос, осталось безупречно спокойным. Гнев схлынул — ушел в холодную сдержанность.       — Полагаю, Наэрон, раз времени у тебя достает на разговоры в замке, ты будешь полезен нам в ином деле.       Эллон, до боли впиваясь ногтями в ладони, осмелился, наконец, взглянуть на своего повелителя.       — Отправишься сегодня с Амрасом к Тарну, на восточные границы. Запросишь у него и привезешь сюда старые записи по этим путям, — голос государя был ровен, но не терпел возражений. Трандуил слегка повернул голову к своему капитану, обозначая решение.       — Кто ими пользовался прежде, карты леса со времен первых сильван, договоры с лесниками, рукописи о колдунах — мне нужно все.       — Как прикажешь, повелитель.       — И все, что касается гномов, — добавил король, уже отворачиваясь обратно к лесу. — Торговые записи. Посредники. Старые имена — мастеров, ратников. Всех, с кем имели дела старые дома, люди с Целдуина и Гондора.       Наэрон на мгновение поднял глаза — и посмотрел внимательнее, собраннее.       — Я понял, Ар-Трандуил.       — Ступайте. Все.       Амрас и воины в золотых шлемах — равно как и канцелярист — были рады исчезнуть из поля зрения своего владыки и ретировались едва ли не быстрее армии Нарготронда перед Глаурунгом. Страх его верных витязей был почти физически ощутим.       Но что они ждали? На что надеялись? Что он их похвалит за игры в прятки с нечистью, пока торговые караваны исчезают один за другим?       Лесной король зло усмехнулся, вновь разворачивая свиток в руках.       Им же самим владела досада. Истлевшие за века руны, почти рассыпающейся пергамент...       …И камень сей белый, чище горного хрусталя, яснее слезы девы — тот клятвы любой желаннее будет. И для держащего слово свое — дороже самой клятвы…       Последний древний манускрипт его царства — и вновь не то.       Трандуил прикрыл глаза, сдерживая поднимающееся внутри напряжение. Годы минули с того дня, как он услышал ту легенду о камне Хилиндиля от человека Адельберта… Годы он, с упорством летописца, изучал свиток за свитком, договор за договором, предание за преданием — все, что хранилось в старинной библиотеке Эрин Гален. Все, что столь кропотливо собирал его отец за бесконечные века правления в этом древнем лесу.       Молодой царь действовал осторожно — так, чтобы даже старший советник, столь некстати ставший свидетелем рассказа смертного, не заподозрил внезапного интереса государя. Правда могла оказаться слишком опасной — для его немногочисленной семьи и для всего королевства.       Однако же — напрасно. Ни единого упоминания. И даже этот почти истлевший манускрипт о природе белых камней, что каким-то чудом оказался в кармане отцовского камзола в ночь бегства из Менегрота, — даже он не содержал ни малейшего следа о муралите.       Будь его воля — он уже сегодня вскочил бы в седло и умчался к тем самым гномам, с которыми имел дело смертный, и вытряс бы из каждого все, что они знали — и даже то, чего не знали — о самоцветах его почившего тестя. О нем самом — и о его прекрасной дочери. И нашел бы ответ… нашел.       Король медленно выдохнул и открыл глаза. Пальцы невольно сжались на краю свитка.       Но он не мог так поступить. Его королевство — раздираемое не только внешней угрозой, но и, как теперь становилось очевидно, внутренними противоречиями — требовало неустанного внимания. Трандуила тревожило неповиновение старейшин. Когда-то Орофер, не доверяя нандор, ввел в круг управления лишь синдар, пришедших с ним. Но времена менялись. До Дагорлада они не осмеливались на подобные дерзости. С этим следовало что-то делать.       Лесной царь спрятал свиток в складках плаща и задумчиво коснулся ветви ели, стряхнув с иголок холодную влагу. Капли медленно стекли по холеным пальцам.       Не потому ли…       Не потому ли Наэрон был так взволнован…       еще прежде, чем заговорил?

***

      Уже идя по замку, к своему кабинету, где Трандуила ждали послы от собственного кузена (и с каких это пор Амрот стал столь неповоротлив, что засылает к родичу вельмож, а не скачет в Сумеречный Лес сам?), король столкнулся со спешно выходящим из библиотеки сыном.       Леголас выглядел настолько торопящимся, что, казалось, с трудом различал, куда идет: взгляд темных глаз был отсутствующим, мысли — где-то далеко. Солнечные лучи скользили по аккуратно причесанным золотистым прядям, перехваченным темной лентой. Он не заметил высокого силуэта отца в червленом камзоле и уже собирался пройти мимо, как был мягко, но неумолимо перехвачен за плечо крепкой ладонью.       — Так-так… — лесной владыка чуть склонил голову, пристально разглядывая вмиг омрачившееся лицо сына. В глубине голубых глаз уже тлела усмешка. — Полагаю, вчерашние занятия остались без должного усердия, и ныне ты вознамерился наверстать упущенное в библиотеке?       — Я был занят, — немедля отозвался Леголас, упрямо вздернув подбородок.       — Вот как? — бровь Трандуила едва заметно приподнялась. — И чем же, позволь узнать? Очередной случайностью? Или тем, что я не понимаю?       — Я готовил сочинение… об Исходе нолдор, — быстро ответил юный принц, уже начиная раздражаться. — Государь, позволишь ли пройти? Я спешу.       Трандуил еще на мгновение задержал руку на его плече, чувствуя, как под тканью туники напряжены мышцы, а затем, словно нехотя, отпустил.       — Иди, — протянул король с лeгкой иронией. — Но после занятий явишься ко мне. Я с интересом выслушаю, что именно так пробудило в тебе любовь к летописям, и как связаны Исход нолдор и твои вчерашние попытки Исхода из дворца вместе с Руэном и Фаэлироном.       Он склонился ближе — голос стал тише, доверительнее:       — Или это было, быть может, желанием проверить труд на практике?       Юный эльф на мгновение лишился дара речи, затем выдохнул, не скрывая возмущения:       — Получается, тебе стража докладывает о каждом моeм шаге?       — Мне это не нужно, сын, — взгляд Трандуила на миг стал отрешeнным, будто он видел нечто далeкое, недоступное другим. За его спиной, в глубине галереи, едва слышно звякнули подвески ламп, колыхнувшиеся от сквозняка. — Как мы однажды выяснили: о твоих поступках я знаю еще до того, как ты их совершишь. Как и о том, что происходит в палатах моего дворца.       Принц опустил голову, сделав вид, что поправляет пуговицу на рукаве. Значит, отец знает и о ночных походах в библиотеку?... — Мысль кольнула. — Ему следовало быть осторожнее. Он до сих пор не нашeл ни единого упоминания о той, кто могла быть его матерью… но впереди — бесчисленные стеллажи свитков, и он не собирался останавливаться.       Вздохнув, мальчик поспешно склонился в поклоне и уже было направился прочь, к наставнику, как голос короля вновь настиг его:       — Леголас.       Царевич обернулся. Лазуритовые глаза Трандуила искрились смехом.       — Полагаю, гондолинский лук следовало бы обещать Наэрону. Не вполне уверен, что сочинение, о котором ты говорил, целиком принадлежит твоему перу.       — Отец! Всe не так…       — Тем охотнее выслушаю, — мягко прервал его король. — Ступай к Аэлару.       Леголас ещe мгновение стоял, явно желая возразить, но затем лишь сжал губы и поспешил прочь. Легкие шаги быстро стихли в коридоре.       Трандуил печально улыбнулся. На короткий миг память унесла его назад — в те дни, когда Орофер точно так же перехватывал его у дверей библиотеки.       Но он тогда был старше. И скрывал не уроки — а иное: упрямо учил квенья, чтобы стать ближе к той, для которой этот язык был родным. Той — о чьей родне, сам того не ведая, готовил труд их общий сын.       Важно было лишь одно: если когда-нибудь, при немыслимых обстоятельствах, Леголас узнает истину о матери, он должен встретить ее достойным наследником своего дома и своего рода.

***

      Тарна, одного из старейшин Сумеречной Пущи, по праву можно было назвать патриархом леса. За те многие тысячи лет, что он провел под сенью древ, иные великие королевства эльфов Запада пали во тьму — а он все так же оставался стражем Сумеречной Чащи: внимал ветру, встречал дождь, следил за игрой лучей в листве. И дом его — возведенный на сводах исполинских дубов, переплетенный корнями и ветвями, — казался не творением рук, а продолжением самой земли. Как и сам старейшина — тонкий, крепкий, со спокойным, глубоким взором.       Об этом невольно думал Наэрон, сидя в его чертогах. Сквозь переплетение ветвей в потолке струился тусклый, рассеянный свет; короткий ноябрьский день клонился к концу. В углублении у стены уютно булькал котелок с грибами и травами, и время от времени крышка едва слышно подрагивала. Воздух был сырым, тяжелым, пах дымом, прелой корой и опавшей листвой. Где-то за стенами одиноко отозвалась птица — глухо, будто неохотно, и лес снова замолк.       — Вот, взгляни, mellon… — негромко произнeс Тарн, перебирая свитки. — Здесь всe, что просил передать государь. На нашем наречии — но оно ему не чуждо.       Он извлeк одну связку, перевязанную тeмной нитью, и стряхнул с нее осевшую пыль.       — И о гномах найдeтся… вот. Возьми.       — Hannon le, — вежливо отозвался Наэрон, принимая свитки.       Он на мгновение задержал их в руках, ощущая шероховатость старого пергамента. Внутри еще жило неприятное чувство — память о недавнем разговоре с королем. Трандуил редко обращался к нему напрямую — и потому та резкость, та сдержанная требовательность беспокоила.       — Что тревожит тебя, Наэрон? — мягко спросил Тарн, не поднимая глаз. — Не с пустым сердцем ты пришeл.       Канцелярист повел плечами.       — Ничего, что стоило бы обсуждения, hîr nín. Король и принц здравствуют. Лес под их защитой.       Слова прозвучали ровно — слишком ровно. Старейшина недоверчиво посмотрел на него.       — Под защитой — да. Но пуща всe же тревожится. Караваны исчезают. Один за другим.       Наэрон мгновенно подобрался; на миг он перестал слышать даже потрескивание углей.       — Что тебе ведомо об этом? — напряжение сквозило в каждом звуке. — Видел ли ты следы? Узнал ли, чья рука за тем стоит?       Тарн лишь покачал темноволосой головой.       — Немного. И всe же достаточно, чтобы сказать: не наша это тьма. С Востока она идeт. С тех проклятых земель.       Слова эти легли тяжело — как январский мороз, въедающийся в кости.       — Значит… она не ушла до конца… — едва слышно произнeс Наэрон.       — Тьма редко уходит, — спокойно ответил старейшина. — Она лишь ждeт.       Он умолк на миг. Ветви под потолком дрогнули — холодный сквозняк прошел сквозь дом.       — И особенно легко возвращается туда, где нет единства. Тогда и лес начинает болеть.       Наэрон нахмурился, невольно прижимая свиток ближе к груди. Зеленоватые глаза потемнели.       — Мне жаль говорить это, — продолжал Тарн, — но я не могу выделить воинов. Нет их у меня. Всех забрала война. Остались дочери — Лаирэ да Эльвин. И тишина.       Пар густо повалил из котелка, затуманивая узкие оконца; влажное тепло легло на кожу, но канцеляристу вдруг стало зябко. Он, внимательно слушая своего собрата, невольно запахнул покрепче кушак.       — Я думал отправить их ко двору… — добавил старейшина после паузы. — Пусть судьбу свою найдут там, где жизнь еще теплится. Здесь же… лишь зверь да дорога.       Он поднял светлые, почти выцветшие глаза.       — А между тем говорят… государь ныне занят делами иными. Семейными.       Наэрон замер.       — Скажи мне, — продолжил Тарн, прищурившись, — есть ли в том правда? Нам ли ждать новой королевы?       — Нет, — вырвалось быстрее, чем следовало. — То лишь домыслы.       Он сам услышал, как суетливо это прозвучало — и тут же замолчал. Но старейшина кивнул, словно именно этого и ожидал.       — Я так и думал. Не тот он, чтобы нарушить клятву… и навлечь на нас новую беду.       Тарн снова провeл пальцами по краю стола — медленно, рассеянно.       — И ту, черноокую царицу… не забывают. Так и вижу их — в те майские дни, как кольцами обменялись: под дубом оба — она в охотничьем платье, о ятаганах говорит, а царь у еe ног, глаз не сводит… и весь мир для него исчезал.       Наэрон зажмурился, будто от слишком яркого света, неуместного в этот сырой день.       — Но слух живeт, — тихо добавил Тарн. — И корни его уже глубоки.       — В домах наших о нeм говорят как о свершившемся. И это рождает недовольство. Мы приняли власть Дориата ради порядка и защиты… но не ради смутных перемен.       Канцелярист тотчас подался вперeд; скамья под ним жалобно скрипнула.       — Кто принeс сей слух?       Тарн чуть прищурился, и на миг на вечно юном лице проступили бесконечные века.       — Та, что назвала его ложью… И всe же оставила его в каждом доме.       У его юного собеседника перехватило дыхание. Он уже знал.       — Финис?       — Да. Сестра Эльвинира.       Тишина на миг стала плотнее — даже пар над котелком больше не поднимался плавно, а клубился тяжело, вязко. Наэрон нахмурился, снова посмотрев на свитки. Пальцы его всe ещe держали их — но хватка стала рассеянной.       Что она делала здесь — в этой глуши, среди тех, кого презирала? И зачем говорила, если не хотела, чтобы еe услышали?       Ответ пришeл не сразу. И оттого оказался хуже. Канцелярист дернулся — ему нужно было к Келеммиру. А лучше — к самому государю.

***

      Дни текли, как вода в полноводной реке — глухо, неумолимо, без остановки. С рассветом в чертогах уже звучали шаги, шелест свитков, приглушенные голоса; к вечеру камень впитывал усталость, но не тишину. Менялись лица, голоса, просьбы — суть оставалась прежней.       Высокие окна пропускали холодный свет поздней осени; он ложился на стол, на развернутые донесения, скользил по аккуратно заплетенным золотистым прядям короля. Тонкий запах пергамента, воска и сырого камня стоял в воздухе.       — …род Нимарэля из северных нандор отказывается отдавать трех лучников в общий дозор, ссылаясь на угрозу со стороны горного перешейка…       Трандуил не поднял головы. Взгляд его спокойно скользил по строкам; только едва заметно дернулась линия губ.       — Пусть отказываются. А потом объяснят мне, почему их участок леса важнее всего королевства.       Перо в руке Келеммира еле слышно скрипнуло по восковой дощечке.       — …спор между домами Лаэрона и Тавилира по поводу границ охотничьих угодий на праздники…       Молодой царь перелистнул страницу рукописи; тонкая полоска света вспыхнула в обручальном ободке у него на пальце.       — Если кто-то из них еще раз поднимет оружие в пределах моего леса ради забавы — лишу права на охоту вовсе.       Где-то за дубовыми дверями тихо звякнуло копье — один из стражей переменил стойку.       — …травники просят увеличить число помощников…       Король на мгновение откинулся в кресле, устало скользя взором по своду, где тени от резных арок лежали, как ветви.       — Дать им эллонов из тех родов, что «не могут» выставить дозор.       — Это вызовет недовольство.       Трандуил лениво посмотрел на своего советника. Холодный свет из окон отразился в голубых глазах.       — Тем лучше, — ровно ответил он. — Очистим рану от гноя.       Келеммир лишь коротко кивнул — чуть резче, чем следовало — и продолжил записывать, не поднимая головы. Перо двигалось быстро, почти не останавливаясь.       Король говорил, решал, распределял — без колебаний. Голос звучал ровно, безучастно; лишь изредка в нем проскальзывала усталость. Но чем дальше тянулись донесения, тем яснее становилось: подданные говорят не о лесе.       Они говорят о себе. О границах — своих. О выгоде — своей. И лишь изредка — о королевстве.       Трандуил слушал, не перебивая. На столе перед ним лежали раскрытые свитки, но взгляд уже не задерживался на строках. В кабинете было слишком тепло для конца ноября. Свечи горели ровно, лениво. И от однообразия просящих голосов, от бесконечной череды чужих забот в нем начало нарастать вязкое утомление.       Они не понимают… — Мысль скользнула на грани сознания — и осталась. — Они не понимают… И вдруг — словно издалека, сквозь годы, сквозь память — другой голос. Ясный. Певучий. Живой.       — …Они не понимают.       Светлый шелк. Темные пряди. Сапфиры в тиаре.       — Иные звери в твоем лесу честнее тех, кем ты правишь...       Трандуил резко выпрямился. На мгновение он замер, будто прислушиваясь, затем беспокойно осмотрел кабинет: Келеммир по-прежнему писал, не поднимая головы.       Тишина. Только огонь. Король сердито выдохнул и отложил рукопись, что силился читать до этого.       Нет. Эти мысли лесной царь не желал слышать.       — Жди здесь, — коротко приказал он.       Поднялся — быстро. Темная мантия тяжелыми складками взметнулась за спиной, и он уже через мгновение шел к выходу, не оборачиваясь.       Коридоры встретили его прохладой. Камень под ногами был холоднее, воздух — живее. Где-то в вышине глухо шумели ветви, и этот звук, едва уловимый, сразу прочистил сознание. Трандуил шел быстро, бесшумно; шаг его был легок, но в нем чувствовалось напряжение, будто он стремился уйти не только от стен, но и от собственных мыслей.       Арочный балкон был уже близко. Но, не дойдя, он резко изменил направление. Срезал путь. В узкий, полутемный коридор — один из тех, что когда-то выстроил Орофер. Камень здесь был грубее, стены ближе, свет — тусклее. Эти ходы помнили иное время. Иное ожидание.       Он уже собирался пройти мимо, когда услышал голоса: тихие, женские, настолько приглушенные, что их почти можно было принять за шорох. Но в этой тишине — слишком отчетливые.       Трандуил замедлил шаг. Слова переплетались, сбивались, становились резче — даже в шепоте. Он уже хотел идти дальше.       Но не стал. Потому что среди обрывков речи прозвучало два слова. Его имя. И — ее имя.       Лесной царь шагнул глубже в тень.

***

      …Килитиль глубоко вздохнула. Воздух в галерее был прохладен; от камня тянуло сыростью, за высокими окнами глухо шумели ветви. Один лишь Эру ведал, чего стоила ей эта выдержка — Финис ведь попала точно в цель.       Но никто не узнает, сколько ночей провела она без сна — тихо, беззвучно плача в подушку. Тогда, когда тот, кто однажды украл жар ее сердца, привел в их дворец ее — ту, кого Килитиль звала своей царицей. Кому осталась верна — несмотря на нелюбовь собственного отца к ней, своенравной, ослепительной деве. Верна — до самого конца.       И уж тем более не узнает об этом эта эллет — с ее клокочущей, неугасающей злобой.       — Да как ты смеешь, Финис? — голос дочери главного советника дрожал от сдерживаемой ярости. — Как смеешь ты пятнать честь госпожи — и мою? Что сделала тебе наша королева, что ты и теперь — спустя века — ненавидишь ее с такой яростью?       — Не говори об Эльвинире.       Килитиль резко вскинула руку, не дав красавице эльфийке даже слова вставить.       — Не смей и его имя осквернять. И меня более в это не впутывай.       — Хорошо, — неожиданно лениво отозвалась Финис, перестав, наконец, накручивать белокурый локон. — Будь по-твоему. Я предупредила.       Она с легкой, самодовольной усмешкой разглядывала стоявшую перед ней дочь старшего советника. Такая серенькая, такая яростная… как маленькая лесная птица, взъерошенная перед хищником.       — Что мне твои предупреждения? — отозвалась Килитиль резче, чем собиралась, поправляя корзину с шерстяными мотками. — А нандор… уж не ты ли сама разнесла сей слух? Не ты ли… неделями ранее ездила к Тарну и его семейству?       — Не выдумывай, — отрезала Финис, снова нервно оглянувшись. — Делать мне нечего — с этими сильван знаться.       — Ужели? — протянула Килитиль, чуть прищурившись. — Я бы не была столь уверена. И если все так — тебе впору молить Эру о прощении… и о том, чтобы государь не прознал. А покамест — прощай.       Она резко развернулась и, подхватив свое шитье, быстрым, стремительным шагом направилась вглубь дворца. Свет в стеклярусах скользнул по ее тонкой, прямой фигуре, на миг выхватил напряженную линию плеч — и погас.       Такие, как ты, так и живут… — подумала Финис, снова накручивая прядь на палец. — Пока ты, дориатская мышь, боялась слово молвить при нем, та изгнанница — дерзкая и яркая — пленила одним лишь взглядом.       Она задержалась, разглядывая свое отражение в темном стекле: красивое лицо, платиновые кудри, спокойная, почти безмятежная улыбка — и пустота в глазах.       Уже собираясь идти следом, к той же лестнице, по которой минутами ранее исчезла Килитиль, она сделала шаг — и остановилась.       Перед ней, словно из самой тени, возник Наэрон.       Рыжие волосы были растрепаны ветром, плащ потемнел от дорожной грязи, с края еще стекала вода. От него пахло холодом, мокрой листвой и дальними тропами. Но серо-зеленые глаза, обычно мягкие, теперь смотрели жестко.       Финис невольно замерла.       — Леди… — произнес он.       И в этом всегда приветливом голосе отчетливо прозвучал холод.       — Изволь следовать со мной. Ар-Трандуил желает тебя видеть.

***

      В кабинете лесного царя Финис бывала лишь дважды. В первый раз — совсем юной, ослепшей от слез, когда ей сообщили о гибели отца — вместе с королем Орофером, в той проклятой битве с Мордором. Во второй — когда посеревший Келеммир тихим, почти бесцветным голосом произнес, что ее брат Эльвинир, вероятно, пал вместе с их королевой.       Тогда она цеплялась взглядом за стены, за резьбу на потолке, за игру света в высоких окнах — за все, что могло хоть на мгновение отвлечь от боли, от пустоты под сердцем. Теперь — нет.       Войдя в просторные палаты вслед за поспешно вышедшими Келеммиром и Наэроном, она даже не взглянула вокруг. Камень, свет, резьба — это более не имело значения. Даже тишина, густая, как вечерний туман, не коснулась ее.       Эльфийка сразу нашла его. Трандуил стоял у окна, спиной к ней. За высокими сводами вступала в свои права ночь; бледный свет луны стекал по подоконнику, ложился на камень, на край стола, на его плечи. Темная мантия спадала тяжелыми складками, почти растворяясь в тени. И лишь пряди — светлые, как сусальное золото — удерживали в себе последний отблеск осени, мягко переливаясь в холодном свете.       Он не обернулся.       — Полагаю, тебе известно, зачем я позвал тебя, Финис.       Голос прозвучал ровно, негромко — но без тепла. Лишь холодная, отточенная отстраненность.       Эллет на мгновение прикрыла глаза, собирая остатки сил.       — Да… — отозвалась она — и сама удивилась усталости, прозвучавшей в собственном голосе.       Игра, затеянная ею, вдруг показалась тягостной, почти пустой. Слишком долгой, слишком тяжелой. Но отступать было поздно.       Она медленно выпрямилась, расправляя плечи, словно перед ударом.       — И если ты желаешь услышать мое слово, государь — я скажу его. Ты и твой дом принесли мне лишь горе. Твой отец своими решениями отправил в Чертоги Мандоса моего… — Финис запнулась; дыхание сбилось, пальцы невольно сжали ткань рукавов, — а твоя жена… увела за собой моего брата.       Слова становились резче, обретали вес — словно боль, веками запертая в тишине, наконец нашла выход.       — И не только его. Лучших из нас. И Кэлвериона, которого я… — голос дрогнул, она сжала зубы, заставляя себя не сорваться.       Короткая пауза — тяжелая, глухая. И дальше — уже с клокочущей, не сдерживаемой яростью:       — Твоя семья оставила после себя лишь утрату… И та ложь, что я дала сильванам… лишь малая доля того, что вы заслужили. Пусть и ты познаешь, каково это — жить с этой пустотой.       Тишина, наступившая после ее слов, была осязаемой. Где-то в глубине дворца едва слышно скрипнуло дерево, но и этот звук тут же утонул в давящем молчании.       — Довольно.       Трандуил по-прежнему стоял неподвижно.       — Мне безразличны причины, что привели тебя к этим словам, — сдержанно произнес он, дослушав до конца. — Ты внесла разлад в мой народ.       И только теперь король повернулся. Движение было плавным, ленивым, неуловимым. Но взгляд, которым он встретил ее, оказался холоднее зимнего неба над замерзшим лесом. Лунный свет скользнул по чертам его лица, вспыхнул в камнях венца, на мгновение осветив их острый, ледяной блеск.       — И потому тебе более нет места в Эрин Гален.       Финис задохнулась, будто слова ударили сильнее, чем она ожидала. Лицо пошло пятнами.       — Ты… изгоняешь меня?…       — Я щажу тебя.       Трандуил сделал шаг вперед. Затем еще один — медленно, бесшумно, с той естественной грацией, что была присуща лишь его роду.       — Тьма исказила твое сердце, Финис. Иначе ты не решилась бы на подобное.       Он остановился совсем близко. Достаточно, чтобы между ними не осталось ни пространства, ни иллюзий.       — За измену я мог бы лишить тебя жизни.       Ни угрозы. Ни повышения голоса. Синие очи спокойно, неотрывно смотрели в ее — темно-серые, потемневшие от слез и ярости. Финис не выдержала первой — ресницы дрогнули, и она опустила глаза, словно под этим холодным светом невозможно было стоять прямо.       — Но не стану.       В этих словах не было ни мягкости, ни сомнения — лишь окончательная, не подлежащая пересмотру воля.       — Память о твоем отце и брате еще имеет вес в этом доме. Они служили мне верно.       На мгновение — почти незаметно — выражение ледяных глаз смягчилось, будто тень прошлого скользнула по лицу. И тут же исчезла.       — Потому ты уйдешь. И сама изберешь, куда.       Финис прикусила губу. Слезы полились по румяным щекам, тяжелыми каплями срывались вниз, впитываясь в пестрый узор ковра — старого, мягко пружинящего под ногами, хранившего шаги не одного поколения. Она не стерла их.       — Я… желаю отправиться в Благословенный край. В Аман.       Трандуил едва заметно кивнул.       — Да будет так. Ты покинешь Эрин Гален на рассвете. И более не станешь докучать мне.

***

      Тихо скрипнула дверь — почти неразличимо в тишине вековых сводов. Наэрон мягко вошел следом и, не поднимая глаз, аккуратно взял рыдающую Финис под локоть. Его пальцы едва коснулись ее руки — бережно, но без тени прежней теплоты. Он так же спокойно вывел ее прочь. Шорох платья, сбивчивое дыхание, глухие всхлипы — все это постепенно растворилось в длинных коридорах дворца, утонуло в тишине этих каменных, первозданных галерей.       Его чертоги затворились. Трандуил чуть мотнул головой, словно стряхивая с себя чужое присутствие, чужие слова, чужую боль — и перевел взгляд к окну.       Ноябрьское небо менялось. Умирающие закатные лучи еще цеплялись за кромки облаков, но уже угасали, уступая место ночи. Первые звезды и бледный лик светил проступили было в вышине — и тут же начали тонуть в наползающих тучах. Они стягивались медленно, почти незаметно, как тонкая вуаль, затягивая небо, приглушая свет, лишая его глубины.       Лес за пределами дворца темнел. Это была уже не просто осенняя ночь и не гроза. Что-то иное. Глухое. Тягучее. Непонятное. И — требующее решения. Словно сама пуща, ее корни, древняя память тревожно ждали — выдержит ли он эту зиму, если то, что уже началось, не будет остановлено...       ...Наэрону хватило трех минут. Трех коротких, рваных минут — ворваться в чертоги, едва переведя дыхание, и выложить все, что он услышал от Тарна. Слова его срывались, путались — но главное было озвучено.       Трандуил стоял неподвижно, слушая. В нем поднималась ярость — холодная, плотная, материальная. Она не вспыхнула — как пламя, — а разлилась внутри, медленно, как ледяная вода. Келеммир рядом притих, беспокойно глянув на короля.       Лесной царь услышал главное. И это — на одну бесконечную, зияющую секунду — вернуло ему давно забытое чувство: беспомощность.       Во всей истории с Финис особенно неприятным была не ее жалкая игра. Видит Эру, за многие тысячи лет своей жизни он — сперва лесной принц, затем король — привык к предательству. К тому, что те, с кем он делил чашу и слово, со временем отворачиваются. Холодное презрение, обида — все это давно стало частью его мира. Но это… Это было иным.       Нандор.       Те, кем он и его отец правили веками. Те, ради кого проливалась кровь. Те, кого они защищали — от тьмы, от голода, от самих себя.       Они поверили. Так легко. Так быстро. Поверили в искаженную, грубую ложь. Поверили, что он — их король — мог забыть клятвы. Клятвы, данные той, что унесла с собой весь огонь его души. Что он способен… утешиться.       Губы его едва заметно дернулись. Ухмылка вышла рваной, злой — обезобразившей красивое, породистое лицо.       И кто бы мог подумать… Что его защитницей станет Килитиль.       Килитиль — которую он так часто отвергал — холодно, равнодушно, жестоко. Чье имя иной раз, не гнушаясь, использовал — как пустую тень — в тщетной попытке задеть ту, что уже владела его сердцем без остатка, но проходила мимо, не даруя даже взгляда. Мысль скользнула — острая, неприятная: видит Эру… он и сам в своей любви не многим лучше Финис. То же упрямство. Та же слепота. Та же готовность идти до конца, даже если этот конец — пустота. И, быть может, столь же дик и очерствлен. Как и его народ.       Пальцы машинально коснулись шахматной доски, стоявшей на низком столе у окна. Камень был прохладен. Фигуры — расставлены, но игра давно оставлена. Он медленно провел ладонью по гладкой поверхности, остановился на короле. Легкое касание. Когда… в какой момент все пошло наперекосяк? Когда его лес — некогда единый, дышащий, живой — начал гнить изнутри? Где была допущена первая ошибка?       За окном ветер прошелся по ветвям, сдвинул последние листья, заставил их сухо зашуршать. Ответа не было.       Снова звук двери. Неслышно, почти тенью, шагнул Келеммир.       — Государь?       Трандуил не обернулся.       — Да.       Короткая пауза легла между ними, как натянутая тетива. Сумеречная Чаща глухо отозвалась — будто прислушивалась.       — Как нам с тобой стало известно, — медленно произнес король, — в моем царстве ведутся разговоры.       Советник замер. Его пальцы в кожаных перчатках сжались за спиной крепче; он не позволил себе ни слова, ни движения.       — Передай следующее. И убедись, что все поняли: у этого королевства есть королева. Иной не будет.       Слова прозвучали тихо — но легли, как клятва. Русоволосый эльф медленно склонил голову. Он уже собирался отступить, когда его настиг голос повелителя — тот же, но с новой, едва уловимой жесткостью:       — И еще.       Отблеск пламени скользнул по точеным чертам августейшего лица.       — Вели Тарну немедленно прибыть ко двору. Даруй ему грамоту — отныне он один из советников. Я сам введу его в курс дела. И зови дочерей с ним. Лаирэ и Эльвин поручи Килитиль. Твоя дочь пусть даст им обязанности и наставление — дабы обучались они наравне с обычаями и знанием моего дома.       Полено стрельнуло в камине.       — Им надлежит нести свет учения восточным собратьям.       Он отвернулся, полностью обратившись к огню. Пламя горело ровно, но временами вспыхивало — и тогда тени на стенах оживали, вытягивались, становились похожи на силуэты древних деревьев. Языки жара тянулись вверх — и вместе с ними просыпались воспоминания.       — Трандуил, — голос Орофера звучал спокойно и ясно, — пока наш род правит в этом лесу, нам велено принять его дыхание. Не ломать его под себя.       Юный принц, сидящий на подлокотнике кресла, склонил голову; тяжелые, убранные в косы волосы скользнули по плечу. В глазах вспыхнула упрямая искра.       — Значит — оставить их в прежней простоте? Не вести к знанию, к искусству, к свету Дориата? — он чуть подался вперед. — Или нам самим забыть, кто мы есть?       Снисходительная, печальная улыбка коснулась губ короля.       — Нет, сын. Учить — надлежит. Но не властвовать через учение.       Орофер замолчал на мгновение, словно прислушиваясь к чему-то глубже слов — к дыханию леса, к шелесту ветвей за каменными стенами.       — Веди их так, чтобы они шли сами. Иначе однажды проснешься — и поймешь, что правишь не народом… а пеплом...       Пламя треснуло, выбросив сноп искр. Трандуил медленно моргнул, возвращаясь в настоящее.       Отец был прав в своей оценке. Но слишком опоздал с ее воплощением.       После всего, что случилось в последние недели, стало очевидным: королевство гниет изнутри. Финис могла говорить что угодно — но не она породила это. Она лишь коснулась уже надломленного. Они сами — лесные эльфы — безропотно поверили. Отвергли уставы эльдар. Отвергли его. Теперь стало ясно: история с камнями его жены, проклятием нолдор и гномами не разрешится быстро. Наэрон привез рукописи от Тарна — быть может, там он найдет ответ на то, что терзает его душу не первый век. Но Трандуил отчего-то чувствовал: истина лежит за пределами его царства. Там… куда он, быть может, однажды отправится...       Король медленно провел пальцами по резному подлокотнику кресла, ощущая под ними холод древесины. Но пока — нет. Пока он вынужден отложить все. Пока не станет ясно, что в королевстве вновь воцарился покой. Что под каменными плитами, на которых стоит его трон, больше не змеится трещина.       Такова цена — власти, выбора, политики.       Лесной царь поднял голубые глаза — всматриваясь в огонь, тени, темноту за окнами.       — А иначе, что же такое политика?.. — произнес он почти шепотом, словно сам себе.