34. Гвоздика.

— Что первым делом сделаешь, когда вся эта херня закончится? — Забини прищурился, перебирая свой веер карт. За окнами тянулся мутный вечер. Драко, с лицом, застывшим в маске усталой отстраненности, двумя пальцами, с каким-то брезгливым безразличием, выбросил карту на потертый стол гостиной, отбиваясь от настойчивой атаки Блейза. — Встречусь с мамой… — Как презентуешь ей свои отношения с Грейнджер? — ухмыльнулся друг, вытягивая новые карты из колоды. — Покажу ей воспоминания, иначе она вряд ли поймет. — Драко лениво сгреб все атакующие его картинки. — Жестко. — Им придется принять НАС. — Он щелкнул уголком карт. — Я сделаю все для ее спокойствия. — Кого именно? — Блейз выразительно приподнял бровь. — Их обеих. Я не сомневаюсь, что Пэнси примут с распростертыми объятьями, твоя мать ждала этого больше, чем ты сам. — Осталось пережить весь этот пиздец. — Проворчал Блейз, бросая новую атаку на стол. — Можем просто попробовать ёбнуть ЕГО, а потом разберемся с Клятвами девчонок и Поттером, свалим в закат, а с остальным пусть ебутся сами. — Три из трех возможностей сдохнуть. Фантастический долбоебизм. — Забини тяжело вздохнул, откидываясь на спинку дивана. — Я ёбнулся головой за три месяца, Грейнджер, похоже, еще раньше и продолжает. Нужно что-то решать и сваливать. — План Б? — Никаких реалистичных, я перебрал уже сотни вариантов. Ни-ху-я. — Драко снова сгреб карты в ладонь, пальцы сжались в бессильном кулаке, не находя в колоде ни одного верного хода, ни одной спасительной лазейки. Лестница протяжно и противно скрипнула — в гостиную спустился Тео. На его лице застыла странная, отрешенная улыбка — не радостная и не злая, а какая-то пустая, как у человека, мыслями давно ушедшего далеко отсюда. Уселся напротив, лениво откинувшись на спинку дивана, и с показным интересом уставился на их партию, словно это было самое захватывающее зрелище на свете. Присутствие друга уже давно не действовало на них успокаивающе. Наоборот — воздух наполнился раздражением и глухой яростью, которая с каждой минутой только крепла. Теодор умножил колоду, в руках рождались карты, он фокусничал с ними неспешно и уверенно, вытягивал одну за другой. Дама пик, строгая и неумолимая, а следом дама крести, с ее скрытой, колючей силой. Но прежде чем взгляд успевал закрепиться на черно-белых ликах, Нотт едва уловимо встряхивал кистью. Картинки таяли, растворяясь в воздухе, на их месте, будто из самой тени, являлись короли — властный пиковый и пламенный бубновый. Ритмичный шелест карт, их упругий щелчок при перемешивании, стал раздражающим саундтреком к этому молчаливому представлению. А сам фокусник, не отрывая глаз от колоды, тихо бубнил себе под нос: "Интересный расклад… Отобьют?" Драко изо всех сил пытался удержать внимание на игре, следить за ходами, за логикой партии, но мысли снова и снова упрямо возвращались к безответственному придурку напротив. Руки чесались — единственным желанием было схватить его, как следует встряхнуть и вправить мозги. Но он не мог. Пэнси держала его так, будто связала по рукам и ногам, и Драко до сих пор не понимал, как Блейз добровольно влез в эти "узы" и как вообще можно жить под постоянным давлением, зная, что в любой момент тебя могут остановить, лишить свободы, решить за тебя. — Может, уже съебёшь к своей? — наконец раздраженно выплюнул Драко, даже не поднимая взгляда на Нотта. — Тот же вопрос, — с ленивой улыбкой протянул Тео, будто наслаждаясь каждой секундой. — У них свои дела в госпитале, — не отрываясь от карт, сухо вклинился Блейз, стараясь удержать остатки контроля над ситуацией. — Уверен? — Теодор склонил голову, изучая их, словно рассматривал любопытные, но бесполезные экспонаты. — Я вот уверен, что нам нужно быть совсем в другом месте, а не тратить время на это бесполезное говно. Одного короткого, небрежного движения палочки оказалось достаточно — карты рассыпались пеплом прямо в их пальцах и исчезли, оставив после себя лишь пустоту и вспышку злости. Драко резко встал. Ярость ударила в голову, толкнула вперед, и желание приложить друга пару раз стало почти нестерпимым. Но Тео будто ждал именно этого. Одним стремительным движением он коснулся обоих парней, и воздух схлопнулся, унося их прочь. Пространство разжалось, вышвыривая их прямо в кабинет Главы штаба. Воздух еще дрожал от послевкусия магии, когда палочки Гарри и Рона, выбитые заклинанием, вихрем вылетели из их рук и были мгновенно перехвачены Пэнси. «Какого хуя?!» — Гарри, я повторяю вопрос. Ты отдашь их сам… или я заберу силой, — Гермиона наступала шаг за шагом, оттесняя его от стола к стене, излучая такую плотную угрозу, что казалось, воздух вокруг сгущается. Поттер пятился, пока не уперся спиной в стену, прямо под мрачную картину. — Остановите их! Сейчас же! — сорвался он на крик, метнув отчаянный взгляд на появившееся трио. Но парни не шевельнулись. Они все еще пытались осознать, куда их втянули. — Как?! Ты… Вы… — Поттер забегал глазами, уже понимая: ни один из них не подчинился приказу. И все еще жив. В дальнем углу раздался резкий звук — Уизли, сорвавшись с места, метнулся к Пэнси, пытаясь перехватить ее. Но та, будто скользнув в другом измерении, исчезла в рывке аппарации и возникла за его спиной. Одним быстрым движением обездвижила его раньше, чем кто-либо успел вдохнуть. Парни синхронно вскинули палочки, распределяя цели. Пэнси резко взмахнула рукой и покачала головой. Стой. Не вмешивайся. Все застыли, как будто сами стали частью ее эксперимента — наблюдателями на грани. — Гермиона, ты совершаешь самую большую ошибку, — продолжал Поттер, закрывая собой нечто за спиной, сжимая плечи так, словно прикрывал последнюю тайну. — Уничтожим их, Гарри… он ослабнет. Ты же этого хотел. Ну? Давай. Чего это стоит? — ее голос стал дерганным шепотом, живущим сразу в нескольких плоскостях реальности. Щеки пылали нездоровым румянцем, глаза сияли чистым, бездонным безумием. От нее будто исходил жар, горячее дыхание сумасшествия. — Они нужны для экспериментов, мы можем попытаться вытащить из них ЕГО душу. Гермиона, ты не понимаешь… — Поттер задыхался, буквально прижатый к стене. Он боялся ее. Боялся сильнее, чем того, кого они пытались победить. «Какого хуя ты творишь, Гермиона?! Какого хуя ты не взяла нас?! Почему вы просто тихо съебались "в госпиталь проверять лекарства и зелья"?!» Драко смотрел на нее, пытаясь поверить. Довериться ее очередному неадекватному, чересчур гениальному плану. Внутренности дрожали мелкой дрожью, ладонь липла к древку палочки. Но он видел только ее глаза — горящие, голодные, слишком живые и нервную растянутую в оскале улыбку. Металл тихо звякнул. Поттер, дрожащими пальцами, потянулся к мечу Гриффиндора, стоявшему у стены. Драко дернулся, собираясь вмешаться, но Тео жестко схватил его за предплечье, останавливая. Клинок рассыпался в воздухе, исчезнув прежде, чем Поттер коснулся стали. И тут пространство разорвал дикий, надрывный смех Грейнджер. Звук был леденящим, ненормальным. — Ты больше недостоин, — прошептала она, не сводя глаз с жертвы. Гарри в панике дернулся, пытаясь оттолкнуть ее руку, вжимавшую древко в его грудь. Все произошло слишком быстро: Гермиона отлетела к столу, сбивая с него бумаги, в ее руке вспыхнул клинок. Она рванула навстречу к Главе — одно стремительное движение, и сталь вошла в него с глухим влажным звуком, будто воздух сам отпрянул. Поттер почти рухнул на нее, наваливаясь всем телом. На пол, тихо и ужасающе медленно, упали первые тяжелые капли крови. Драко охватило ощущение, что его череп раскололи пополам. Мир погас. Звук исчез. Свет исчез. Осталась только пустота. **** Драко стоял у Министерства, облокотившись о мотоцикл за спиной, и ждал остатки своей команды — тех, кого вот-вот должны были выпустить после последнего заседания Визенгамота. Холод весеннего воздуха казался мягче, чем все, через что им пришлось пройти. Хотя нет… не мягче. Просто другой болью. Все это тянулось слишком долго. Полгода. Сто восемьдесят дней, прожитых в каменных камерах Министерства. Полгода заседаний — одно и то же дребезжание голосов, одни и те же вопросы, которые превратились в ритуал пытки, и одни и те же ответы, что уже казались чужими. Бесконечные просмотры воспоминаний — их, чужих, искаженных, вырванных из времени. Под разными углами, будто сама комиссия пыталась разложить их жизни на детали, чтоб потом собрать заново, но уже без права голоса. Литры сыворотки правды, что прожигала язык и горло, оставляя мелкие язвочки, щиплющие до сих пор. Полгода чистого, выдержанного отчаяния. Полгода боли, сгущенной, как осадок после проклятия. Полгода с окончательной победы. Он прикрыл глаза, позволяя себе на секунду провалиться в свои мысли, как в ледяную воду. На внутренней стороне век вспыхивают сцены — слишком яркие, слишком живые. Кровь стекает по эфесу меча тонкими ручейками и собирается на ее пальцах. Пэнси дергает Поттера назад, и он медленно сползает по лезвию, оставляя на металле густую, тянущуюся кровь. Пытается прижать рану, пытается вдохнуть еще раз, но яд василиска дарит ему всего пару жалких секунд. Гермиона поворачивается. Ее взгляд находит его, и в нем ни капли ужаса, только тихая, бездонная решимость. Уголки ее губ приподнимаются в легкой, почти невесомой улыбке. — Я все исправила. Я лю… — шепчет она, и слова растворяются в воздухе, потому что Клятва на ее предплечье вспыхивает ослепительным огнем. Гермиона хватается за руку Пэнси, и ее теплый, карамельный взгляд гаснет, поглощаемый наступающими серебряными нитями. Безвольно, как тряпичная кукла, сползает на пол. Ее ладонь соскальзывает по рукаву подруги, оставляя на ткани кровавый след последнего прикосновения, который никто больше не сможет убрать — он навсегда впечатался в кожу Пэнси. А потом крик. Надрывный, животный, вырывающийся из его горла и из груди Пэнси. Но мир не слушает. Мир никогда не слушает. И на смену ему приходит абсолютное ничто. Он гладит ее волосы механически, будто может вернуть жизнь жестами. Трясет за плечи, ждет, что вот-вот она вдохнет, моргнет, улыбнется. Но кожа лишь стремительно остывает. Драко прижимает ее к себе и воет — протяжно, безумно, уткнувшись лбом в ее холодный лоб. Его слезы падают на неподвижное лицо и исчезают, так и не согрев. Это конец. Конец войны. Ордена. Их конец. Его конец. Он сидит в камере и пустым взглядом упирается в стену. Не знает, сколько времени прошло с тех пор, как он ел или спал. В голове голоса. Ее голос. Его голос. Шепот Авады. Беспомощность. Пустота. И невозможность что-либо изменить. Полное, окончательное ничто. Он закончился там, умирая вместе с ней. Осталась лишь мерзкая оболочка, которая почему-то все еще дышит. Обратная сторона век — ее глаза. Иногда ему кажется, что он слышит, как Пэнси рыдает и зовет ее. Иногда, что Гермиона касается его плеча, как раньше: легко, осторожно. Кажется, что он сам убил ее. Что она умерла в его руках, не сопротивляясь, словно доверяла ему даже в этом. Он снова и снова перематывает каждое мгновение. Жадно выискивает ее прикосновения, насмешки, оскорбления, взгляды. Все места, где мог поступить иначе. Повернуть голову по-другому. Встать иначе. Сказать лишнее слово. Удержать. Спасти. Где мог повернуть время вспять и вытянуть ее оттуда. Сигареты лежат рядом. Но он их не касается. Потому что этот вкус — ее подарок. Ее часть. Вопросы суда. Его пустые ответы. Просмотр воспоминаний. Он улыбается всякий раз, когда ее образ мелькает в них. Молча. Нежно. Зная, что репортеры ловят каждую эмоцию и переврут, как захотят. Ему плевать. У него осталась только апатия и боль. И никого не должно ебать, почему он улыбается на скамье подсудимых. Он улыбается ей. Только ей. — Невиновен, — грохочет молоток Кингсли. Свежий воздух обдает пустотой. Ничего не приносит. Ничего не забирает. Ничего не значит. Он не может смотреть в пустые, выжженные глаза Пэнси. В отчаянные Блейза. Терпеть утешительные похлопывания по плечу от Тео. Не может видеть никого из них, потому что снова и снова взгляд падает в пустоту — туда, где должна быть она. А они все замирают, оставляя место для ее реплики. Он все еще придерживает двери, будто пропуская ее вперед. Останавливается у лестницы, протягивает руку для пустоты. Все еще ждет ее шагов. Удивляется порядку в комнате, который она обязательно бы разрушила. И вжимает лицо в ее вещи. Он забрал все, что принадлежало ей. Все. Не из жадности, из отчаяния. Он садится на пол и держит ее кофту, платье, шарф — любую тряпку, хранящую запах. Смотрит в стену, прожигая взглядом, будто может вернуть время. Вдыхает ее аромат, слышит фантомное "Драко…" и отключается, потому что сознание не выдерживает. Он живет. Но жить и не быть мертвым — не одно и то же. Он гладит пальцами надгробный камень с ее инициалами. На ее похоронах не было родителей. Не было школьных друзей. Только они. Северус. И горстка благодарных за свободу членов Ордена. Крошечная толпа. Жалкая. Он сидит на мокрой земле, чувствуя, как под пальцами пробивается новая трава, и плачет. Без звука. На коленях перед ее могилой. Знает, что завтра будут газеты. Снимки. Едкие заголовки. И знает, что потом переломает репортеру кости и камеру. Но сейчас он лишь скребет пальцами землю. И он, готов на все — на некромантию, на проклятья, на продажу собственной души, — лишь бы вернуть ее взгляд хоть на секунду. Хоть шепот. Хоть касание. Он мечтает залезть в гроб и дождаться, пока землю засыпят сверху. Задохнуться рядом с ней. Лишь бы прикоснуться к ней. Он обхватывает свои колени, утыкаясь лицом в рукав толстовки. Их толстовки, зачарованной на вечный стазис, хранящей последние крупицы ее аромата. «Грейнджер… Гвоздика — цветок героев. Траурный цветок. Ты знала это? Конечно знала. Ты всегда все знала. Ты обещала и нарушала обещания. Только одно выполнила… Ты навсегда стала запахом табака на моей одежде». Он втягивает воздух жадно, почти болезненно. Как наркоман, делающий первую тягу, чтобы получить свою дозу. Свой кусочек ее. Свой приход. Драко хочет раствориться в нем и этой растянутой до предела секунде нарастающего запаха терпких гвоздичных сигарет. Он жадно втянул воздух с дымом, позволив ему на миг заглушить внутренний шум, и только тогда открыл глаза, возвращаясь в реальность. Встретился с пустой карамелью ее взгляда — абсолютно пустого, бездонного, словно выжженного изнутри. — Один тут отдыхаешь? — спросила Гермиона, кривя губы в ухмылке, удивительно похожей на его собственную, но такой чужой для нее. Сделала глубокую затяжку и медленно выдохнула дым в сторону. Одним порывистым движением он притянул ее к себе, обвивая руками так сильно, будто пытался вплавить в собственную кожу, в ребра, в само сердце и удержать там навсегда. В его объятиях она казалась хрупкой и в то же время нереальной, как мираж, готовый рассыпаться от дуновения. У него всегда было хорошее воображение. Острое, живое, слишком яркое. Но последние сто восемьдесят дней Драко проклинал эту особенность каждый час, каждый миг. Он не мог избавиться от этого чертового виденья, которое сознание, как кинопроектор, вновь и вновь запускало у него в голове, не спрашивая разрешения, не понимая, что его уже достаточно намучили.