7. Сожги меня правильно

Утро началось без солнца. Серое, глухое, с воздухом, как будто выжатым из подушки. Алиса проснулась резко, как будто от толчка. Плед сполз на пол, тело липкое от пота, а в горле пересохло. Гостиная была в полутьме — занавески не сдвигали. В доме стояла тишина, такая густая, что даже тикание часов казалось неприлично громким. Рома сидел на том же месте. В кресле, с вытянутыми ногами. Под глазами — синяки, на лице — никакого выражения. Всё такой же. Всё тот же. Алиса тихо кашлянула, села, обняв колени. — Ты спал хоть? — Неважно. — Он не отрывал взгляда от стены. — Можешь не делать такой вид, будто не злишься, — тихо произнесла она, глядя в пол. — Я помню, что наговорила вчера. — Отлично. — Он поднялся, шагнул к двери. — Тогда извини. Она резко подняла голову. — За что? Он остановился. Спина напряжена, плечи прямые. — За то, что остался. — Не делай из себя мученика, Ром. Он развернулся, медленно, будто ломая что-то внутри. Подошёл к ней, не садясь, склонился чуть ближе, взгляд ровный, тяжёлый. — Я не мученик, Алиса. Я просто не люблю, когда меня держат на цепи, а потом притворяются, что это украшение. Она отвела взгляд. — Ты же сам всегда был с этими… своими правилами. — А ты всегда была с зубами. — Рома выдохнул, будто устав. — Но ты теперь только жалишь исподтишка. Алиса медленно встала. — Я не знаю, чего ты хочешь от меня. Прости, если я испортила тебе ночь. — Я ничего не хотел. Просто остался. Потому что, видимо, всё ещё долбоёб. Он развернулся, пошёл в коридор. На пороге задержался. — Поспи ещё. Еда на кухне. — Ты сделал мне завтрак? — тихо, сдержанно спросила она. Он кивнул, не глядя. — А ты можешь… остаться ещё? Пауза. Он не повернулся, но плечи чуть дрогнули. — Посмотрим, как себя будешь вести. И ушёл. Алиса осталась стоять в комнате, босая, с растрёпанными волосами и колотящимся сердцем. Плед валялся у ног, но ей было уже не холодно. Просто пусто. И почему-то — обидно. На кухне пахло хлебом и чаем. На столе стояла тарелка с двумя сухими гренками, рядом кружка с остывшим напитком. Пара крошек, аккуратно сложенная салфетка. Алиса подошла к окну. Деревья голые, промерзшие. Ни звука. Ни птиц. Только тонкая полоска иней на подоконнике. Она провела по стеклу пальцем.  Глоток чая был горьким. Она села на стул и смотрела в никуда, пока ноги не начали зябнуть. Где-то в груди — тупая, глупая боль. Как будто похмелье, только от чувств. Телефон зазвонил. Она вздрогнула. Номер был неизвестный. — Да? Тишина. Потом — дыхание. Медленное. Узнаваемое. — Ты ела? — прозвучал голос Ромы, и от него её снова повело морозом по позвоночнику. — Ты где? — прошептала она. — По делам. Надо было выйти. — Ты ушёл, — сказала она, как факт, не как упрёк. — Я сказал, что вернусь, если ты не начнёшь снова жалить. А ты начала с утра. Она молчала. Растерянно, как будто снова провалилась в ту же яму. — Я просто… я не умею по-другому, — вырвалось наконец. Он вздохнул. — Я знаю. Но это не оправдание. Пауза. — Мне плохо, — сказала она внезапно. — Не физически. Просто… как будто ты опять не мой. — А я никогда не был твой, — спокойно ответил он. — Но я рядом. Так что, может, не ломай это к пизде, ладно? Она медленно кивнула, хотя он этого не видел. — Хорошо. Просто… вернись, когда сможешь. — Вернусь. Но если ты меня встретишь со словами «где шлялся, ублюдок» — я молча развернусь и уйду, поняла? — Не скажу, — сказала она тихо. — Скажешь. Но может, не в этот раз. Звонок оборвался. Алиса сидела ещё долго. Потом ела гренки, медленно, по крошке, и смотрела в окно. Надежда не согревала, но хоть не кусала. День тянулся, как затянутая плёнка. Всё казалось будто чужим — и звуки за окном, и свет в доме, и даже собственное тело. Алиса не выходила. Не переодевалась. Сидела, потом лежала, потом снова сидела. Около шести — скрипнули ступени крыльца. Дверь не сразу, но открылась. Рома вошёл, не снимая куртку. Принёс с собой запах мокрого асфальта, дыма и чужой дороги. Она стояла в дверях кухни, облокотившись на косяк. Он посмотрел на неё — взгляд насквозь. Снял капюшон, провёл рукой по волосам. — Ты жива, значит, — бросил он тихо, почти устало. — Ты тоже, — ответила она. — Кто-то же должен был проверить. Он прошёл мимо, бросил пакет на стол. Что-то из магазина. Она не заглядывала. — Будешь есть? — Я ела, — соврала она. — Ага. Видно. Он налил себе воды, выпил молча. Потом повернулся к ней, опёршись ладонями о край раковины. — Ты весь день тут? Алиса кивнула. — На улице слякоть. — А в доме — гниль, — сказал он беззлобно. — Особенно если слишком долго молчать. Она не знала, о чём он сейчас — о ней? О себе? О них? Может, обо всём сразу. — Ты говорил, что вернёшься, если я не начну. — Ты почти не начинала, — кивнул он. — Это уже прогресс. Он сел за стол. Развернул пакет. Хлеб, плавленый сыр, какие-то дешёвые булки. Положил одну перед ней. — Ешь. — Ты всегда так — приказываешь? — Только когда вижу, что тебя никто не кормит. Она взяла булку, но не ела. Просто держала. — А с этой… ты давно был? Он посмотрел на неё. Глаза у него были, как туман — ни света, ни дна. — Ты не устала спрашивать? — Нет. Устала от того, что ты никогда не отвечаешь как человек. — А я и не человек, — спокойно ответил он. — По крайней мере, не твой. Я просто… рядом. — Рядом, но не мой, — повторила она. — Он помолчал. Потом встал, подошёл, встал близко — ближе, чем нужно, но не касался. Просто стоял. — Ты хочешь, чтобы я остался этой ночью? Она подняла глаза. Медленно, будто боясь слов. — Хочу. Рома долго смотрел на неё. Потом выдохнул и медленно провёл пальцами по её щеке — почти не касаясь, только холодной кожей. — Тогда не ври. Ни себе, ни мне. Ни тем более — вот так, в полголоса, как будто я не слышу. Она не отвела взгляд. Не сдвинулась. Не дрогнула. Он остался. И ночь снова стала длинной. Но уже — не пустой. Они не спали. Он лежал на полу у кровати, подложив под голову свёрнутую куртку. Она — поверх одеяла, в футболке, босыми ногами подогнувшись, словно согнувшись внутрь. Тишина тянулась липко, как затянутая рана. Алиса не смотрела на него, но чувствовала каждый его вдох. — Она была красивой? — Пробормотала Алиса. — Да, — сказал он наконец. — Не в лоб. В теле. В уверенности. В том, как смотрела. Она всё понимала — и ей это нравилось. — Ты её хотел? — её голос стал тише. Почти безжизненный. — Хотел, — честно сказал он. — Но не потому что она — кто-то. А потому что я — никто. Алиса опустила голову на подушку. Сердце в груди било глухо, будто в бочку. — И ты с ней… — — Один раз, — перебил он. — После очередной вечеринки. После драки. Мне было по хрену. Ей — тем более Он замолчал. Потом сел, облокотился спиной о край кровати, прижал пальцы к вискам. — Она не задавала вопросов. Не смотрела, как ты. Не цеплялась. Не срывалась. Не ждала, что я вернусь. Ей всё равно. Это было даже… удобно. —Вчера я от неё слышала совершенно другое. —Конечно другое — Значит, так лучше? Ну…, что я не как она— Алиса проглотила ком в горле. — Нет, — отрезал он. — Хуже.  Я тогда понял, как ты во мне застряла. Он поднял глаза. В темноте её почти не было видно, только силуэт, дыхание, и слабый блеск взгляда, обращённого в потолок. — Она спросила, кто у меня остался, когда мы лежали. Я сказал: “Одна девочка”. Алиса медленно выдохнула. — Тебе нравится, что я слабее тебя? — Нет. Мне нравится, что ты не прячешься за силу. Ты ебашишь — по-настоящему. Без понтов. Он опустил голову на колени. Тихо добавил: — Но если ты меня хочешь только тогда, когда больно, — я не смогу остаться. Молчание. Потом — её рука. Тёплая, дрожащая, скользнула к нему с края кровати и легла на его плечо. Он не шевелился. Только дышал — медленно, глубоко, будто пытался не расплескать то, что внутри. — Мне не с кем быть хрупкой, кроме тебя, — прошептала она. — Потому что ты хуже всех. Но единственный, кто не врёт. Он подвинулся ближе. Подложил ладонь под её руку. Сжал. Никакой нежности. Только честность. И тишина. Такая, в которой можно было, наконец, уснуть. ————- Она проснулась от скрипа пола. Глаза болели, как после долгого сна без сновидений. Тело было затёкшим, но в нем не было боли — только странная, тяжёлая пустота. Рома стоял у окна, уже в куртке, с телефоном в руках. Смотрел на улицу, будто там кто-то мог спасти его от того, что тут. Алиса молчала. Не шевелилась. Просто наблюдала. Он заметил — повернулся. — Проснулась. Она кивнула. Села. Закуталась в плед, который ночью сама оттолкнула. Было зябко. — Уходишь? — Надо. У меня свои дела. Она не ответила. Только сжала ткань у горла крепче. Он подошёл ближе. Сел на край кровати. Постоял, как будто собирался сказать что-то важное — и не сказал. Потом медленно, чуть небрежно, провёл пальцами по её щеке. — Тебе лучше? — Нет, — честно ответила она. — Но ты остался. — Только потому, что ты не выгнала. — А ты бы ушёл, если бы я не просила остаться? Он долго молчал. Потом сказал: — Я бы остался. Но ты сделала это сама — и это важно. Она сжала губы. — Мне страшно. Что сейчас станет легче, а потом ты снова исчезнешь. Или я взорвусь. Или ты. Он встал. — Станет. — Пауза. — Алиса прикусила губу. — Я не умею быть мягкой, Ром. Только снаружи. Внутри у меня всегда грохочет, это пиздец, мне реально тяжело. Он подошёл ближе. Обнял. Не как любовник — как кто-то, кто знает, как тяжело держаться в одиночку. — А я не умею быть нужным. Но стараюсь. Хотя бы раз. Она прижалась лбом к его груди. — Ты всё ещё пахнешь ей. — Я давно уже пахну только тобой, — выдохнул он. — Просто не всегда умею в этом признаваться. Он задержался ещё на минуту. Потом отступил, поправил ей волосы, глянул в глаза, как будто искал в них сигнал тревоги — не нашёл. И пошёл к двери. — Вернёшься вечером? — спросила она с порога. Он не обернулся. — Если ты не сожжёшь всё к ебеням до этого — вернусь. Щелчок замка. Шаги. Тишина. Алиса осталась сидеть, закутанная в плед, с пульсом в ушах и обжигающим чувством: будто он действительно не лгал. Часы тянулись, как будто смеялись над ней. Алиса вымыла посуду, перетряхнула старую полку в прихожей, снова поставила чайник — не потому что хотела пить, а потому что иначе нельзя было стоять просто так. Дом скрипел. Пол дрожал. Радио в дальней комнате включилось само собой — и она тут же его выдернула из розетки. Ей было холодно, даже в свитере. Особенно внутри. На телефон Рома не писал. Не звонил. Она смотрела в экран так часто, что у неё начала болеть шея. Около двух дня она всё-таки вышла на улицу — мусор выбросить. Воздух был колючим, грязный снег лежал вдоль тропинок, обнажив серую землю и прошлогодние окурки. Всё было неуютным. У забора курили мальчишки — один из них был знаком. Её взгляд зацепился за голос: — …Да, с той брюнеткой он мутил. Но теперь, вроде, с этой тихой… как её… Алиса, кажется? Смех. Какой-то мерзкий, короткий. — Тихой? Ты не слышал что она вчера творила у Толяна на тусе? —Опа, расскажи Дальше голоса стали отдаляться и расслышать их разговор уже не удалось. Алиса повернулась и пошла обратно в дом. Спина колола, как будто на неё смотрели ножами. Она не плакала. Но глаза жгло. К вечеру стало хуже. Смеси тревоги и тупой тоски было уже слишком много, чтобы сидеть спокойно. Она снова включила воду на кухне, просто чтобы заглушить тишину. В шесть — ничего. В семь — ничего. В восемь — экран пуст. Сердце тоже. Рома не пришёл. Не написал. Не предупредил. В девять она сдалась. Села на кухне. Положила голову на стол. Свет не включала — в темноте легче не чувствовать себя видимой. И вдруг зазвонил телефон. *Неужели Рома* Нет, номер был мамы. Алиса быстро переключилась и взяла трубку. —Алло —Привет дочь, сразу по делу говорю, мы еще на пару деньков задержимся, а то завалы по работе,— Торопясь говорила женщина. —Да…Конечно, я все понимаю —Давай, целую.— Наиграно проговорила мать. —Пока. Звонок оборвался. Как через секунду раздался стук в дверь. Сердце дернулось. Она встала не сразу. Подошла медленно. Без звука. Приоткрыла. На пороге стоял он. В темноте — высокий, промокший, с капюшоном в руке. Волосы прилипли к лбу. Лицо хмурое. Он посмотрел на неё, как будто сто лет не видел. — Прости, — выдохнул он. — Задержался. — Ты не писал, — прошептала она. — Я злился. Но не на тебя. Пауза. Она смотрела, будто не верила. Он сделал шаг вперёд. — Можно войти? — Можно, — сказала она. — Но ты больше так не делай. Не исчезай, как будто тебя не было. Он молча вошёл. Закрыл за собой дверь. Снял куртку. Поставил телефон на тумбу. И обнял её. Молча. Сильно. С плечами, с грудью, с дыханием, будто сам едва держался. Алиса не плакала. Но впервые за долгое время — расслабилась. Он остался. Опять. И всё ещё — был её.