8. Память о невыраженном

Сквозь шторы сочился серый свет. Алиса открыла глаза и сразу ощутила пустоту рядом. Рома уже не спал. Он сидел на табуретке у окна, спиной к ней. В руке у него была зажжённая сигарета. Окно было приоткрыто, и утренний воздух резал холодом. — Ты опять не спал? — спросила она, голос сиплый от сна. Он не повернулся. — Зачем? Всё равно же просыпаться. Она села, обняв колени. Свою одежду на полу не нашла — только его кофту. Натянула. Он бросил короткий взгляд через плечо. — Тебе пора в школу. — И тебе. Он кивнул. Поставил бычок на подоконник, в стеклянную банку с водой. — Я пойду. — Позавтракай. — Не хочу. Молчание. Она смотрела на него. Он — на улицу. Вроде бы всё было, как обычно. А вроде — нет. — Ром. — М? — Мы всё ещё… это?.. Он поднялся. Встал перед ней от чего глаза потемнели. — Ты хочешь, чтобы я ответил честно? — Только честно. Он наклонился, их лбы почти соприкоснулись. — Мы — это то, от чего ты не избавишься, даже если скажешь “хватит”. — Знаю. — И ты всё ещё хочешь? Она выдохнула. — Я не знаю, что я хочу. Но без этого — мне хуже. Он усмехнулся. Горько. — Вот и держимся друг за друга, как утопающие, смекаешь? Зазвонил резко её будильник, который она с вечера завела. Он вырвал из этой сцены, как из сна. — Мне надо умыться.- Промямлила Алиса. Рома молча кивнул, отступил к окну, будто давал ей пройти, но не хотел уходить окончательно, словно присутствие в этой комнате — последнее, что его удерживает на плаву, и Алиса, ступая по холодному полу, прошла мимо него в ванную, где за зеркалом пряталась не только её усталость, но и чужой взгляд — его взгляд, который всё равно ощущался на затылке, будто он остался с ней даже в отражении. Она открыла кран, умылась ледяной водой, стараясь не смотреть в глаза той девочке с опухшими веками и красной полоской на шее — тонкой, будто от нажима, следом, который не болит, но существует, и будто именно из-за него теперь не хочется говорить, не хочется объяснять, не хочется ни прощать, ни выгонять, ни бежать. Школа ждала. И опять — понедельник. Всё начиналось сначала. Только внутри — трещина чуть глубже. Когда она вышла, он уже стоял у её рюкзака, застёгивал молнию, всё ещё с сигаретным запахом на руках. Они собирались молча — как будто жили так всегда, и когда он подошёл ближе, обнял сзади, уткнулся лицом в её шею и прошептал: «Ты всё равно не прогнешься, да?», — она не ответила, потому что не знала, правда это или нет. — Пошли, — сказал он тихо. Алиса совсем забыла как Пятифан ей угрожал что расскажет какие-то сплетни про неё и ее отца. Как он сделал ее своей собственностью. Как она дрожала при виде него. Алиса совсем забыла и про Полину, с которой она за все выходные даже не созвонилась, и не спросила за ее экзамен по скрипке. Все это ушло на десятый план. Дождь лил моросью, как будто с неба просыпался песок, и дорога до школы была вязкой. Они шли рядом — не за руку, но как будто связаны чем-то под кожей, и Рома всё время смотрел вперёд, а Алиса — в землю, чувствуя, как хлюпает под подошвами грязь, как холод пробирается в кости, как всё тело живёт на остатках сна и привязанности, которая с каждым шагом больнее. У школьных ворот он остановился, будто что-то почувствовал, и посмотрел на неё  просто — так, как смотрят, когда боятся, что вот сейчас всё оборвётся, и она кивнула, ни слова не сказав, потому что если бы сказала, то, может, уже не смогла бы зайти. В раздевалке было шумно, пахло мокрой одеждой, подростковым потом и дешёвой парфюмерией, Катя мелькнула в углу, что-то шепнула Полине и хмыкнула, а Рома провёл взглядом по ним, будто знал, что его видят, и будто ему было всё равно, и Алиса почувствовала, как внутри всё снова скручивается в тугой узел. Полина стояла у зеркала, поправляла волосы, бросала взгляды в её сторону. Между ними повисла тишина, такая, в которой ни одна из них не решалась первой сказать “привет”. Рома молча облокотился на стену, достал жвачку, сунул одну себе в рот, а вторую протянул Алисе, и она взяла — даже не из вежливости, а просто потому что это было как знак: “Я тут, я рядом”, и она чувствовала, как на них смотрят, как Катя щурится с издёвкой, как кто-то в углу хихикает, и как это всё прилипает к ней. — Ну что, соскучились? — сказала Катя громко, будто специально, будто на публику, и Полина дёрнулась, хотела что-то сказать, но промолчала, отвернулась к шкафчику, а Рома даже не повёл бровью, будто в этот момент был сделан из бетона, а Алиса просто опустила голову, медленно выдохнула и пошла к выходу, потому что знала — если останется, то либо сорвётся, либо расплачется. В классе было холодно и сыро, учительница по математике уже стояла у доски, а Алиса села ближе к окну, в самый угол, чувствуя, как от стекла тянет влагой, как рука дрожит, когда достаёт тетрадь, как Рома кивает ей, проходя к заднему ряду, и в этом кивке всё — “я рядом”, “я наблюдаю”, “не вздумай исчезнуть”, “я тоже не знаю, как выбраться”. Полина зашла последней, села через ряд, не глядя в её сторону, будто между ними пустота, в которой уже не звучат ни музыка, ни дружба, ни те разговоры в темноте, когда одна боялась отца, а другая — себя. И урок начался, как будто ничего не было, как будто всё, что между ними — это просто понедельник, просто дождь, просто воздух, который слишком тяжело вдыхать. Математика казалась бесконечной, формулы путались в голове, а взгляд Алисы всё чаще скользил по классу, цепляясь за знакомые, но уже чужие лица, и даже шум листов и скрип стульев не мог заглушить внутренний голос, который не давал забыть о том, что где-то рядом — Рома, чьё присутствие было одновременно и опорой, и якорем, удерживающим её в этом сером мире. Перемены были короткими и тяжёлыми — шум коридоров, запах пота и парфюма, тихие разговоры и тайные взгляды — всё это было давкой, от которой хотелось бежать, но ноги словно приросли к полу. Алиса сидела в своем углу, пытаясь раствориться в тени, а Рома всё время оставался рядом, не позволяя уйти, но и не давая дышать свободно.  К нему подходили его друзья но только стоило ему дать кивающий жест в их сторону, то они сразу удалялись пожимая плечами.  Обед прошёл быстро — шумная столовая, случайные слова одноклассников, в которых она уже не искала поддержки. День медленно таял, превращаясь в одно большое ожидание вечера, когда можно будет снова уйти в тишину и хотя бы на мгновение забыть о боли и страхе, которые не отпускали ни на минуту. Школьный день закончился, как в бреду. Алиса вышла последней, рюкзак тянул плечи вниз, как будто он был набит не учебниками, а всем грузом этой новой жизни. Двор был почти пуст. Тусклое солнце клонилось к горизонту, растягивая тени. Она свернула за угол, по привычке, короткой дорогой мимо старого склада. Там всегда было пусто — обычно. Сегодня — нет. Двое парней, незнакомые, но какие-то слишком уверенные, как будто ждали. Один перегородил дорогу. Второй молча встал сзади. — Эй, подожди, — сказал один, делая шаг вперёд. — Ты ж из нового класса? Секунда есть? Она мимолётно кивнула, рефлекторно — сердце уже сжалось. Внутри всё говорило: не надо. Но ноги несли. Они пошли в сторону лесополосы. Алиса сперва думала, что просто спросят что-то или попытаются познакомиться. Но взгляд у одного был слишком внимательным, а второй всё время шёл сзади, чуть ближе, чем нужно. — Там короче есть короткая тропа, покажем. — Он схватил её за руку, как бы дружелюбно. — Не бойся, чё ты. Она выдернулась, но он уже шагал вперёд, а второй оказался слишком близко. Они шли вглубь — всё дальше от дороги, от людей, от звуков. Ветки били по лицу, под ногами хрустели листья. Алиса не спрашивала, зачем. Просто шла. Словно сама себя предавала с каждым шагом. В какой-то момент стало совсем тихо. Даже птицы замолкли. Вокруг — деревья. Тропинка исчезла. — Давай сюда, — сказал один, кивая на упавшее дерево. — Тут никто не ходит. Алиса остановилась. Она почувствовала, как внутри всё похолодело. — Я пойду, — голос её дрожал. — Мне домой надо. Но рука уже вцепилась в плечо. — Тихо. Стоять. Второй встал позади. Близко. Слишком. — Мы же просто поговорить хотели… — в голосе было что-то новое, вязкое. — А ты чё, думаешь, лучше нас? Она выдернулась, но не успела. Рывок. Спина ударилась о дерево. В лицо пахнуло табаком и потом. Один засмеялся. Второй расстегнул куртку. Всё вокруг потемнело. Руки, дыхание, земля под ногами — всё стало чужим. Она кричала — сначала внутри, потом вслух, но звук глох в сыром воздухе. Всё стало как в вате: звуки заглушились, краски поблекли. Руки сжимали запястья. Один засмеялся, другой шептал что-то мерзкое на ухо. Она дернулась — напрасно. Всё происходило в какой-то холодной, отвратительно спокойной тишине. …Руки были везде. Грубые, цепкие, будто хотели не просто коснуться — вычеркнуть её из самой себя. Она боролась, сначала всерьёз, потом машинально. Потом — вообще перестала. Сопротивление гасло с каждой секундой, как огонь под мокрой тряпкой. Один держал, прижимая к стене — сильно, молча, с каким-то безучастным лицом. Второй рвал застёжки, матерился, и хрипло дышал — прямо в ухо. Мир распался на куски. Запах гнили, сырость бетонной стены, острые камешки под коленом. Боль — тупая, внезапная, будто кто-то грубо вырезал часть из неё, оставив пустое место. Она больше не чувствовала себя телом. Только оболочкой. Только тенью, в которую вторглись. Всё происходило быстро и одновременно бесконечно. Каждый момент резал внутри. Она смотрела в одну точку — на ржавый болт в стене — и пыталась не слышать, не чувствовать, не быть. Когда всё закончилось, они ушли, даже не оглянувшись. Просто вытерли руки о её куртку и растворились в сумерках. А Алиса осталась — в том же положении, в той же пустоте. Ни слёз, ни крика. Только гул в ушах и тишина внутри. ——— Она не помнила, как встала. Ноги не слушались, одежда прилипла к телу, грязь на коленях засохла пятнами. Всё ныло, болело, пульсировало — но не там, где кожа. Внутри. Глубже. Воздух был влажным и тяжёлым, деревья казались живыми, наблюдающими. Шорох ветра пугал до дрожи. Она шла, шатаясь, держась за стволы. Один ботинок потерян. Губа разбита. Куртка вывернута. На руках — царапины, кожа содрана до крови. На внутренней стороне бедра — боль, которую она не могла осознать. Её трясло. Руки дрожали. Где-то кричала птица — и этот крик вызывал панику, животную, как если бы кто-то снова схватил её. Алиса упала на колени, в листья, в землю. И не смогла встать. Слёзы не лились. Глаза были сухими. Только губы тихо шептали: — Пожалуйста, нет… пожалуйста, нет… Снова и снова, хотя уже было поздно. Она сидела так долго. Пока солнце не начало клониться к горизонту. Потом встала, медленно, будто с чужим телом, и пошла — без цели, просто вперёд. Шаг. Ещё. На дороге её никто не заметил. Люди проезжали мимо. Школа уже пустела. Где-то впереди должен быть дом, но она не помнила дорогу. Всё в голове спуталось. Дверь поддалась с тихим щелчком — не заперта. Внутри было темно и холодно. Она прошла по коридору босиком — один ботинок остался в лесу, второй волочился, как мёртвый. Куртка свисала с плеча. Алиса прошла в ванную и посмотрела на своё отражение в зеркале. Лицо чужое. Щека ссадина, губа треснута, под глазом была синяя тень. Шея вся в красных пятнах как от ожогов. Пальцы дрожат. Ресницы слиплись от пыли и слёз. Одела воду — холодную и облила лицо. Потом плечи. Потом ноги. Стирала грязь до боли. Кожа стала красной, но чувство — не уходило. Всё равно грязь. Внутри. Сняла всё. Одежда рухнула на пол. Грязная, мятая, как будто тоже больше не её. Она стояла в ванной, голая, худющая, как тень. Закуталась в полотенце, но не от холода — от самой себя. Села на кафель, подтянула колени к груди. Свет не включала. Только ночь за окном и пульс в висках. ⸻ Часа через два она поднялась, оделась во что-то чистое. Безразлично. Открыла холодильник — пусто. Взяла воду, сделала глоток — и тут же вырвало. Тело отказывалось принимать. Легла на диван, натянула плед до подбородка. И смотрела в потолок. Час, два, три. Мысли были, но как будто чужие. Она слышала их, как голоса из другого мира. Ты же не сказала “нет” сразу. Ты могла убежать. Ты сама виновата. Голоса без лица. Без жалости. Алиса сжалась в комок. Руки обхватили живот. Дышала через раз. Губы шевелились, но слов не было. Чтобы обрести покой, выход был только один. Время было позднее, Рома принял решение для себя что часто будет приходить к Алисе на ночь, будто бы пытаясь выстроить здоровые отношения между ними. Он дошёл до её дома быстро — не помнил, как именно. Пальцы в карманах дрожали, а мысли скакали. Алиса не отвечала уже несколько часов. Когда он встал у порога, сердце било в горле. Он постучал. — Алиса? — голос сорвался сразу, слишком громко для этой деревенской улицы. — Ты дома? Никакого ответа. Рома сжал кулак. Оглянулся. Потом нажал на ручку — дверь была не заперта. Хрипло скрипнула. Он вошёл. Он прошёл в прихожую. На полу — куртка. Её. Мятая, как будто брошена. Один ботинок валялся отдельно, второй — исчез. На кухне — пусто. На столе — чашка, вода в ней заплесневела. Полотенце валяется на полу, как будто выскользнуло из рук. — Алиса! — крикнул он, уже громче. Он шагнул дальше. Тишина загустела. Казалось, стены дышат. Ванная — пуста. Холодный свет. Зеркало разбито. На раковине — следы крови. Маленькие, как от порезанных пальцев. Он сглотнул. Пошёл в зал. Дверь приоткрыта. И в этот момент всё внутри резко сжалось. Он почувствовал. Не увидел — почувствовал. Тень в воздухе. Что-то чуждое. Тишина, слишком плотная, как будто поглощает звук шагов. Он распахнул дверь. И остановился. Она висела тихо, почти невесомо, как тень. Тонкий ремень врезался в шею, подбородок наклонён, волосы закрывают лицо. Тело чуть покачивалось — будто ветер дышал из окна. — Чёрт… Чёрт… Нет-нет-нет, блядь, стой… — Рома почти ревел, срывая петлю ногтями, рвя ремень, сдирая кожу. Он тащил её вниз, к полу, обхватив за талию. Она падала как тряпичная кукла — без сопротивления. Он опустил её на пол, трясущимися руками приподнял голову. Лицо было бледным. Губы — посиневшими. Глаза приоткрыты. — Алиса… — прошептал он, касаясь её щек. — Не делай так… не сейчас… не так… Он искал пульс — на шее, на запястьях — пусто.  Он пытался вдохнуть в неё жизнь, как будто мог пересилить смерть дыханием, криком, прикосновениями. Он прижал её к груди, сел прямо на пол, не чувствуя боли в коленях, ни холода, ни времени. И только тогда слёзы потекли. Тихо. Глухо. Беспомощно. Он шептал: — Прости… я не пришёл… я не понял… ты живая была… ты моя была… я… я тебя держал… Он гладил её волосы, как будто мог этим согреть. —Ты так и не узнала насколько я тебя полюбил… ——— Она лежала в гробу, как будто просто спала. Лицо поправили. Убрали синяк под глазом, уложили волосы, накрыли руки белой тканью. Только пальцы остались тонкими, как у сломанной куклы. Слишком неподвижными. Слишком тихими. На прощание пришло немного людей. Мать сидела в углу, пьяная и осевшая, будто бы сломанная. Отец курил за оградой, даже не заходя внутрь. Одноклассники стояли с натянутыми лицами. Некоторые — плакали. Большинство — молчали. Рома — нет. Он не плакал. Он сидел рядом, не отрывая взгляда. Он не касался её рук. Не говорил ничего. Он просто сидел, как будто пытался удержать в памяти всё, что ещё тёплое. Её голос. Как она смотрела в окно. Как её плечи дрожали от холода. Как она хотела быть невидимой. Всё это теперь навсегда в нём. После похорон он ушёл один. Никто его не остановил. Он шёл по улицам без цели, без мыслей. Мир стал стеклянным. Глухим. Он пытался представить, что она где-то — в том лесу, где всё сломалось. Или в том доме, где не было ни света, ни тепла, ни надежды. И что он мог быть рядом. Что мог успеть. Но он не успел. И с этим уже нельзя было жить, но и умереть он не мог. Не после неё. ⸻ Он часто возвращался к её дому. Стоял на крыльце, смотрел в окно, где когда-то горел тусклый свет. Знал каждый скрип досок, каждую трещину в двери. Однажды он взял с собой её книгу. Ту, что она таскала в рюкзаке, исписанную заметками, с порванной обложкой. ⸻ Иногда ему казалось, что она всё ещё где-то здесь. Во тьме, в ветре, в тишине. Но чаще — он просто жил. Без неё. Без звука. С пустотой внутри, которую уже ничем не заполнить. А ведь всё, чего она просила — это чтобы её увидели. Услышали. Обняли. А теперь — слишком поздно. И всё, что осталось — это тишина. Глубокая, как могила.