chapter 35

Рань былы невыносимо тихой. Даже птицы за окнами библиотеки, где Урсула вяло листала учебник по трансфигурации, казались приглушёнными.  Мэри и Элли что-то обсуждали вполголоса, но она почти не слышала.  Внутри царило напряжение, словно весь воздух вокруг неё был заколдованным, сжимающимся кольцом. Сова постучалась в окно почти церемонно.   — Для тебя, — сказала Мэри, обернувшись и кивая на аккуратно перевязанный пергамент. Урсула узнала почерк сразу. Этот наклон, эта строгость линий и неожиданная мягкость в завитке буквы «о». Письмо от отца. От Ромео Касла. От самого близкого человека в жизни. Она развязала шелковую ленту, развернула письмо. Чернила были чёрными, аккуратными. Текст — личным, тёплым. "Моя Урсула, Моя девочка. Я знаю, как тебе сейчас трудно. Знаю, что твоё сердце висит на краю принятия самого большого решения в твоей юной жизни. И, наверное, ты думаешь, что я сижу в своём кабинете, изучая политические последствия брака, выстраивая стратегии, как я делал всю свою жизнь. Но правда в том, что я просто думаю о тебе. О той девочке, которая в детстве ставила шахматы против самой себя. О той, что читала дневники мамы под одеялом. О той, что выросла — и стала сильнее всех. Я горжусь тобой каждый день. За твою силу. За то, как ты учишься. За то, как ты дерёшься на дуэлях — и за то, как ты любишь. Тихо, глубоко, отчаянно.  Как твоя мама. Она бы тобой восхищалась. Но время пришло.  До встречи с семьями осталось меньше двух недель. Мы договорились с Люциусом Малфой и Альбертом Ноттом: первый день лета. Ты должна прийти к решению до этого дня. Я не прошу рассказать мне заранее. Я не буду стоять у тебя за спиной, чтобы проверить правильность выбора. Я хочу только одного: чтобы ты сама верила в него. Ты влюбилась. Это видно по твоим письмам, по их редкости, по твоему молчанию. Ты боишься сделать кому-то больно. Но, дочка, ты не можешь быть честной со всеми, если не честна с собой. Я приму твой выбор — любой. Я приму и Тео, и Драко. Я приму даже твоё «я пока не готова». Но сколько ты сможешь тянуть?  Пожалуйста, пообещай мне: что бы ты ни решила — ты сделаешь это как Касл. Со светлой головой и сильным сердцем. Ты создана не для того, чтобы убегать. Ты — для того, чтобы выбирать. Твой папа.» Письмо пахло чернилами, домашней библиотекой, и чем-то неуловимым… её детством. Она перечитала его трижды. И всё равно не знала, как дышать. Она сидела, сжав пергамент в дрожащих пальцах, не замечая, как по щеке медленно скатилась слеза. От любви. От страха. От давления. От того, что не могла — не могла — причинить боль никому. И всё равно уже делала это, день за днём, своим молчанием. Внутри что-то начало сдавливаться — мягко, но безвозвратно. Словно отсчёт начался. И теперь каждый день был не просто днём. Он был ещё одним шагом к первому дню лета. И к её собственному приговору. Она отвернулась к стенке, и, прикрыв рот рукой, чтобы никто не слышал ее рыдания, зажмурилась, пока из ее красивых зеленых глаз стекали слезы.     *** Блондинка уже не помнила, каково это — просыпаться без груза на груди. Иногда утром она чувствовала себя почти обычной. Лёгкий ветерок из приоткрытого окна касался щёк, за окнами перекликались совы и голуби, Элли ещё спала, Мэри бормотала что-то сквозь сны. А она лежала — будто бы живая. Но стоило открыть глаза по-настоящему, вспомнить, где она, кто она, и какой выбор ей надо сделать — как тело наполнялось ватой, тяжестью и тревогой, будто в груди развязали мешок с грифельной пылью. Снова. Письмо от отца сжигало внутренности. Оно не было жёстким. Напротив — тёплое, любящее, наполненное тем доверием, которое должно было поддерживать. Но именно в этом и была пытка. Он верил в неё. Он надеялся, что она — умна, честна, как её мать. А она не знала, кто она. Не знала, кем хочет быть. И с кем. Тео был... покоем. Мягкой, надёжной привязанностью. Он был тем, кто держал её за руку не потому, что надо, а потому, что не мог иначе. Его касания были внимательными, его глаза — глубокими, а душа — чистой, несмотря на мрачное прошлое. С ним она чувствовала безопасность. И любовь.  Но с Драко всё было иначе. Он был как гроза — резкий, трудный, противоречивый. С ним — хотелось кричать, драться, целовать. Он рвал привычное и врывался в самые хрупкие её части. Он — был похож на отца. Такой же сильный, гордый, выученный скрывать чувства, пока не поздно. Но он — любит ли её? Или всё ещё тянется к Пэнси, к привычке, к тому, что никогда не требовало риска? Она уже не верила.  А Тео... сможет ли она навсегда закрыть сердце от того, к кому прикипела душой? "Если я выберу одного — я потеряю часть себя. Если никого — я подведу отца. Если обоих — я предам себя." Вечерами Урсула смотрела в зеркало и не узнавала отражения. Под глазами — тени, губы — бледны, голос — тише обычного. Улыбки стали редкостью, а мысли — спутанными. Зелья не помогали: от них стало туманно, будто она жила сквозь вату, плыла по воде, не касаясь дна. Даже Элли и Мэри не знали, как её вытащить. Они просто сидели рядом, держали за руку, делали чай с ромашкой и шептали:   — Ты справишься. Ты всегда справляешься. Но это не ты одна. Мы рядом.    *** Тео сидел на холодной, шершавой лестнице, ведущей к башне Слизерина. Камень под ним был мокроват от ночной росы, но он не чувствовал этого — как будто тело отошло на второй план. Его пальцы дрожали, когда он закуривал. Сигарета пахла чем-то чужим, химическим, но в этом дыму было хоть что-то устойчивое. Привычное. Он давал себе клятвы. Он обещал быть зрелым. Терпеливым. Обещал не врываться к ней в спальню, не писать записки, не стоять под дверью библиотеки, не ловить взгляд в столовой, где Урсула больше не появлялась. Он обещал ей свободу. И себе — достоинство. Но теперь каждый день без неё был как час на дне озера — без воздуха, с гулом в голове и болью в лёгких. «Она уходит», — снова и снова пульсировало в затылке, будто проклятие. — «И я ничего не могу сделать. Потому что если люблю — не тяну. Если люблю — отпускаю». Он вспоминал её руки. Лёгкие, горячие, почти светящиеся от внутренней силы.  Вспоминал, как она смеялась над его дерзкими репликами. Как говорила его имя тихо, почти шепотом. “Тео…” — иногда это имя звучало в его голове так, словно именно в нём было всё, что он когда-либо искал. Он выдохнул густой дым в полумрак, закрыл глаза. «Если она выберет Драко… я не сломаюсь. Я не имею права сломаться. Я должен… быть выше». Но даже эта мысль была уже не про гордость. А про любовь. Чистую. Настоящую. Бескровную. Тем временем у совятни… Драко Малфой стоял неподвижно, словно мраморная статуя в свете луны. У ног лежал свёрнутый пергамент, перо скользило между пальцами, но чернил так и не коснулось. Он не мог. Просто — не мог писать. Что сказать? Что он жалеет? Что он боится? Что он готов отказаться от семьи, если Урсула скажет "да"? Или наоборот — что он не может выбрать между собой настоящим и тем, кого из него годами лепил Люциус? Он вспомнил голос отца: "Ты должен выбрать девицу, способную укрепить нашу позицию. Не влюбляйся, Драко. Это для глупцов. Выбирай стратегически. Как мужчина, а не как мальчик." Но всё, что он слышал в сердце — было её имя. Урсула. Её глаза, с оттенком тревожной решимости. Её манера стоять немного в стороне, когда не знает, что чувствует. Её привычка затягивать волосы в высокий узел, когда нервничает. Её сила. Её хрупкость. Её честность. Она была… настоящей. Даже слишком. Слишком — для мира Малфоя. Он слышал шорох перьев сов над головой. Кто-то отправлял письма домой.  Кто-то — прощался с глупыми школьными интрижками. А он… не мог даже начать письмо. «Если она выберет Тео — это будет справедливо. Это будет правильно. Это будет больно». Он провёл рукой по лицу. Сел прямо на холодный мрамор. Смотрел в небо. Ветер был тёплым, но внутри — зима. Настоящая, тяжёлая. Ледяная. А где-то между двумя этими мирами… Урсула стояла у окна спальни. Смотрела в ночь. Под глазами — тени, волосы запутаны, плечи опущены. Она смотрела в сторону подземелий Слизерина.  Где-то там Тео. Курит, наверное. Думает. Молчит. А потом — чуть в сторону, вдали — совятня. Она знала: Драко там. Он всегда уходит туда, когда не знает, куда себя деть. Они оба там. Они оба ждут. «Как я могу выбрать? Как я могу потерять одного, если люблю обоих по-разному, но одинаково глубоко? Как я могу не подвести отца, не предать себя, не разбить чьё-то сердце — и при этом не разбить своё?» Впереди — десять дней. Десять длинных, бесконечных дней.