36. Главная героиня.

Перешептывания в коридорах в этом году стали чем-то вроде школьного спорта — шумным, навязчивым и до мерзости популярным. Пэнси уже успела привыкнуть к тому, что каждые пять шагов слышны обрывки чужих грязных разговоров, но сегодня… сегодня это раздражало особенно сильно. По дороге на курсы она услышала, как кучка пустоголовых пятикурсниц, сбившись в стайку, возбужденно шипела друг другу на ухо: — Лучше б Поттер его добил… — Всем бы было проще без этого ублюдка Малфоя… — Я слышала, что Гарри еле оттащили - он все пытался его прикончить… Каждое слово впивалось в сознание Пэнси, как игла. Ярость, острая и знакомая, поднялась от самого подреберья, сжимая горло. «Вам пизда, сучки. Добил? Проще?! Что он лично вам, блять, сделал?!» — Курочки мои нежные… — протянула она, растягивая каждое слово с угрожающей сладостью. Но за ее спиной раздалось ровное, холодное: — Мисс Паркинсон. «Ну что там, блять! Я занята!» — Мне кажется, или это нарушение школьного устава? — Грейнджер уже нависла над сплетницами, скрестив руки на груди, так, что значок старосты выглядел почти как оружие. «Я еще даже ничего не сделала». Гермиона медленно перевела взгляд с перешептывающихся девушек на Пэнси, а затем обратно: — Курение в коридорах школы противоречит школьному уставу. Мисс Паркинсон, я же не ошибаюсь в том, что вижу? Пэнси оценила уничтожающий, властный тон напарницы по варке зелья из "курочек" и ухмыльнулась. «Шинкуй их, киска. Я буду помешивать» — Уважаемая староста, я абсолютно уверена в вашей правоте. Более того, — она сделала паузу для драматизма, — я собственными ушами слышала, как они пытались продавать сигареты младшекурсникам. На лицах "несушек всякой чуши" застыла маска чистого ужаса. — Минус десять очков каждой, — отчеканила Гермиона без единой нотки сомнения. — Ваши деканы получат от меня уведомления об этом проступке. Немедленно проследуйте на занятия. — Хорошего дня, девчонки! — подмигнула им Пэнси с коварной усмешкой. Пока нарушительницы пытались что-то бессвязно бормотать в свое оправдание, Паркинсон и Грейнджер уже развернулись и зашагали в сторону класса. Их плечи почти соприкоснулись. На долю секунды они коротко обменялись взглядом и тонкой, быстрой улыбкой, понятной только им. Обе были довольны этим маленьким, молчаливым сговором. Каждая защитила того, кто дорог. Пусть эти дорогие люди всего пару дней назад едва не угробили друг друга. Ведь никому не стало бы лучше без Малфоя. Ведь Поттер не тот, кто может убить. Правда же? **** Пэнси Паркинсон еще пару месяцев назад поставила бы все свое наследство — каждую монету, каждый гребаный семейный артефакт — на то, что между ней и заучкой Грейнджер нет вообще ничего общего. Ноль. Пустота. Полярные противоположности. Поэтому сейчас было до боли, до раздражения сложно признать даже самой себе, что они оказались похожи куда больше, чем ей хотелось бы. Противоестественно. Почти обидно. Но факт оставался фактом: их объединяло куда больше, чем Пэнси когда-либо была готова признать. Амбициозные. Умные. Хитрые. Они обе молниеносно адаптировались в новых, даже самых абсурдных ситуациях. И работали в паре… отлично? Нет. Ахуенно. Настолько слаженно, будто делали это всю жизнь. До тех пор, пока одна из них не открывала рот. Обеих пугала эта внезапная, неудобная близость. Никто не был готов признать это странное, почти родственное чувство, выросшее на основе взаимной неприязни. Поэтому они кусались словами яростнее прежнего, отчаянно отстаивая границы, которые уже стерлись. Каждая хранила это в глубочайшем секрете, словно позорную тайну, и старательно избегала другую везде, кроме учебного класса целительства — там они, блять, вдруг становились единым организмом. И все же… глубоко внутри Пэнси… ценила это. Была смущенно, злорадно, неловко рада их… своим успехам. Тем, как они работают в дуэте. Тем, что кто-то понимает ее на лету, подхватывает за секунду до ошибки, видит ее мысли прежде, чем они оформятся словами. Но именно это и делало все болезненнее. Больнее смотреть на своих мальчиков, которые жили дальше — весело, шумно, пиздато — будто она перестала быть частью их истории. Но особенно острой, ахуеть какой острой была боль из-за Блейза. Оттого, что он больше не называл ее Красавицей с той особой, чуть хрипловатой интонацией. Не обнимал за плечи, не выслушивал, закатывая глаза, бесконечные монологи о том, как ее все заебло и как она устала. Не говорил, ухмыляясь в уголке рта: "Разъеби их всех, Красавица". Теперь его улыбка, та самая, теплая и ленивая, доставалась какой-то невзрачной девчонке в желтом галстуке. «Пуффендуй? Серьезно? Покажите уже его Помфри! У Забини последние мозги вытекли.» Это было больно. Глупо больно. Не оттого, впрочем, что Забини вдруг начал смотреть на какую-то стремную девицу. А оттого, что он больше не смотрел именно на нее. Не обнимал именно ее, не ловил ее взгляд через всю общую гостиную. Не наклонялся к ней, чтобы шепнуть какую-нибудь глупость. Он больше не смотрел на нее так, будто она — самое лучшее, что случалось с ним в этой жизни. «Мудак. Ты, Блейз Забини, конченый мудак. Предатель.» Она пыталась убедить себя, что ей все равно. Что они больше не существуют для нее. Что есть только она и неприятности. Только ее неприятности. Но боль никуда не девалась. Она просто лежала внутри — тихая, злая, привычная. **** В списке планов Пэнси Паркинсон перед первым пунктом значился ноль. Ноль возможностей вырвать ее мысли. Никогда. Даже если бы не смогла сопротивляться, даже если бы... Нет. Никаких "если бы". Она больше не позволит никому приближаться туда, где ее единственное и неприкосновенное пространство, где она была самой главной и единственной владычицей. Защитит себя сама. Свое сознание. Свою сущность. Во что бы то ни стало. Пришлось постараться: украсть книгу из запретной секции, найти редкие травы, изучить древние ритуалы и один чрезвычайно запутанный трактат о зельях. Пришлось помучить крыс. Дохуя крыс. Их тонкий, отчаянный писк иногда преследовал во сне, и ей было искренне, до тошноты их жаль. Особенно когда пушистые головы внезапно взрывались, и приходилось очищать все вокруг, а затем менять чары и зелья, чтобы не оказаться на месте своих подопытных. После занятий она пробралась в пустой класс целительства и окружила себя стопками собственных записей. На эти листы ушли смесь отчаяния, ярости, одержимости и недели. Если все сработает — она станет легендой. Если нет… ну, ей как будто уже нечего терять. Она собрала все, что могла найти, с десятой или двадцатой попытки сварила зелье временной окклюменции — слабое, пару часов максимум, но ей хватит. Нашла травы, подавляющие мыслительные импульсы и рунические цепи, перенаправляющие потоки чужой магии. Зелье, впитывающее обряды в собственную структуру. Все вместе работало, если верить чужим, полусумасшедшим записям. Она нашла намеки на успешные объединения этих ветвей магии. У нее все было готово. «На все бабки. Похуй. Грейнджер все равно заберет стипендию». Пэнси залила зелья в чашу, всыпала пепел трав и перемешала до густой тягучей массы. Собрала волосы на макушке и обрила нижнюю часть затылка. Поставила два зеркала друг напротив друга, чтобы видеть все под правильным углом. Смочила серебряную иглу в смеси. И заставила ее левитацией зависнуть над собственным затылком. Стиснула зубы. Иголка вошла под кожу, впрыснув первую порцию смеси. Каждый укол был яркой вспышкой боли. Выступала кровь, смешиваясь с зельем, образуя липкие темные подтеки. Руки дико тряслись от напряжения и продолжительной боли, но ускорить процесс магией было нельзя — все требовалось сделать вручную, с мазохистской точностью. С каждой минутой на бледной коже появлялись новые и новые линии, складываясь в сложный, гипнотический узор из рун. От боли и нечеловеческой концентрации мир поплыл, начал двоиться. Но она должна была закончить. Она должна была защитить то, что осталось. Последние уколы. Глубокий, хриплый вдох. И активация — обратное прочтение рун шепотом, который сорвался на крик. Пэнси буквально расплющило по полу. Сознание сорвалось. Она сразу была всем и ничем. Бескрайней вселенной, высшим разумом, осознающим бессмысленность всего. Она чувствовала, как расщепляется на атомы, на кванты, и не может собраться обратно. Она не понимала, что ее тело трясет судорогами, что магия вырывается наружу волнами и впечатывается обратно, как вечный магический двигатель. «Ну, смерть выйдет эффектная.» — Мисс Паркинсон! Мисс Паркинсон! — чей-то голос прорезал пространство, грубо оттягивая ей веки. Послышался шелест листов — кто-то прибрал ее записи. Потом ад. Абсолютный, белый ад. Что-то раскаленное, будто расплавленный свинец, хлынуло прямо в затылок, затапливая мозг, выжигая извилины. Она не кричала. У нее не было на это воздуха. — Мисс Паркинсон! — ее резко встряхнули. Мир закрутился в черную спираль и с жутким, костным хрустом сжался. Будто ее собрали по кусочкам, по обрывкам памяти, и с огромной высоты швырнули обратно в собственное, непослушное, чужое тело. Пэнси вырвало. Судорожно, мучительно, пусто. Все тело била крупная дрожь, слезы текли по щекам сами, смешиваясь со слюной и рвотой. В голове что-то гулко и тяжело ударилось, будто ей, а не Блейзу, в висок врезался бладжер. — Что вы наделали?! — голос… да, она узнала его. Мадам Помфри. Та уже держала ее за плечи, нашептывала заклинания. — Это темная магия! Девочка, что вы наделали?! Целительницу саму трясло. Она повторяла вопрос, не ожидая ответа, пытаясь просто осознать масштаб катастрофы, которую устроила ее лучшая ученица. Пэнси пыталась вывернуться из ее рук: — М-мадам П-помфри… п-пожалуйста… — выдавила, стуча зубами. Она и сама не знала, о чем просит. О помощи? О забвении? Чтобы ее оставили в покое или чтобы не отпускали? Когда взгляд наконец сфокусировался, Пэнси увидела в глазах целительницы настоящий, чистый ужас. Помфри пугала не кровь на полу и не разрушенный кабинет. Она боялась того, что шестнадцатилетняя девчонка сотворила со своим разумом. Того, что почувствовала сама, когда попыталась помочь — провал, пустота, черная вязкая яма, в которую ее затягивало. Состояние умирающего мозга в агонии. И она вырвалась оттуда лишь чудом. Пэнси пришлось все рассказать. Про страхи. Про планы. Про ритуал. Про мотивацию — аккуратно замолчав о предательстве друзей. Она ждала, что сейчас же ее потащат к директору, что исключат или… ну, на худой конец, признают великим изобретателем. Но мадам Помфри только поджала губы и собрала все записи. В ее взгляде не было осуждения. Была острая, почти материнская жалость. Поппи поняла, что процесс необратим. И забирать последнее у такого отчаявшегося ребенка было бы жестоко. Когда Пэнси оклемалась и смогла думать, они вместе разбирали все этапы. Комбинации чар, рун, зелий и магии разума. Тогда Пэнси узнала, что ее чудом спасла случайность: синие кристаллы меди в составе мази, которую Помфри втирала в свежие раны, пытаясь остановить процесс. Они поглотили часть магии, не дав ей полностью разрушить сознание. Теперь ее разум… отделен. Она ощущала себя наблюдателем, стоящим чуть в стороне от собственного "я". Помфри пробовала зелья, чары, любые средства. Ничего не помогло. И Пэнси… Пэнси не было страшно. Когда ей на схемах, красочно и подробно, объяснили возможные последствия — распад личности, вегетативное состояние, невозможность исцеления, — она лишь внимательно кивала. И улыбалась почти безумно. Она смогла. Она защитила себя. Она перехитрила всех сраных окклюментов и ебучих легилиментов. Она, блять, умница. А короткое каре скоро отрастет, скрывая тонкие темные шрамы на затылке и никто ничего не узнает. И Пэнси Паркинсон никогда не узнает, что в первую ночь, когда она, измученная, спала в больничном крыле, к ее койке приходил Альбус Дамблдор. Что он долго пытался пробиться сквозь ее защиту и не смог. Что он обсуждал с Помфри ее записи, разбор ритуала, потенциальные последствия. И в его голубых глазах, обычно таких ясных, мелькало что-то тяжелое и сложное — восхищение, ужас, глубокая печаль. Именно он убедил целительницу сохранить все в тайне. Потому что этот ребенок — их студентка — действительно совершила прорыв. И она заслуживает права на нормальную жизнь. **** В воздухе стоял запах пыли, паленого камня и страха. По всем коридорам мелькали ослепительные вспышки заклятий, отскакивая от древних стен и выбивая куски многовекового мрамора. Крошка летела в лицо, оседала на волосах, хрустела на зубах. Пожиратели смеялись глухо, почти звериным хрипом, швыряя в школьников проклятья, как будто играли в какую-то чудовищную забаву. Пожиратели. Они были здесь, в Хогвартсе, и это уже не было слухом или кошмаром. Это была кровавая реальность. Пэнси, пригнувшись, пробивалась сквозь хаос, ее глаза выискивали в мельтешении одну-единственную, блондинистую макушку. Драко. И в тот миг, когда она почти настигла его, проклятие вырвалось из его же палочки, с ревом ёбнуло буквально в миллиметрах от ее виска. «Он… Они с ними… Северус с ними». Все ее догадки, все те мерзкие, отбрасываемые прочь предположения обрушились на нее разом. Это был ахуительно быстрый и в то же время бесконечно долгий момент, когда мир не просто рухнул, а рассыпался в мелкую, ядовитую пыль. Ее резко дернули за руку и впечатали в холодный каменный пол. — Какого хуя ты стоишь? — прозвучал над самым ухом злобный, сдавленный шепот. Гермиона Грейнджер, пригнувшись, накрыла ее своим щитом. Пэнси медленно подняла глаза. И улыбнулась. Широко, неестественно, до десен. Она сама себе в этот момент напоминала отъехавшую Лавгуд. — Ругаешься, кошечка? — ее голос прозвучал отстраненно, почти ласково. Она была просто зрителем. Не ее школу сейчас расхуячивали Пожиратели. Не ее друзья весь этот ёбаный год отталкивали, оберегая, не подпуская — чтобы не втянуть в это говнище. Не ее сейчас прикрывала отбитая гриффиндорка. Хотя нет. Ее. Именно ее. Это осознание пробилось сквозь онемение. Пожиратели тем временем продвигались дальше по коридорам, оставляя после себя хаос и вопли. А Пэнси Паркинсон, сидя на полу у ног Гермионы, вдруг предельно ясно поняла, что ей делать. — Грейнджер, — спросила она почти без эмоций, поднимаясь и направляясь к какому-то третьекурснику. Опустилась рядом и начала залечивать его раны, руки сами знали, что делать. — Это ведь война? Уже точно? Все стало дико просто. Вот ее руки, ее знания. Вот то, что она может сделать. Вот она и то, кем она может быть в этом конченом и ебучем мире. И вот та, с кем она может быть и кто ее… "пара". — Точно, Паркинсон! — выкрикнула Гермиона, оттаскивая за воротник другую ученицу от обваливающегося карниза. Лицо было испачкано сажей, а в глазах горела ярость и отчаяние. — И твои ебаные дружки устроили все это! — Возьми меня с собой. Мы же "пара". Вам понадобится целительница, — спокойно сказала Пэнси. Голос был ледяным и ясным: да, у нее был шок, но именно он спасал от ощущения всей этой пиздецовой реальности. — Не бросай меня… — Куда взять?! Нахуй ты мне обосралась, Паркинсон?! — Грейнджер даже не оглянулась. — А какой у меня выбор? Пойти к Пожирателям, где я буду никем? Или к Золотой девочке, где хотя бы смогу быть полезной? — усмехнулась Пэнси, пытаясь нащупать пульс у первокурсника со своего факультета. Пульса не было. Усмешка стала стеклянной. Тогда Гермиона ей ничего не ответила. Но в ее голове, среди всего хаоса, начал складываться очередной ахуительно продуманный план. План, который позже станет Орденом. И в этом Ордене… им — им всем — действительно не помешала бы своя целительница. Хорошая. Талантливая. И такая же отчаянная и сломленная, как они сами. **** Первым шоком для Пэнси Паркинсон стало то, что это был именно Северус. Северус, блять, Снейп — предатель, Пожиратель Смерти, чье имя шептали со смесью ужаса и ненависти. И именно он, по настойчивой просьбе Грейнджер, приволок ее в Орден. Вторым шоком стал допрос Грюма под сывороткой правды. Пэнси и не собиралась нагло врать, но слизеринская честность, упрямо не хотела подстраиваться под зелье, бурлящее в крови. Ее выкручивало изнутри, будто невидимая рука искала правду в самых темных закоулках памяти, ломая сопротивление. Вторая попытка оказалась успешнее, оставив после себя горький привкус и чувство обнаженности. Знала ли она, что ее друзья — Пожиратели? Нет. И было неважно, что догадки у нее, конечно, были. Поддерживала ли политику Темного Лорда? Нет, и было неважно, что она в школе издевалась над маглорожденными. Использовала ли непростительные? Нет, никто ведь не спросил конкретно про Темную магию. Хочет ли примкнуть к Ордену? Да. Ради своих целей, но да. Готова ли она сражаться за будущее? Старый мохнорылый придурок, кажется, догадывался, что ею движет не чистый энтузиазм, но она была честной девочкой и ответила на все его вопросы. Поттер и Уизли смотрели на нее с холодной, неприкрытой неприязнью, явно недовольные предложением Гермионы. Но оставался неоспоримый факт: взрослые, допустившие весь этот пиздец, давно перестали быть опорой. Они сбросили груз на хрупкие плечи школьников, сделав Золотое трио символом войны и сопротивления. А те просто взяли то, что им дали, и стали действовать. Юношеский максимализм? Да. Но им дали в руки свободу — страшную, кровавую — и возможность самим вершить свою судьбу. Ведь сам Дамблдор доверил спасение мира именно им. И был еще один факт, главный и неумолимый — война. Долгая, беспощадная война, где на счету каждый человек с их немногочисленной стороны. И Пэнси стала одной из первых, кого приняли в Орден. Целителей было мало, катастрофически мало даже в мирное время. Сейчас же единицы были готовы рискнуть своей жопой и семьями ради малочисленного сопротивления, о существовании которого знали лишь приближенные. Ей, конечно, не доверяли. Она видела это в каждом осторожном взгляде, в каждом недоговоренном предложении. Даже в глазах Грейнджер иногда мелькала тень сомнения. Чтобы убедить остальных, на нее навесили блядскую Клятву. "Быть членом Ордена. Быть целительницей и прикладывать все силы для исцеления членов Ордена. Хранить секреты Ордена от посторонних." «Слишком много блядского "Ордена".» После Грейнджер и этих ебучих мальчиков-героев. Она была первой, кто принес Клятву. Начались тренировки — до кровавых мозолей, до гематом, до боли в мышцах. Началось обучение у врачей, готовивших их к любому, самому мрачному раскладу. Начали появляться в Ордене новые, пиздец какие сомнительные личности — фанатики, готовые падать Поттеру в ноги при каждом его появлении. Клятвы видоизменялись, отходя от первоначальных — никто не доверял тем, кого не знал, а хватались за кого угодно. Поттер сделал Клятву жестче, почти лишающей свободы выбора. Было страшно, ахуеть как страшно, но казалось, что замечает это только она. Пэнси Паркинсон пиздец как жалела, что ввязалась в это дерьмо. Чаще всего она просто околачивалась в Штабе или помогала выискивать места для очередной халупы, которая должна была стать новым укрытием, делала мелкую работу, которую поручали, даже не объясняя толком зачем. Долгое время Грейнджер была единственной, с кем Пэнси вообще могла общаться. Остальные либо сторонились, либо вызывали у нее такое отвращение, что хотелось вымыть руки после каждого контакта. Но с каждой тренировкой, с каждой лекцией у врачей, с каждым выматывающим днем Пэнси и Гермиона разговаривали все спокойнее. Грейнджер явно была нужна передышка — хоть пара колкостей в мире, где на нее свалилось слишком много, где ей верили до безумия, где она стала моральным компасом. Вне обязанностей они виделись редко — девушка постоянно пропадала с Поттером и Уизли, молча сваливая в неизвестном направлении. Позже всем рассказали про существование крестражей, когда недовольство от бездействия достигло предела. Когда их расформировали на команды и начали отправлять на мелкие задания — спасение, разведка, воровство. Да, первое время Орден воровал и откровенно наёбывал маглов фальшивыми деньгами. Приказ был молчать, особенно не говорить "праведной фурии". Но Пэнси сказала, потому что могла себе это позволить — одна из немногих. Она с холодным удовольствием наблюдала, как троица орала друг на друга, даже не удосужившись воспользоваться заглушающими чарами. А Гермиона… Гермиона была ей благодарна за честность. Слишком много "неудобных" моментов скрывали от Золотой девочки, опасаясь праведного гнева. Куда девалась былая сплоченность, Поттера? Пэнси казалось, что только она видит, как меняется троица. Как Поттер становится жестче, холоднее, уничтожительнее, пропорционально росту числа его "солдат". Как они все меньше времени проводят вместе, и все чаще ее кудрявая коллега приходит к ней покурить, чтобы просто помолчать. Как Гермиона проводит дни либо в госпитале, либо в изнурительных спорах с остальными. Но глаза второй заместительницы Главы все так же ярко горели, когда она рассказывала о своих мальчиках и их многолетней дружбе, словно пытаясь убедить в этом саму себя. Пэнси мало рассказывала о своих мальчиках — только самое светлое, что у нее еще осталось, осколки былого. Пыталась доказать, что все не так просто и поверхностно. Но ее новоявленная подруга лишь фыркала и отмахивалась, не желая верить в реальность той, другой истории. Она была благодарна, что они есть друг у друга. Они сами не понимали, в какой момент это началось и что пошло не так, что образовался их странный, колючий союз. Но он ощущался правильным — родным и теплым. Они стали идеальными дополнениями друг друга, две личности, сцепившиеся травмами и нашедшие в другой отклик. На одной из незапланированных дружеских попоек Гермиона, смеясь чему-то глупому, прикурила от ее сигареты. И Пэнси могла бы назвать это искрой, внезапным током, пробежавшим между ними. Но это было нечто иное — тихое, глухое и надежное. Осознание, пришедшее без лишних слов: она любит эту девушку. Не в страстном, сексуальном смысле, а в готовности вот так, смеясь и куря, простоять с ней всю жизнь. В готовности удержать в последний момент, спасти от любого, самого страшного пиздеца. И именно этим она занималась, танцуя с Гермионой в пустом, пыльном зале под тихие звуки волшебного радио. Уизли свалил в другое убежище, начисто разосравшись со всеми. Поттер зарылся в планы и отчеты, с головой уйдя в обязанности Главы и начисто игнорируя боль своей подруги. А они танцевали — две одинокие фигуры в полумраке, связанные странной, нерушимой нитью, которую образовала война. **** Пэнси быстро накладывала чары на только что появившуюся в госпитале Гермиону. Их вытащил домовик Драко, над бездыханным телом которого сейчас рыдал Поттер. Целитель разума склонился над Грейнджер, прощупывая ее истерзанное сознание, но закончил подозрительно быстро — слишком быстро для тех повреждений, что следовало ожидать после настоящих пыток. Позже она узнает историю про "добренького", страдающего Малфоя и его отчаянном желании съебаться от Пожирателей. «А потому что не нужно было ввязываться в эту залупу, придурок!» Пэнси Паркинсон не могла перечеркнуть многолетнюю дружбу. Особенно сейчас, зная об истинных причинах их поведения на шестом курсе. Она будет долго, упорно, почти мучительно преследовать Гермиону, убеждая, что Драко не стал бы рисковать собой просто так — не стал бы показывать ей все это, показывать Нарциссу. Он бы не отпустил ее за нихуя. Не помог бы выбраться. И если он что-то знает о крестражах, то давно бы выслужился перед своим Хозяином, если бы действительно хотел этого. Но многолетняя вражда и привычка считать Малфоя лживым говнюком стояли между Гермионой и правдой. Потом был долгий, изматывающий разговор с Северусом, где каждый аргумент взвешивался на невидимых весах подозрения. И тщетные попытки убедить остальную часть трио, которые, к сожалению, не потерпели тогда никакого успеха. **** В одну из бесконечно долгих ночей Гермиона призналась, что ей по-настоящему страшно. Страшно от того, что кто-то так просто пролез в ее сознание и увидел все, как на ладони. Что если бы ее Клятва требовала хранить секреты Ордена от всех, или если бы это был не внезапно благородный Малфой… То Реддл уже знал бы все. То сама она уже давно была бы мертва. А она хотела жить. Хотела дожить до конца этого ебучего хаоса. Хотела просто быть счастливой. Тогда Пэнси в шутку бросила, что обязательно найдется смертельный ритуал, который их всех спасет. Но потом это перестало быть шуткой. Потом Пэнси будет стоять на коленях и наблюдать, как диагностическая руна Гермионы стремительно, ужасающе меняет цвет на ядовитый бордовый. Как потоки магии, дикие и неконтролируемые, рвутся наружу, с размаху врезаясь в ее же собственное тело, а та лежит бледная, почти прозрачная, и дышит так тихо, что этого почти не слышно. И Пэнси будет шептать, обращаясь ко всем древним волшебникам и сраной судьбе, чтобы Гермиона выжила. Чтобы эта девочка, которая успела стать ей куда ближе, чем она ожидала, не исчезла. Они никому не расскажут. Ни Поттеру, ни Уизли, ни кому-либо еще. Потому что слишком опасно, потому что Пэнси Паркинсон почти потеряла ее. Потому что дружки Грейнджер обязательно обвинят Пэнси. Попытаются устроить ей сладкую жизнь. Потому что они снова осудят и снова наорут на свою Золотую девочку, как будто она обязана быть безупречной. **** Пэнси медленно переступала через обгоревшие балки, каждая треснувшая доска под ботинком отзывалась в ушах, как выстрел. Она пыталась сфокусировать взгляд, различить хоть одного живого человека среди клубов дыма, среди копоти, среди мертвых. Где-то неподалеку раздавались победные вопли — кто-то, ликуя, левитировал в воздухе отрубленную голову огромной змеи — трофей, символ маленькой победы. А Пэнси Паркинсон сковывал ледяной ужас. Потому что ебучая самая легендарная, самая геройская команда умерла прямо у нее на глазах, утащив за собой нескольких фанатиков, слепо последовавших очередному приказу Поттера. Она хотела вмешаться, она могла их остановить — один быстрый, отчаянный бросок, несколько точных заклятий. Но Оливер с высоты всего своего роста впечатал ее в сырую землю, придавив коленом. — Не рыпайся! — прошипел он, и в его глазах была пустота, уже увидевшая первые смерти своих. Он не мог допустить, чтобы хоть одного члена его команды постигла та же участь. Он не знал, что она могла справиться. Позже она узнает, что даже если обездвижить этих фанатиков, лишить палочки — это будет неисполнением приказа, которое их Клятва, обязывающая выполнять любой приказ, не простит. Они бы просто умерли на месте. Слева, между почерневших кустов, что-то зашевелилось. Пэнси резко вскинула палочку и увидела Гермиону. Бледную, трясущуюся, согнувшуюся над землей, блюющую так, будто пыталась вытошнить весь пережитый ужас. «Где эти ебанаты? Почему они не с ней?..» Она медленно подошла, опустилась рядом на корточки и начала осторожно, почти неуверенно, поглаживать девушку по напряженной спине. Молча. А что тут скажешь? "Да, пиздец"? "Да, они все сошли с ума, особенно Поттер"? Слова потеряли всякий смысл, рассыпаясь пеплом на языке. Когда наконец Гермиона подняла на нее взгляд там была пустота. Абсолютная, бездонная. Если бы Пэнси не знала, что та не владеет окклюменцией, то подумала бы, что она просто ебать как хорошо закрылась. Но это был слом. Еще один. Не трещина, а обвал. Уничтожение целого внутреннего мира, который та так отчаянно пыталась сохранить. Их еще будет много, этих сломов. Например, когда Грейнджер, уже после похорон, будет со слезами умолять Поттера пересмотреть Клятвы и услышит лишь холодный отказ. Когда случатся первые побеги и первые смерти из-за попытки сбежать. Когда Гермиона перестанет спорить, перестанет поднимать голос, потому что поймет: Клятву не изменят, а смерть беглецов будет на ее совести. Когда она однажды придет к Пэнси с ломаной, кривой улыбкой и спросит, готова ли та уйти с ней вдвоем в госпиталь. Не в тот, что здесь, а куда-то далеко. В красках опишет условия. И попросит о помощи. Пэнси Паркинсон согласится без раздумий. Потому что если уйдет ее кудрявая коллега, она останется одна. Одна среди этих ёбнувшихся фанатиков и послушных собачек Поттера, и лишь парочки оставшихся гриффиндорцев, которые уже начали догадываться о том, что что-то здесь, блять, не так. После заявления Грейнджер об уходе из Штаба Поттер приложил титанические усилия, чтобы дискредитировать Гермиону в глазах Ордена. Она, мол, ёбнулась после смерти своей команды. Она устраивает саботаж. После многочисленных ссор трио, громких хлопаний дверьми, после ее открытой дружбы со слизеринкой и попыток повлиять на Блистательного Главу — того, кому доверился сам Дамблдор! — поползли правдивые слухи: именно из-за ее разговоров попытались сбежать и погибли ребята. Ее слова больше не значили ничего. Но у Грейнджер уже был план. Отчаянный, рискованный, единственно возможный. Притащить тех, кто изначально ненавидел Поттера — слизеринцев. Вынудить, убедить, сделать все возможное, чтобы они отдали воспоминания об Ордене. О том, что в нем на самом деле происходит. О всех преступлениях, совершенных под "святым командованием". А потом разослать эти воспоминания в Министерства по всему миру. Предать все огласке. Ведь Грюму было абсолютно похуй на методы, его интересовала лишь цель. Северус лишь холодно отстранился. У него были свои войны. А больше никто ей не верил. Святость Поттера была непоколебима в глазах отчаявшегося "светлого" мира. А они сами не могли извлечь свои собственные воспоминания как доказательства. Лишь Гермиона, чья клятва, по иронии судьбы, никогда не предусматривала молчания — ведь в ее верности никто не сомневался — могла рассказать. Но одного ее голоса было недостаточно. Нужны были доказательства. Им нужны были парни. Ее парни. Нужно было воспользоваться ими, убедить. Закончить весь этот пиздец, а потом вытащить друг друга. И ее Пожирательское трио. План был хорош. Он мог сработать. Им действительно нужно было влияние извне, огласка, другой способ вести войну — тот, что приведет к ее блядскому окончанию. Но Пэнси Паркинсон не знала, во что превратится этот план в травмированном, отчаянном сознании подруги… спустя пару месяцев, проведенных рядом с ее мальчиками. **** «Прииииидууууркиииии… приииидууууркиииии… где же вы?» Она сидела на крыльце, закутавшись в одеяло так плотно, будто пыталась удержать на себе остатки спокойствия. Ночной воздух щипал кожу, но внутри горело куда сильнее: тревога, злость, надежда, все смешалось в отвратительный коктейль. Она отчаянно хотела верить, что все пройдет гладко. Что они не проебутся под сывороткой правды, не устроят свое фирменное шоу перед Поттером и Уизли. Что Гермиона вот-вот притащит их за шкирки, и тогда Пэнси наконец сможет устроить им заслуженный разнос. Пациентов забрали пару часов назад, и с их уходом исчез давящий груз диагностических рун. Тепло медленно растекалось по телу, Пэнси проваливалась в такой желанный, болезненно необходимый сон… и именно в тот момент резкий хлопок аппарации разорвал тишину. — Гермиона, ты справилась! — Пэнси буквально подпрыгнула, радость ударила в грудь так резко, что она сама удивилась силе эмоций. Перед ней осела уставшая до полусмерти Грейнджер и ее потрепанная компашка придурков, которые, судя по раздраженному выражению подруги, успели основательно выебать мозги. — Тебе сильно выебали мозги, моя девочка? — мягко придерживая за плечи, Пэнси помогла ей подняться. — Бывало и хуже… Пожалуйста, займись этими тремя, я валюсь с ног, — Гермиона почти рухнула в кресло и мгновенно закрыла глаза. Пэнси медленно развернулась к приближающимся фигурам. Взгляд, прежде наполненный теплотой и тревогой, стал холодным, как лезвие. Она молча открыла скрипучую дверь в дом, за ней внутрь без единого слова прошли Блейза и Тео. Забини приблизился, явно намереваясь обнять, но она выставила руку, резко и четко, как барьер. Ладонь уперлась ему в грудь, останавливая порыв намертво. — Пэнс, ты же уже все прекрасно понимаешь, — начал Тео, облокотившись на стену, пытаясь выглядеть расслабленным, но дрожь пальцев выдавала общий настой. — Я понимаю, что вы три мудака, — отрезала она. Голос был ровным, безжизненным. — Прости, прости, Красавица… — Забини выглядел реально сокрушенным, пытался поймать ее взгляд, как утопающий соломинку. — Но мы ведь знаем тебя… ты бы все равно влезла. Ты бы не отстала. Мы не могли… — Ахуительное оправдание, Забини. — Пэнси тихо фыркнула. — Эти извинения делают легче тебе, а не мне. Жить с этим предательством не мне, а вам. Это вам помнить, что произошло той ночью… той, о которой я нихуя не помню. Блейз рухнул на колени, обхватил ее ноги, уткнулся лицом ей в живот. Тепло его дыхания пробивалось сквозь ткань, неприятно обжигая. Пэнси попыталась вырваться — оттолкнуть, ударить, сбросить — но он крепко, до боли крепко держал. И все повторял, сбивчиво, отчаянно, давясь скопом собственных чувств: "Прости… прости… прости…" Она перестала дергаться. Просто стояла, смотря куда-то поверх его головы, никак не реагируя на слова. Хотелось вцепиться в него мертвой хваткой и больше никогда не отпускать. Раствориться в его объятиях, рассыпаться на осколки и плакать, захлебываясь словами о том, как тяжело. Услышать родное: "Разъеби их всех, Красавица!". На миг поверить, что мир снова встанет на место. Но простое "прости" не гасит любую боль. — Я не прощаю вас, Блейз. — Она произнесла это тихо, почти шепотом. — Вы мои друзья, несмотря ни на что. Но. Я. Не. Прощаю. Вас. Она с силой оттолкнула его от себя. На этот раз он не сопротивлялся, руки бессильно соскользнули. Забини остался сидеть на полу, опустив голову. — Свободная спальня на втором этаже. Делите как хотите. Добро пожаловать в новый дом, — Пэнси сделала шаг назад, к выходу. И, открывая дверь, бросила через плечо — Я даже немного скучала, придурки. **** Пэнси сидела на краю кровати Гермионы, почти не дыша, и вглядывалась в тусклое свечение ее руны. Она все еще не до конца верила, что Грейнджер вообще очнулась после пыток Лестрейндж. Сильнее всего пугало утро — паническая атака, судорожный вдох, расширенные зрачки и этот животный страх, когда Гермиона в панике билась в руках Драко. — Если ты сдохнешь, все пойдет по пизде, — Паркинсон резко дернула плечом и принялась нервно чесать предплечье. — Сколько еще ты будешь рисковать своей жопой? Она заставляла себя дышать медленно и глубоко, удерживая легкое от предательского спазма. — А что мне нужно было делать? — Гермиона посмотрела на нее спокойно и даже мягко, с усталой, почти виноватой улыбкой. — Бросить тебя или Драко? — Я не знаю… — Пэнси выдохнула, и в этом выдохе было слишком много всего. — Просто… просто я устала. Я хочу все закончить. Хочу свалить. Она мечтала о дне, когда ей не придется мысленно добавлять "если нас не ёбнут" к каждому, даже самому мелкому плану. О дне, когда она сможет позволить себе быть беспечной, делать что угодно и знать, что ее придурки и ее любимая девочка в безопасности, далеко от войны, крови и постоянного ожидания худшего. Пэнси Паркинсон все еще хотела свободы, даже если уже почти не верила, что она вообще существует. — Пэнс, я не знаю… Блять, почему все так сложно… — Гермиона замялась, отвела взгляд, будто собиралась признаться в чем-то стыдном и опасном. — Твоя клятва… она рассыпалась. В тот момент, когда я запустила твое сердце Круцио. Я… я не понимаю, как так вышло. Я должна была что-то сделать. Но Блейз жив, а он переместил тебя в госпиталь уже тогда, когда ты не была членом Ордена. Сука! Я ничего не понимаю. Я так испугалась, когда поняла, что он забрал тебя. — Рассыпалась?.. — Пэнси повторила это слово почти беззвучно. «Я уже была там — секретность не нарушена». Она все так же водила пальцами по предплечью, не до конца осознавая сказанное. Все эти дни ее преследовало странное ощущение пустоты, словно исчезла какая-то важная деталь. Как браслет, который носишь годами, а потом снимаешь и кожа еще долго помнит его вес, его прикосновение, хотя запястье уже голое. — Да. Просто вспыхнула и разлетелась. Пэнси Паркинсон была свободна. Возможно, впервые за всю свою жизнь. По-настоящему свободна. Абсолютно, бесповоротно, блядски свободна. Была ли? — Это ты сейчас пытаешься переложить на меня ответственность за выполнение говноплана, если ты вдруг сдохнешь? — напряженно усмехнулась она. — Даже не мечтай. — Паркинсон, я абсолютно серьезно. Боггарты, Авада, война, просто забудь. Собери шмотки и вали. Вали далеко и очень быстро. — Хер тебе! — Пэнси рассмеялась, тепло, почти по-домашнему. — Ты не справишься с этими придурками одна. И госпиталь… Я нужна тебе, кошечка, а ты нужна мне. Мы же… — Пара, — усмехнувшись, закончили они в унисон. — Я серьезно. Как никогда серьезно. Ты можешь уйти. В любой момент, — упрямо продолжала Грейнджер. Пэнси знала. Знала, что вероятность успешно отправить на тот свет и обратно еще четверых человек в надежде повторить эту безумную ошибку выжившего ничтожно мала. Гарантий не было. Они раньше пробовали, они пытались — но Клятва каждый раз защищала себя, останавливала тех кто хотел вмешаться, не давала уничтожить свою связь. И Пэнси слишком хорошо знала Гермиону, чтобы верить, что та отступится от своего дерьмоплана по спасению всех и сразу. — Мы уйдем вместе. Все вместе, поняла меня? — в ее голосе появились жесткие, угрожающие ноты. — Никто. Ни Поттер, ни мальчики. Никто не узнает, слышишь? Пэнси Паркинсон никогда не будет свободна. Не будет свободна от этого клубка чувств, от добровольных оков обязательств, от этих людей, которых она себе выбрала. От этой войны, от этой боли, от этой любви. Она же, блять, умница. Она обязательно им поможет. *** Она снова и снова прокручивала в голове каждый шаг, каждое движение, каждую сраную мелочь. Мысли ходили по кругу, без выхода, без паузы, стирая границы между "до" и "после". Гермиона заставила ее — шантажом, манипуляциями, угрозами собственной жизни. Загнала в угол и улыбнулась, как умела только она. А теперь сидела на койке в госпитале, вытаскивая из волос остатки травы и нервно кусала губы. — Драко? — Дала снотворное, — Гермиона дернула плечом и нервно улыбнулась. — Уснула его. Долго ворчал, что на него не сработают таблетки. — А еще немного секса на улице хорошо влияет на сон? — фраза Пэнси сорвалась с легким, почти истеричным смешком. С каждым днем все становилось только хуже. Иногда Пэнси казалось, что все уже настолько хуево, что уже ничего не поможет — ни огласка, ни чужая помощь, ни ебаные героические жесты. Что все, конец. Что этот спектакль закончится ёбнувшейся люстрой прямо им на головы и огромным пожаром, в котором сгорит все сразу. Что все окончательно сошли с ума, и только Пэнси еще отчаянно пытается сохранить остатки трезвого рассудка в этом смертельном театре абсурда, разыгрываемом в самом пекле. — Ты веришь мне? — Гермиона подняла глаза, красные от недосыпа, но спокойные и удивительно уверенные. — Конечно, — Пэнси мягко провела ладонью по ее кудрям. Это было доверие другого порядка. Подруга доверяла ей свою жизнь не под выстрелами и не на поле боя, а просто вкладывала в ее руки и с улыбкой просила быть нежной. Пэнси наложила диагностическую руну. Желтый. Снова желтый. Уже так давно. А Гермиона жила, сражалась, лечила людей, словно ничего не происходит. Словно война не выебала ее сознание подчистую. — Полечим тебя, — сказала Пэнси и протянула огромную горсть таблеток. Руки дрожали, и она ненавидела себя за это. Гермиона приняла их с почти блаженной, отрешенной улыбкой, проглотив одну за другой, как конфеты, и легла, уставившись в потолок, наблюдая за собственным свечением. — Он сказал, что любит меня. Представляешь? Так просто. Драко Малфой признался в любви. МНЕ. — Ну наконец-то наша блондиночка осознала свою школьную влюбленность, — Пэнси улыбнулась, сжимая ее ладонь, ловя эту хрупкую искру радости. — Школьную? — Гермиона начала медленно моргать, с усилием удерживая фокус. — А ты правда думала, что он просто так до тебя доёбывался столько лет? — Он не умеет ухаживать за девушками… — еще раз тяжело моргнула, и ее глаза закрылись. Пэнси ждала. Просто ждала, тупо уставившись на свечение, которое медленно темнело. Было страшно. Ахуеть как страшно. Потому что не такой "смелой и умелой" Грейнджер жить с последствиями. С тем, что будет, если Пэнси вдруг окажется не умницей. С тем, что случится, если они потеряют их Грейнджер-Гермиону-Детку-Красавицу-Кошечку-Любимую девочку. Бордовый. Темно-бордовый. Дрожащий, неровный бордовый. Бордовые искры, и… Ничего. Ничего — как и в голове Пэнси. Только действия. Безоар. Круцио. Ничего. Круцио. Еще. И еще. Ее не трясло. Не было холода, не было паники. Она справится. У нее нет выбора. Вместе. Только вместе. Пэнси начала ритмично продавливать грудную клетку. Просто запустит сердце заново и все будет хорошо. Просто запустит. Просто… Круцио. Тонкий пульс. Почти незаметный вдох. «Еще раз. Если еще, сука, раз ты заставишь меня пережить этот пиздец». Она перевернула пациентку на бок и залезла пальцами ей в рот, надавливая на корень языка, заставляя блевать, пока остатки таблеток не покинут желудок. Еще один безоар. Зелья. Чары. Капельница. Бордовый. Красный. Оранжевый. Желтый. — Я ненавижу тебя, Грейнджер, — наконец выдохнула Пэнси, и тут же ее накрыло. Все тело затрясла мелкая, неконтролируемая дрожь. Дыхание споткнулось, сорвалось в болезненные, беззвучные всхлипы. — Я тоже люблю тебя, — слабый шепот донесся с койки. — Получилось? — Нет, — коротко, почти злобно отрезала Пэнси. Тогда она еще не знала, что через час ей придется откачивать Гермиону второй раз за ночь. Смотреть, как ее друг пытается убить ее лучшую подругу. Снова рисковать потерять их всех. Не знала, что спустя пару дней ей придется прожить свой самый страшный кошмар наяву, где на месте Оливера будет лежать Гермиона, потому что они воссоздадут ее собственную "ошибку выжившего". Гермиона Грейнджер станет ее работой над ошибками. А Пэнси, как всегда, спасет ее и избавит от Клятвы. Она знала только одно: они сломали ее. Сломали много раз. И что она любит их. Любит больше жизни. Она спасет их. Спасет свою семью. Пэнси Паркинсон сильная девочка, ебанистически сильная девочка, которая просто не видит себя свободной... от них.