9

      Оставив за старшего державшегося лучше остальных Курво, решили тут же отправиться в Круг Судеб. Черное небо прорезали яркие молнии. Дул, завывая, грозовой ветер. Вскоре начался ливень. Потоки воды, обрушившейся с разгневанных небес, быстро потушили пожарище, в которое враг превратил некогда неприступную крепость. — Манвэ гневается, — заметил Олорин, вглядываясь в черноту неба и вслушиваясь в грозные громовые раскаты. — Но мы не можем медлить! — настаивал Нельо. Курво тем временем отчитывал за нерасторопность казавшихся пребывавшими в полном смятении Турко и Морьо, словно те были младше него. — Что стоите?! Ищите живых! Нужно оказать им помощь! Здесь с нами дева-врачевательница! Живее! Амаруссар по-прежнему оставались подле лежавшего без памяти побледневшего отца. Кано не мог без разрывавшей сердце боли глядеть на то, как они украдкой глотали слезы, утирая рукавами рубах испачканные копотью лица. — Летите, — сказала Ильмарэ, обращаясь скорее к Нельо, — а я останусь помогать вашим братьям. Здесь мой дар нужнее… — и добавила, взглянув на Олорина, — пусть никто не тревожится, я скоро вернусь в Ильмарин. Юный майа кивнул ей и тяжко вздохнул, вытаскивая из нагрудного кармана пришедшего в негодность некогда светло-серебристого камзола странный предмет. Это была изящная костяная трубка с казавшимися кружевом резными узорами, один конец ее изгибался, превращаясь в крохотную чашу. — Хотите? — предложил он стоявшим рядом с ним Кано и Нельо. — Что это? — уточнил последний. — Я сам ее изобрел, — пояснил Олорин. — Вдыхание дыма помогает мне облегчить мысли. С этими словами он принялся раскуривать порошкообразную смесь, которую вынул до этого из имевшегося у него при себе небольшого мешочка. Вскоре в холодном влажном воздухе стал отчетливо слышен сладковатый густой аромат, смешанный с запахом кулумина и каких-то пряных специй. — Вдохни-ка сперва ты, — Олорин поднес трубку ко рту Нельо, но тот покачал головой. — Дай мне, — с горечью обреченного проговорил Кано. Он вдохнул раз, другой, затем шумно выдохнул через рот. Туман, мгновенно образовавшийся в мыслях, действительно успокаивал, смягчал то напряжение и казавшееся невыносимым горе, которое их постигло. — Вдохни! — протянул он трубку помрачневшему, глядя на него, Нельо. — Тебе тоже поможет. Тот уже не противился и после нескольких вдохов трубочного дыма бессильно опустился на камень, уставившись пустым взглядом мерцавших зеленым глаз в окружавшую их темноту, прорезаемую лишь светившимся в посохе Олорина камнем. Дождь прекратился. Решили лететь на Торондоре. Гваихира оставили для Ильмарэ. Кано не помнил полета. В его памяти остались только крики, издаваемые орлом, когда они кружили над холмом Эзеллохар. Стихии уже были в сборе. Они, как казалось, ждали вестника из Форменоссэ. А потому, когда Нельо, едва спустившись со спины орла, взял слово, все Валар слушали его со вниманием и в полном молчании. — Он вероломно проник в Аман, свободно, никем не преследуемый, никем не сдерживаемый, прошел остров с юга на север, уничтожил древа, жестоко убил избранного вами вождя всех нолдор и нашего деда Финвэ и похитил отцовское сокровище, которым мой отец, Куруфинвэ Феанаро, дорожил больше всего, что у него было! Как вы допустили подобное?! Почему это стало возможным?! Кто ответит за эти преступления?! Нельо говорил с жаром, слезы кипели в его глазах, а голос срывался, но все равно был отчетливо слышен и разносился далеко, растворяясь в темноте, окружившей ярко освещенный исходившим от Стихий светом священный холм. Каждое слово брата, обращенное к Валар, без ножа резало на куски душу и сердце Макалаурэ. Но сами Аратар виделись ему исполненными леденящего спокойствия. Однако этому напускному спокойствию не суждено было длиться долго. Оно мгновенно улетучилось с бледного лица Сулимо и остальных, когда в Круг Судеб вихрем ворвался всклокоченный, пошатывавшийся и казавшийся потерявшим рассудок от ужасного потрясения Мастер Феанаро. — Ооо! Вы! Все вы! — закричал он, подняв руки, оглядываясь по сторонам, явно намереваясь разразиться жуткой, полной оскорбительных слов тирадой. — С каким достоинством вы восседаете тут, слушая рассказ о нашем унижении, о нашем горе! — Отец, пожалуйста! Не надо! Остановись! — Кано попытался удержать его за край плаща, но тщетно, Мастер вырвался с невиданной силой рванув кусок плотной ткани, оставшийся у Кано в руках. — Феанаро, мы понимаем твою боль и все скорбим о Финвэ… — начал Сулимо. — Понимаете мою боль?! — взвыл, прервав его, Искусник. — Вы неспособны понимать чувства детей Эру! Вы — тюремщики, поработившие нас и пользующиеся нашими талантами! — Прошу, отец! Тебе нужно отдохнуть! — пытался увещевать Нельо, но Феанаро лишь глухо зарычал, словно загнанный в ловушку зверь, мечась между высоких постаментов, на которых восседали Стихии. — Вы убили его! Слышите?! Вы лишили меня отца! Вы лишили меня моих сокровищ! Вы виновны во всем этом!!! — кричал он, ошалело озираясь вокруг. На плечо Кано легла тяжелая рука кузнеца. Обернувшись, он увидел Курво и Ильмарэ. — Прости, у нас не получилось его остановить, — виновато взглянул исподлобья младший брат. — Он грозился убить себя, если не отнесем его к Сулимо, — обронила с тревогой его ванимельдэ. Кивнув им, Макалаурэ прикрыл рукой глаза — яркий свет, исходивший от тронов и фигур Аратар, резал воспаленный после пребывания посреди пожарища взор, заставляя слезы течь помимо его воли. Сейчас он чувствовал себя настолько убитым горем, настолько измотанным, что даже оскорбления и крики отчаяния, испускаемые отцом, больше не пугали, а присутствие рядом с ним боготворимой Ильмарэ не могло заглушить пронизавшую его боль. Кано лишь понадеялся, что Сулимо учтет степень и глубину постигшего их и весь Аман общего горя и не будет наказывать отца за сказанное им в приступе неконтролируемого отчаяния. — Тебе нужно выплакать свое горе, сын Финвэ, — подала голос Ниэнна. — Все мы знаем, как ты любил отца. Я буду оплакивать его как героя Арды. Мы все желаем, чтобы мир установился в твоей мятущейся душе. Феанаро на миг нашел горящим взором её скорбно склоненную фигуру в темном одеянии, с полупрозрачным покрывалом на бледном лице и в черном траурном венце, какой она носила, когда он с отцом, в окружении прислужниц Эстэ, прощались с Мириэль Териндэ, его матерью, в садах Лориэна. Мастер молча смотрел мгновение на валиэ скорби, и вдруг из проясневших глаз его покатились крупные слезы. Он отвернулся от Стихий и бросился прочь из Круга Судеб. — Идем отсюда! За мной! — кричал Феанаро, оборачиваясь к Нельо и остальным. — Мы пойдем войной на него! Клянусь! Я уничтожу его! Я не остановлюсь, пока не сотру с лица Арды черного врага мира! — отец мотал головой и шел в сторону Тириона. — Я призову всех нолдор на бой с Тьмой! Я теперь нолдоран! — закричал он и громко расхохотался хриплым надтреснутым больным смехом. Нельо и Кано переглянулись. Курво перехватил их взгляды и кивнул. Все трое понимали — отец обезумел от свалившегося на него горя. Сейчас они — его единственная опора, только они могут помочь ему превозмочь боль утраты. Олорин и Ильмарэ сопровождали их до спуска с холма, где дежурили стражи из ваниар. — Пойдемте с нами, — пригласил Нельо, — нам понадобятся верные из майар. Олорин, ты отныне мой друг и друг моих братьев. — Принц Нельяфинвэ, — заговорил польщенный молодой майа, — для меня это честь, быть твоим другом и другом всех сынов великого Мастера, но мы должны вернуться в Ильмарин. — Мы испросим разрешения и придем в Тирион, — добавила Ильмарэ, глядя на Кано расширенными блистающими во тьме бездонными глазами. — Обещай, что придешь ко мне в Тирион, — попросил он её на прощание, вместо ответа майэ приложила к груди изящную ладонь в знак обета. Другая ее ладонь была взята в плен обеими ладонями Макалаурэ. Его била крупная дрожь. Руки тряслись. Но он никак не желал расстаться с любимой и долго не выпускал из своих её казавшуюся невесомой и тонкой руку.

***

      Затем они четверо бесконечно долго шли, держа в руках горящие факелы, выданные Кано и его братьям стражами Круга Судеб, когда они его покидали. Отец, казалось, сам пылает, словно факельное пламя. Он шел быстро, широкими решительными шагами, но Кано ясно видел — Пламенный Дух держится из последних сил, лишь на одной воле, на всегда свойственном ему предельном упрямстве. Амбаруссар, Морьо и Турко досталось самое горькое, хоронить деда Финвэ, расчищать завалы крепостных стен, находить и хоронить трупы верных, находить и стараться спасти живых. Курво наверняка радовался, что его Венлиндэ с их сыном, Тьельпэ, остались в Тирионе, в доме их матери, иначе они тоже могли сейчас лежать обугленными трупами среди оставшихся от Форменоссэ дымящихся камней. Когда оказались в покрытом мраком городе, на улицах которого тут и там горели костры и факелы, Феанаро стал собирать верных. Нескольким из них он приказал немедля привезти в город Турко, Морьо и близнецов. А как только те появились, все перепачканные копотью, с пятнами крови убитых и раненых на одеждах, измученные и бледные, Феанаро устремился к возвышению на главной площади города, на которую выходили окна дворца, или «дома Финвэ», как они все его называли, и где с недавнего времени обосновался с семьей объявивший себя нолдораном дядя Нолмэ. — За мной! Не отставать! — меча молнии из пылавших гневом глаз, кричал он сыновьям. — Кано, я хочу к амил! Мы ведь пойдем к ней?! — взмолился Тельо, прижавшись к его плечу. — Мы очень хотим ее увидеть! — поддержал брата готовый в любой миг зарыдать Питьо. — Конечно, пойдем! — успокоил, притянув и обнимая их обоих, Кано. — Мы скоро её увидим… — С ней Вэнлин и наш сын, — глухо молвил слышавший их Курво, на что Кано слегка стиснул его плечо. Нельо наверняка тоже хотелось увидеть их мать, но он предпочел промолчать. Турко шел, низко склонив голову, так что светлые растрепанные пряди падали на совершенное лицо. Морьо шагал ближе других к Феанаро, то и дело вздрагивая, нервно сглатывая, словно подпитываясь бушующим в отце гневом. Кано помнил, что он был первым, кого Пламенный Дух заставил повторить страшные слова, произнесенные им громогласно, при большом скоплении народа, собравшегося на главной площади, посреди которой они оказались. — Будь он друг иль недруг, будь высок иль низок… Моргота демон иль Вала великий, — прохрипел Морьо вслед за Феанаро. — Эльда иль майа, Пришедший Следом, чьи дни грядут лишь в землях Срединных, — вторил ему низкий голос Турко. — Ни право, ни милость, ни помощь стали, ни Судеб Владыка их не избавят от гнева Феанора и сынов Феанора, и месть жестокая того не минет! — бесстрашно подхватил за ними, грозно сведя к переносице угольно-черные изогнутые брови, Курво. — Кто, найдя, сокроет иль в руке стиснет, взять решится или вдаль отбросит Сильмариль дивный. Свято клянемся! — Амбаруссар говорили скороговоркой, изменившимися, полными горечи подростковыми голосами. Отец подошел к Кано вплотную, схватил за плечи, стиснув так, что тот чуть не вскрикнул, глядя в танцевавшие в глубине гипнотизировавших его серо-синих глаз ярко-красные искорки. — Ты — вождь! — обманчиво-вкрадчивым голосом произнес Феанаро. — Ты — командующий! Ты поведешь их за собой, — он кивнул на притихшую в смятении окружившую их толпу. «Тебе одному я верю…» — прозвучало в осанвэ. «Я не подведу, атаринья!» — тут же, с готовностью и страхом перед фигурой отца, отозвался Макалаурэ. Это значило, что всякий путь назад отрезан. Этого пути ни у кого из них не было и раньше, но теперь истаяла, словно факельный дым, даже призрачная надежда. — Смерть всякому до скончания мира, горе и гибель! Нас услышь же, Эру Создатель! И пусть воздашь нам Вечною Тьмой, коль клятву преступим, — на одном дыхании, стараясь ни на кого не смотреть и часто моргая, произнес Кано. — Слово наше и вы услышьте, Манвэ с Вардой, и помните вечно! — закончил последним Нельо, прикрывая глаза. Эти заключительные, произнесенные старшим слова словно печатью скрепляли невидимый, но нерушимый договор, который они, сами толком не сознавая, что делают, только что заключили с мирозданием. С тех пор Кано чувствовал, как что-то то слегка, то с всё нарастающей силой, сжимает грудь, заставляя задыхаться. Он задыхался от нахлынувшей на него оглушительной боли. Та была внутри, глубоко в груди, и Кано не мог, как ни старался, высвободиться из её удушающих тисков. Иногда боль становилась такой острой, что заглушала и притупляла все остальные чувства, лишая ощущения времени, голода, страха, превращая в ослабленное, больное существо. Он мог кричать или рыдать, пытаясь выстрадать, исторгнуть её из себя. Но она возвращалась вновь, чтобы мучить его, лишая сил, сна, покоя и самой жизни.