4

      Накануне дня Валанья Макалаурэ острее обычного чувствовал беспокойство и тоску. Он тревожился и томился от мысли о том, что на празднике Ингвэ может случиться нечто. Однако, что именно могло или должно было там произойти, он не мог толком объяснить даже самому себе. Кано сделался молчалив и сосредоточен больше обычного, стал избегать братьев. Даже Нельо, с которым они часто беседовали обо всем на свете, прежде чем отправиться отдыхать, теперь все больше оставался один с началом смешения света. Полные восторгов, восхвалений и признаний в любви письма от дев продолжали приходить. Стало ясно, что многие в Валмаре и Тирионе были осведомлены о предстоящем выступлении Кано на чествовании Валар в королевском чертоге. Страшно было представить, сколько народу соберется там, чтобы получить возможность лично, а не по рассказам, услышать и увидеть талантливого менестреля. То, что Кано был вторым сыном Куруфинвэ Феанаро, словно бы оставалось для его поклонниц чем-то несущественным. Во всяком случае, ни одна из писавших Кано дев, не указывала как-либо на то, что Макалаурэ не просто певец и музыкант, а еще и принц Первого Дома нолдор, внук Финвэ и вообще один из благороднейших квенди Амана. Пришли послания и от кузенов и кузин из Второго и Третьего Домов. Ириссэ, в свойственной ей слегка ироничной манере, хвалила Кано за его дар, уверяла в своем родственном расположении и просила передать привет Турко и остальным братьям. Артанис, считавшаяся совсем юной, просила Кано договориться с её дедом Ольвэ и посетить Альквалондэ. Якобы местные девы наслышаны от тирионских подруг о сладкоголосом Певце и жаждут услышать его в стенах главного дворца празднеств или в порту, среди роскошных кораблей, которые ради такого случая уберут цветами и превратят в подмостки. Вот снова дневной свет Лаурэлина начал уступать крепнущему серебряному сиянию Тельпериона, а Кано, отбросив осторожность, отправился по знакомой горной тропе к облюбованному им плато. Вскарабкавшись не без труда по холодным шершавым камням на площадку, он выпрямился, взглянул вверх и замер, воздев руки к темневшим на огромной высоте небесам. — Привет тебе! — вдруг громко воскликнул он, продолжая смотреть в небо. Горы услышали его призыв, отозвавшись гулким эхом. — Прекраснейшая и ярчайшая из звезд Варды! Долго уже хожу я сюда, чтобы безмолвно любоваться твоей недостижимой красой, но завтра, я предчувствую, решится моя судьба, потому я прошу — явись же мне лишь раз, чтобы мог я узреть ту, что давно завладела сердцем менестреля! Произнеся эти слова, Макалаурэ склонил голову и прикрыл глаза. Руки его бессильно повисли вдоль тела, не находя желанных рук, к которым мечтали прикоснуться. Несколько долгих мгновений Кано стоял в тишине, слушая лишь перекличку горных пиков и завывания холодного ветра, как вдруг услышал её звонкий, чистый девичий голос. Голос просил его спеть… Строки песни, которую он запел, повинуясь её голосу, сами пришли и сами просились быть пропетыми: Ты — свет в вышине, что затмил собой звезды, Ты — зов, но тебя невозможно достичь! Я — бледная тень, мучим страшной угрозой, Что бросят Валар свой карающий клич. «Спой мне, милый друг… — слышу голос твой нежный, — Спой, милый, как ветер, что ласкою льнет…» Но что для тебя я? — Лишь тень без надежды, Что в сладкой тоске тебе славу поёт. Ты — свет в вышине, светишь не для объятий, Ты — отблеск всего совершенства творца! Я — скромный певец, среди од и проклятий, Я — голос из вне, тень деяний отца. Только он замолк, как небеса словно просветлели, на миг явив ему призрачный облик, который так часто до того он видел в грезах о ней. Кано называл её недостижимой красотой, своей звездой, небесной девой, но истинное имя её — Ильмарэ, он услышал или, вернее будет сказать, мысленно воспринял, впервые. И оно показалось ему несравненно прекрасным, как носившая его дева. «Мы скоро увидимся…» — мягко коснулось сознания Кано её осанвэ, и казалось, что не было во всем Амане никого счастливее его в тот миг. Возвратившись в крепость, Кано, словно околдованный, не замечал ничего и никого вокруг. Он не слышал, что ему говорили, не обращал внимания на весело гомонивших в предвкушении скорого путешествия братьев и не менее веселого деда, даже пропустил мимо ушей строгие отцовские наставления, в ответ на которые лишь рассеянно кивал. Ему дышалось свободно и глубоко. Все существо Макалаурэ жило предчувствием скорой встречи с казавшейся недостижимой девой, которая за один лишь неполный час Тельпериона сделалась близкой и как никогда прежде желанной.

***

      Ох уж эти предпраздничные хлопоты! Как они были противны и даже ненавистны натуре Кано и братьев. Как он жалел, что рядом нет амил, которая посоветовала бы, какие украшения выбрать, какие одежды, строго отчитала бы Карнистиро и Тьелкормо за расхлябанный, неподобающий королевскому приему вид, приказала бы начистить сапоги, сама расчесала и заплела бы их волосы, вплетя туда, вместе с материнским благословением, самоцветы и жемчужины. В отсутствие матери Макалаурэ пришлось готовить праздничные вещи самому, да вдобавок Амбаруссар навязались ему, прося помощи с завязыванием поясов, плетением кос и приведением в порядок алых аксамитовых кафтанов, расшитых золотом и камнями. Кано отдал им несколько своих драгоценных заколок и гребень, помог затянуть на тонких талиях широкие атласные кушаки, а когда стал расчесывать отливавшие расплавленной медью волосы Тельо, тот шепнул ему, нахмурясь, словно Кано движениями гребня делал ему больно: — Мне так не хватает аммэ… Макалаурэ прикусил губу, не зная, что ответить. — Мы очень по ней скучаем… — поддержал брата Питьо. — Возможно, мы увидимся с ней на празднике, — нашелся наконец Кано. — Она ведь дружна с семьей Ингвэ… Он умышленно не сказал «с Индис», потому что упоминание мачехи отца в стенах Форменоссэ было под строжайшим запретом. Близнецы переглянулись и оба с надеждой взглянули на Кано. В их зелёных ярких, как у их матери, глазах он прочел отчаянную надежду, омраченную то ли страхом перед отцом, то ли горечью от невозможности воссоединения с амил. Конечно, он понимал их, как понимал и гордого красавца Турко, заносчивого горячего Морьо, неистового Курво. Даже ставший отстраненным со времени переезда в крепость Нельо, с его мыслями о предстоящей войне, политике и славе, был ему понятен. Но счастливое предвкушение обещанной ему скорой встречи с той, которую он успел втайне ото всех полюбить, не позволяло Макалаурэ в полной мере прочувствовать тоску и печали братьев. Все помыслы его были об Ильмарэ, имя которой он все еще мысленно произносил с осторожностью, боясь, как бы кто случайно не услышал его по осанвэ. Она была ключом к дверце, за которой, Кано это знал, его ждало счастье. Ничто не могло сравниться с исполнением казавшейся недостижимой мечты — видеть её рядом с собой, глядеть, осязать, дотрагиваться… От таких мыслей голова начинала идти кругом, и тогда Макалаурэ одергивал себя, жмурился, задерживал дыхание, слегка тряс головой, стряхивая наваждение. И все же образ её, увиденный лишь на миг и лишь несколькими часами ранее, не давал ему толком думать ни о чем другом. Когда прилетели, по очереди приземлившись на широкой лоджии, два орла Манвэ, братья феанарионы уже ждали их. Оставалось решить, как распределиться по их спинам. — Лети с Турко и Тельо на том, что поменьше, — предложил Нельо. — Я возьму на себя Морьо и Курво с Питьо. — Нет! Я хочу с Тельо! — заартачился, как маленький, Умбарто. — Хорошо, — уступил ему старший и снова обратился к Кано: — Он полетит с вами и сядете на того, что крупнее. Орел покрупнее, которым оказался Торондор, подозрительно косился на братьев, пришедшую провожать их родню и слуг своим круглым прозрачным глазом. Дед Финвэ напутствовал всех их перед полетом и помогал взбираться на спины орлам. — Очаруй сегодня всех там! — с улыбкой подавая Кано его лютню, прокричал он, когда все четверо его внуков взгромоздились на пернатый загривок Торондора. — Дед, — Кано наклонился к нему, дотянулся до заостренного, украшенного несколькими толстенькими золотистыми колечками сережек уха и прошептал, — дед, а какое самое прекрасное его творение? — при этом он покосился на стоявшего поодаль подбоченившись отца. Финвэ вновь расцвел в обаятельной улыбке: — Какой же ты еще мальчик! — усмехаясь воскликнул он. — Вы — самое прекрасное! Дети — самые ценные и прекрасные творения для родителей! Ну, летите! Летии-и! Мгновение паники при наборе высоты, когда захватило дух и сердце бешено забухало в груди, сменилось у Кано осознанием того, что теперь, когда они летят так высоко, он стал чуть ближе к ней. Он крепко прижимал к себе лютню одной рукой, другой держась за не слишком приспособленное для этого орлиное оперение. Ощущение полета, небывалое, новое, захватывающее, заставляло таять в душах братьев все остававшиеся на твердой земле тревоги и опасения. Опьяненные невероятной высотой и открывшимися им пейзажами Амана, радостные, они перекрикивались, пересвистывались, смеялись и чувствовали себя почти что властителями Арды, осматривавшими свои владения с вершины мира.