6

В хрустальный шар заключены мы были, и мимо звезд летели мы с тобой, стремительно, безмолвно мы скользили из блеска в блеск блаженно-голубой.

И не было ни прошлого, ни цели, нас вечности восторг соединил, по небесам, обнявшись, мы летели, ослеплены улыбками светил.

В.Набоков 1918 г. Крым

      Так стояли они безмолвно друг напротив друга, Канафинвэ, сын Феанаро, и прекрасная майэ Ильмарэ, прислужница Варды. И обоим казалось, что прошла вечность. Вокруг них все замерло. Время остановилось по велению незримого владыки. Лишь они двое могли говорить и двигаться, свободные от его чар. — Здравствуй, — тихо молвила наконец дева. — Здравствуй, госпожа моя. Ты пришла… — произнес в ответ Кано, не смевший еще поверить подобной удаче. — Видит Эру, не заслужил я столько счастья. Смотрю на тебя и вижу — нет во всей Арде столько красы, сколько в каждой из твоих черт. — Ты заворожил меня своей песней, Песнопевец. Как твое имя? — Кано… То есть, Макалаурэ, — не сразу нашелся он, потерянный от её разящей красоты. — Дух мой откликнулся на твой зов, любезный Макалаурэ… — сказала Ильмарэ. — Будь же моей нареченной, — сам не зная, что говорит, вымолвил Кано, безотчетно шагнув к ней, — о, прекрасная Ильмарэ… — Да, — едва слышно ответила та и тоже шагнула навстречу, тут же ощутив прикосновение его рук к своим. Взяв деву за руки, Кано смотрел ей в глаза, и душа его пела свою самую счастливую и сладкую балладу. Всё внутри него ликовало. А Ильмарэ нежно улыбалась, то взглядывая на него, то опуская роскошные ресницы. Они, сблизившись, почти обнявшись, словно отделились ото всех, медленно танцуя только им двоим известный танец. Сердце Макалаурэ то и дело замирало на вершине блаженства. Как же исступленно и страстно он любил её и как боялся, как трепетал от одной мысли о том, чтобы показать ей эти страсть и исступление. Ильмарэ, его недостижимая красота, была так близко, она виделась безмятежной, счастливой и такой хрупкой. Но Кано понимал — перед ним одна из самых могущественных майар Арды, предводительница воинства, верная и доверенная помощница Элентари. — Я должна идти, — услышал Макалаурэ ее будоражащий кровь шепот. — Мой дом на Таникветиль… — она выразительно взглянула вверх. — Когда же я вновь увижу тебя? — Я приду к тебе скоро, чтобы снова услышать твою песнь… — прошелестело, отдаляясь, эхо её голоса. Вмиг дева словно истаяла в его объятиях, и мир тут же ожил, забурлил, оглушил Кано своим шумом, гвалтом, криками, звуками танцевальной музыки. Все вокруг пришло в движение, а сам он обнаружил, что стоит на сцене, окруженный придворными Ингвэ и самыми знатными из поклонниц, что одаривали его обожающими взглядами. Растерянность вот-вот должна была уступить место отчаянию, но окружившие его девы наперебой настойчиво просили подарить им песню, подарить им танец, осчастливить их прогулкой, словом, начертанием своего имени на их пергаменте… «Я должен найти её! Должен увидеть как можно скорее!» — прокричал в голове чей-то голос, и Кано, беспомощно улыбаясь, желая кричать от бушевавших внутри него чувств, принялся подписывать пергаменты, стараясь заметить в окружавшей его толчее кого-то из родни — кузенов или братьев. Ему хотелось как можно скорее покинуть чествование Валар, бежать отсюда, сломя голову, а еще хотелось, чтобы поскорее настал новый день, когда он сможет отправиться на облюбованную площадку в горах, откуда снова станет петь для несравненной Ильмарэ. — Как я рад, что ты здесь! — воскликнул, расталкивая окруживших Кано нисси, владыка Валмара. Это был настоящий Ингвэ — самоуверенный, торжественный, словно актер, играющий главную роль в нелепой комедии, он весь сиял золотом дорогих тканей и мехов, а его усыпанный самоцветами венец мог, казалось, ослепить своим сиянием. — Настало время гимна во славу Валар! — воскликнул король, намекая, что исполнить гимн должен будет Макалаурэ. Музыканты взяли первые тревожные аккорды знаменитого Melkormen lantanë.

***

            Дальше все для Кано было словно покрыто туманной дымкой. Его разум отказывался служить ему и запоминать быстро сменявшие друг друга события. Он хотел одного — оказаться снова в Форменоссэ, в своей спальне, наедине с собой и своими мыслями. Если уж он не может сейчас быть рядом с Ильмарэ, то пусть его хотя бы оставят ненадолго в покое. Однако пока он пел гимн, появились и сами виновники торжества — уже виденный им Манвэ под руку с величественной девой Элентари, гордый Аулэ, цветущая Кементари, вечно довольный собой Тулкас, улыбающаяся Нэсса, доброжелательный Оромэ… К немалому удивлению самого Кано, появление в зале Валар не вызвало у него никаких восторгов, ни благоговения, ни радости. Зато позволило, как только он окончил песнь, улучить момент и под ликующие возгласы встречавших воплощенные Стихии квенди ретироваться с подмостков. Сам толком не понимая, куда и от кого он бежит, Макалаурэ отступал за спины сопровождавших Ингвэ придворных, пока не столкнулся с неотступно следовавшим за ним по пятам Лаурэфиндэ. — Выведите меня на свежий воздух! — взмолился он, показывая тому, что задыхается. Прислужник Манвэ лишь согласно кивнул и, чуть надменно улыбаясь, повел Кано прочь. Его братья каким-то чудом тоже оказались рядом с необычным ваниарским вельможей и, кое-как распрощавшись с кузинами и кузенами, последовали вместе с Кано к выходу из душной и шумной залы. Едва они снова очутились на широкой каменной площадке перед входом во дворец, освещаемой сверху несколькими огромными светильниками, врезанными в стоявшие вокруг ледяные статуи Валар, куда, как ожидалось, прилетят орлы, братья принялись засыпать Кано вопросами: — Кто эта красавица?! Откуда она?! Ты её знаешь?! Что за дивная незнакомка?! — наперебой спрашивали близнецы, Турко, Курво, Морьо и Нельо. — Она словно сошла с небес! Неземная красота! Сравнима лишь с Вардой! Сияющая, словно драгоценный сильмарил! — вслед за вопросами тут же последовали сравнения и восхваления. — Она — моя избранница, — ответил всем им Кано. — Её дом на вершине Таникветиль. — Дева из майар?! Ты влюблен в майэ из Ильмарина?! — переспросил, смеясь, Турко. — Прислужница Варды?! Да она даже в слуги тебя не возьмет, не то что в мужья! — зубоскалил Морьо. — Нашел, с кем связываться! — ухмыльнулся, покачав головой, Курво. Лишь Нельо и близнецы промолчали. Хоть Кано и видел в их глазах тень разочарования и беспокойства. К счастью, в этот миг подоспели орлы, и уставшие от суеты и шума феанарионы снова разделились на две группы, чтобы отправиться в обратное, показавшееся всем им короче первого, путешествие в ставшую их домом Северную Крепость. Макалаурэ не понадобилось выгадывать время и придумывать повод для разговора с отцом. Мастер Феанаро пожелал видеть его и Нельо сразу же по приземлении на облюбованной орлами террасе. Начинался час Лаурэлина. Остальные братья, живо обсуждая праздник, встречу с кузенами из Второго и Третьего домов, а также появление прекрасной незнакомки, отправились отдыхать в компании ждавшего их деда Финвэ. А старшие сыновья Мастера направились в рабочий кабинет отца. — Зачем тебя звал Ингвэ? Не скажешь? — тихо бросил Нельо, когда они, сопровождаемые двумя слугами, шли по коридору. — Хотел кое-что узнать, — неопределенно ответил Кано и прошептал по осанвэ: «Я тебе все расскажу наедине…» Старший безмолвно кивнул. А перед ними уже растворяли двери отцовского кабинета. — Ну, привет вам! — улыбнулся своей неподражаемой улыбкой Мастер. — Айа! — хором сказали братья и оба почувствовали на себе испытующий, изучающий, внимательный взгляд Феанаро. — Что скажете? Удалось повеселиться в приятной компании Валар, Ингвэ и своры его прихвостней? — отец рассмеялся своим завораживающим смехом. Кано всегда, глядя на него, думал, что Феанаро был «пошит» или «выкроен» по какой-то совершенно особой, недостижимой мерке. Никто не мог даже близко сравниться с ним ни в чем: необычайные искусность и талант в исполнении любой вещи или идеи, гармония и полное соответствие задумок и их воплощения, абсолютный слух, изысканнейший вкус, тонкое понимание прекрасного, смелость в каждом деле, порой доходящая до дерзости, оригинальность, невероятная ловкость, молодой задор и страсть к увлекшему его делу, все это столь поразительно и идеально сочеталось в нем, делая отца совершенным, самым прекрасным из эрухини. И Макалаурэ часто спрашивал себя: «Есть ли во мне хоть что-то от него? Могу ли я быть тем, кем он смог бы гордиться?». На эти вопросы было нелегко ответить, ведь зеркала показывали Кано — он похож на отца, хоть черты и сглаженней, мягче, но все же хорошо узнаются. В нем была и отцовская стать, и благородство черт, и даже многие повадки, как, к примеру, манера держать голову, или, в минуты задумчивости, перебирать пальцами пряди таких же, как у Феанаро, темных блестящих волос. Но все же Мастер представлялся его второму сыну скорее далеким и недоступным идеалом, отстраненным и не допускавшим настоящей родительской близости учителем, нежели родным заботливым отцом. — Мы виделись с кузенами, — ответил на них обоих Нельо. — Мама не приходила… — Она никогда не любила эти танцы и песнопения, — кривая усмешка снова появилась на совершенном лице. — А ты что расскажешь? Что тебе поведал Ингвэ? Отец посмотрел на Кано в упор. — Я как раз хотел рассказать тебе о важном разговоре, который произошел у меня там… Феанаро встрепенулся, выгнул правую бровь и, как показалось Кано, все сразу понял. — Оставь нас, — тут же кивнул он старшему, и тот, безмолвно поклонившись, повиновался, покинув просторный и вечно пребывавший в беспорядке кабинет. — Валар известно о твоем намерении поднять против них народ, — заговорил Кано, обведя усталым взглядом комнату. — На празднике со мной говорил Манвэ… Он хочет получить твои сокровища. — Сам Манвэ?! — повысил голос отец. — И что же он хотел от тебя, раз решился поделиться своими желаниями? Кано отшатнулся. Он и не думал убеждать отца отдать Манвэ сильмарилы и покориться Стихиям. Однако считал, что обязан предупредить Феанаро о коварстве Валар. — Сулимо хочет, чтобы я повлиял на тебя, чтобы уговорил отступиться от борьбы, — скороговоркой вымолвил Макалаурэ. — Еще он сказал, будто мой голос может действовать на других, покоряя их, подчиняя волю… — Он не получит их! — воскликнул возмущенный Феанаро. — Коварный змей! Голос, говоришь?! Если это так, то мы используем твой дар против него и его приспешников! Глаза Мастера засверкали гневом, как если бы в них плясали искорки яркого обжигающего пламени. Кано понимал, что отцовский гнев направлен не против него, но поделать с собой ничего не мог — ему сделалось страшно. — Ты сочинишь для меня военный марш! — все больше распалялся Феанаро. — Напишешь такую музыку и такие слова, от которых у моих верных мороз будет идти по коже! Ты создашь самый гордый, неистовый и великий гимн нашей борьбе! Под его звуки мы понесем в бой наши знамена, когда пойдем на Валар войной! — Я сделаю, отец, — повиновался Макалаурэ — возражать и протестовать сейчас было немыслимо. — Он хочет видеть Пламенного Духа послушным и покладистым?! — кипя от ярости, Феанаро сжал кулаки и прошипел: — Он скоро увидит его… Слугам было приказано позвать деда Финвэ и всех феанарионов. Отец долго говорил о предстоящей битве за трон Тириона, о вероломстве Айнур, о коварстве и черноте их душ, ничем не отличающихся от духа лживого сеятеля зла, последнего из Валар, Мелькора. В это время Кано сидел на углу длинного стола, за которым обычно собирались на совет и делилсь новыми идеями, и записывал на пергаменте слова и музыку военного марша. Он выходил скорее похожим на гимн. Гимн войне. Мрачно-торжественный с первых аккордов, но с яростными ритмичными акцентами, напоминавшими бой молотов в кузне. Арфа с металлическими струнами, звучащими, как мечи, барабаны и кованые щиты создавали грозный ритм. Многоголосый хор квенди звучал сильно, выдавая неколебимую решимость, вызывая у слышавших его дрожь, а слова жгли сердца верных Первому Дому эльдар. Вставай, народ мудрый нолдоли! Поднимись на битву за свободу! С ложью и бесчестьем сразимся! Сразимся с роковой судьбою! Пусть явят нам Стихии свой лик неживой! Пусть грянет грозный возмездия гром! Неотвратно священная битва грядет! — Я назвал его «Священная война», — сказал он отцу, когда закончил. Тот прочел, хлопнул Кано по плечу и побежал собирать воинов для первого исполнения. Было заметно, что Феанаро в восторге. Макалаурэ считывал это в лихорадочном блеске глаз, в порывистых движениях, в гордой улыбке, которой одарил его отец. Эта улыбка означала благодарность и признание его таланта. Когда все собрались во внутреннем дворе крепости, Турко и Курво тоже, словно в подражание отцу, хлопали Кано по плечам. Нельо понимающе кивал, Морьо краснел и скалился, а Амбаруссар смотрели настороженно то на Макалаурэ, то на надвигавшиеся на Форменоссэ с востока тяжелые грозовые тучи.