10

      — А теперь мы должны вооружиться! — хищно осматривая их семерых, стоящих перед ним, провозгласил отец, а затем повернулся к собравшейся вокруг них густой толпе. — К оружию! Все, кто считает себя истинными нолдор и подданными моего отца, нолдорана Финвэ! Призываю вас на бой с тьмой! Уничтожим Черного Врага Мира! Смерть Моринготто! Тогда Кано впервые услышал это имя. Отец дал его Мелькору. Черным Врагом Мира он назвал некогда могущественнейшего и мудрейшего из Валар. Безотчетный страх при звуке этого имени пробрал до костей. Но Феанаро и не думал останавливаться. Он продолжал свою пламенную речь, полную гнева и решимости идти до конца. В тот миг Макалаурэ отчетливо понял — отец скорее даст изрубить себя на мелкие кусочки, чем остановится. Он и все они, семеро братьев, только что призвали самого Илуватара в свидетели принесенной ими страшной Клятвы, и теперь не имеют права отступиться от нее. Слуги принесли им отыскавшиеся во дворце, выкованные когда-то, давным-давно, ими же самим кольчуги, панцири, наручи, поножи и щиты с гербом Первого Дома. Кто-то протянул Кано несколько пар ножен с вложенными в них мечами и кинжалами. Такие же раздавали и братьям. Пришедшие из дворца прислужники закрепляли на его груди и спине панцирь, затягивали на боках кожаные ремни, надевали украшенные золотыми восьмиконечным звездами наплечники. Вскоре братья феанариони уже стояли в полном боевом облачении, готовые к схватке. Не хватало лишь щитов и плащей. Близнецы выглядели растерянными. Курво и Турко — гордыми и решительными. Карнистир был мрачен. Нельо виделся Кано обеспокоенным происходящим. Таковым себя ощущал и сам Макалаурэ. — Вооружайтесь! Куйте доспехи и мечи! Готовьтесь к битве со злом! Защитим честь нашего народа! Никакие Валар нам не указ! Мы пойдем в земли Эндорэ и там сокрушим тьму силой нашего славного оружия! За мной все, кто верен Первому Дому! Айа Финвэ! Айа нолдолиэ! — Айа Феанаро!!! — кричали в ответ ему сотни голосов. Толпа гудела. Раздавались крики против Валар, проклятия Мелькору и славословия нолдарану Куруфинвэ и принцам. Услышав выкрики, Кано даже не сразу сообразил, что те обращены к ним. Их отца народ славил как нолдорана, а их — как его наследников. Из-за павшей на Валинор тьмы не было понятно, день сейчас, или ночь. Они потеряли ощущение времени, но были истощены. Отец настаивал на том, чтобы отправиться во дворец и там готовиться к походу в Эндорэ. Нельо не возразил ему, но попросил отпустить хотя бы младших близнецов и Курво в их общий дом, где все они когда-то родились и где теперь одиноко жила Нэрданель — Мы лишь простимся с ней и тут же вернемся к тебе, — умоляюще глядели на него Питьо и Тельо. — Я должен забрать Тьельпэ, — виновато оправдывался Курво. — Мы скоро вернемся, отец, обещаю, — выступил вперед Кано. — Я сам приведу братьев во дворец. К тому же, в доме хранятся кое-какие вещи, которые мы бы хотели забрать с собой и увезти за море. Эти слова, как ни странно, подействовали. Молчаливый кивок Мастера стал тем знаком, который яснее любых слов говорил им — их просьба услышана и удовлетворена. И пока отец увлекся разбирательствами и разговором со встретившим его на широких ступенях дома Финвэ дядей Ноломэ, семеро братьев отправились домой. Они знали, что идут домой в последний раз и все равно молчаливо радовались предстоящей встрече с матерью после долгого времени, проведенного в разлуке с нею и без возможности получить вести о ней из Тириона. — Ах! — растерянно произнесла мать, увидев их на пороге в красном свете факелов. — Проходите же, скорее, — торопливо звала она, тут же крикнув слугам, чтобы зажгли побольше горевших бело-голубым светом изобретенных отцом светильников. Мать впервые видела их в боевых доспехах, вооруженных мечами и кинжалами. — Мама, мы ненадолго, — поспешил сообщить смешавшийся под её ошалелым взглядом Майтимо, и тут же первым бросился в объятия казавшейся миниатюрной, по сравнению с его ростом, матери. — Скоро мы вернемся во дворец. Отец нас ждет… Тьелкормо и Карнистир виновато, не говоря ничего, ластились к ней. Кано заметил казавшееся изможденным бледное лицо матери, под глазами виднелись припухлости от недавно пролитых слез. При сыновьях Махтаниэль не позволяла себе плакать. Тут же прибежала Вэнлинде, приведя малыша Тьельпэ. Та не сдерживалась, когда Курво, сжав её в объятиях, сообщил, что они готовятся к походу за море. А когда он сказал, что забирает сына, слезы несчастной перешли в рыдания. Кано не мог спокойно смотреть на такое, но и вмешаться в отношения брата с женой тоже не мог. — Аммэ, — лишь выдохнул он, склоняя голову, готовый уложить её на материнское плечо. Махтаниэль невесомым прикосновением огладила его волосы, поцеловав в висок. Ей также было невыносимо смотреть на рыдавшую от горя деву. — Атаринкэ! Как ты можешь?! Он же еще ребенок! — она не скрывала негодования и досады. — Он — мой внук! — Он — мужчина из рода Финвэ! — строго сказал Курво. — Все мужчины нолдор отправляются мстить за деда! Мы должны покарать злодея! Пойми… Но мать отшатнулась от него. — Ты обезумел, как и твой отец, — произнесла она, качая головой с венцом огненных волос, блистая ярко-зелеными глазами. — Дети! — на ее зов подбежали Умбарто и Амбарусса, ласкаясь, обнимая. Она, прикрыв глаза, вздыхая, обняла в ответ самых младших сыновей, а потом взглянула на Кано: — Идите скорее в купальню… — заговорила она ослабевшим голосом. — Прошу, Лаурэламэ, отведи их всех, вам нужно отдохнуть… — и она сама склонила голову, прильнув к готовому упасть без сил Макалаурэ.

***

      Одевшись в чистое после мытья, легли наконец отдыхать в своих комнатах. Сон от предельной усталости и доселе неведомого им душевного истощения мгновенно сморил Кано. Остальные тоже спали. Вала Ирмо сжалился над ними. Взбудораженный народ, собравшийся на главной площади, разошелся по домам. Улицы Тириона стихли. Кано знал — это затишье перед бурей. Многие готовились к походу в Эндорэ. Многие прощались с близкими, оставляя навсегда жен, детей, родителей, сестер, а кто-то и младших братьев. Встреча теперь была возможна лишь в Чертогах Ожидания, куда отправился дух деда Финвэ. «Дед теперь встретился наконец вновь с бабушкой Мириэль…» — думал Кано, проснувшись и продолжая лежать в постели. Он сознавал, что это последний раз, когда он отдыхает у себя в комнате в родном Тирионе, что им предстоят лишения походной жизни, что они больше не увидят мать, этот дом и город. Поднявшись, Кано принялся ходить по комнате, пытаясь решить, какие вещи нужно непременно взять с собой в поход. Отыскав одну из своих лютней, он не удержался от того, чтобы позвать песней Ильмарэ: О свет души моей, сияющий столь ярко, Огонь моей души, парящий в вышине! Приди ко мне сейчас! Гори со мною жарко, С тобой я, как в раю, и в скорби тишине … А она, казалось, только того и ждала, потому что грациозный силуэт майэ Варды в блестящих, напоминающих начищенный до блеска доспех одеждах тут же возник, словно соткавшись из ниоткуда, на пороге небольшой комнаты. — Ильмарэ! — не веря глазам, вскинулся Кано. — Макалаурэ! — протянула она к нему руки, полыхнув зрачками, в которых горел холодный свет Ильмарина. Он снова с трепетом взял в свои её прохладные ладони, прижал к сердцу, согревая их, давая ей понять, как тосковал, не видя её даже краткие часы. И тут же она откликнулась, вся потянувшись к нему, подавшись в объятия, сама обнимая в осанвэ и наяву. Почти сразу за крепкими объятиями последовали и поцелуи, от которых у Кано то и дело все внутри обрывалось и падало в бесконечную бездну, перехватывая дыхание и заставляя сердце стучать, как безумное. Эру! Он ведь не знал, не ведал, боялся даже представить, каково это — дрожа всем телом, прикасаться к облекшемуся в совершенную фана эльдиэ небесному светилу. Ильмарэ была для него недостижимой вершиной творения Илуватара, недосягаемой красой, далекой звездой... Но вот же она тоже нежно касается его, прижимает к себе, дышит с ним в унисон. Её кажущаяся прозрачной кожа ощущается горячей, невероятно гладкой, безупречной… Её формы воспламеняют кровь, поднимая Кано на пик блаженства, что многократно превосходит Таникветиль… Её шепот в осанвэ, кажется, достигает самых глубинных и потаенных уголков души. Кано прикрыл глаза, вслушиваясь в дыхание их обоих. «Ильмарэ…» — шептал он в осанвэ одно лишь это имя. Она не отвечала, не шептала в ответ «люблю», но позволяла всем существом ощутить свое к нему чувство. Сознание сливалось с сознанием, создавая яркое ощущение полного присутствия, окончательного объятия и блаженства. О, мгновения блаженства! О, нежность первого соединения с возлюбленной! Кто опишет вас простыми, ничего не значащими фразами и словами?! Кано даже не догадывался, каким невероятным может быть то, что познавшие её сполна называли мелет… Соединение не одних лишь феар, но дополнявшее и обогащавшее его слияние хроар. Неизъяснимая, но созидательная и глубочайшая связь, которой навсегда соединялись друг с другом супруги, сокровенная и наполняющее негой и блаженством все существо. Нет ни в одном языке слов, чтобы изречь то, что ощущают истинно влюбленные, отдаваясь своей любви, позволяя ей говорить вместо них, действуя, словно в едином порыве душ и тел! — Теперь я — твоя жена… — молвила Ильмарэ, теснее прижимаясь к Кано, устраиваясь поудобнее на неширокой, ставшей супружеским ложем, кровати. — Да, — счастливо кивнул Макалаурэ. Он еще ощущал себя одурманенным красотой и сладостью произошедшего между ними окончательного сближения. — Ты отправишься со мной в Эндорэ? Ильмарэ встрепенулась, с тревогой взглянула на него. Она не сразу нашлась, что ответить. — Я пришла, чтобы умолять тебя остаться со мной… — наконец произнесла она, и мелодичный голос ее дрогнул. — Еще не поздно… — Остаться? — эхом повторил Кано. — Ради меня, Макалаурэ… — продолжала Ильмарэ, оглаживая его бледную обнаженную кожу, сиявшую в свете стоявшего на столе светильника. — Ты еще можешь отговорить Феанаро от неповиновения и сделать так, чтобы он покорился Стихиям. — Я не могу… — покачал он головой. — Я дал клятву, все мы поклялись… Я не могу настаивать, но больше всего желал бы, чтобы ты ушла вместе со мной из этой юдоли горя… Ильмарэ, — он заглянул в глаза деве из майар, — Ильмарэ, я не смогу жить вдали от тебя… — Одно твоё слово, и мы навсегда будем вместе, — прошептала она в ответ. — Одно лишь твоё слово, и ты сделаешься глашатаем Сулимо! Мы с Олорином все устроим. Знай, Манвэ благоволит тебе. Ты будешь жить со мной по соседству с ним и Элентари, на Таникветиль. Ты будешь стоять за его левым плечом в тронной зале высочайших чертогов! Даже Ингвэ придется просить у тебя дозволения говорить с Владыкой Арды! Сердце заколотилось, забилось, затрепыхалось. Кано явственно ощутил себя одним из довереннейших лиц при Повелителе Орлов, превосходящем в силе своего влияния и могуществе даже гордого майа Эонвэ. Но Клятва, данная отцу, для отца, призванная показать его сыновнюю приверженность, намертво сковывала и лишала его даже тени надежды на счастье с любимой и величия рядом с персоной Сулимо. — Макалаурэ? Ответь же! — Ильмарэ искала его взгляда, её глаза наполнились влагой и сверкали. — Я не могу, — выдавил из себя Кано, прикрывая веки. — Не могу предать отца и братьев, не могу пойти против его воли… Повисла тишина, в которой был слышен едва различимый треск горевших за окнами факелов и отдаленный собачий лай. — Я всем сердцем желаю отправиться с тобой, — наконец заговорила она снова, — но не могу отставить Элентари. Как и ты, я связана клятвой верности ей, — произнесла Ильмарэ, подавив всхлип. — Как мне расстаться с тобой? — с горечью обреченного Макалаурэ порывисто обнял её, прижимаясь лицом к ее животу, чувствуя, что не может вдохнуть от внезапно поглотившей его боли. — Знай, я навсегда останусь твоей, — едва слышно прошептала, низко склонив голову, позволяя прядям темных, отливающих холодным синим, волос падать на лицо. В осанвэ прозвучало: «Я всегда буду освещать твой путь. Верь, мой Золотой Голос, я не оставлю тебя. Мой свет всегда будет защищать тебя, что бы ни случилось с тобой, где бы ты ни был… Намариэ…» Как только она бесшумно, как и при появлении, растворилась во мраке, скрывшись за порогом, Кано зажмурился, схватился за голову, с силой сжав её тонкими музыкальными пальцами, и скорчился на кровати. Снова давала о себе знать та боль, которую он ощутил сразу же после принесения Клятвы. Когда в коридорах за дверью его спальни начались шум и возня и стал слышен топот многих сапог, Кано оделся, кое-как побросал в походный мешок вещи и вышел, направившись в комнату Нельо. Они со старшим всегда находили общий язык, понимая друг друга. Войдя без стука, Макалаурэ привалился спиной к стене, чтобы медленно осесть на пол. Старший, тоже уже одетый, рассматривал скиданные в беспорядке на кровати вещи, приготовленные для похода. — Что с тобой? — обернулся Нельо и тут же прищурился, хмуро вглядываясь в него. — Ты отдыхал? Кано? Высокий, действительно идеально сложенный, превосходно оправдывая свое амилэссэ, он подошел, согнулся, а затем опустился на пол рядом. — Говори, что случилось, — потребовал он. — И помоги мне надеть этот долбаный панцырь, будь он неладен… — Нельо! Нельо, брат! — закричал, не выдержав, Кано и бросился к нему в объятия. — Я не знаю, не знаю, что делать! Зачем?! За чтоо-о-о?! — взвыл он. — Да что случилось-то?! Кано?! — Она ушла… Эру! Я потерял её! Ильмарэ!.. — Макалаурэ трясло, он схватился за плечи старшего. — Тише, тише! Ну ушла, и что? Пусть идет к… Манвэ… Подумай об отце! Подумай о народе, глупый, — притянув его к себе, увещевал Нельо. — Когда мы победим Моринготто, свершим нашу месть и вернем отцу его камни, то сразу найдем себе дев. Я сам найду тебе такую, которая будет в дюжину раз прекрасней этой майэ. Я позабочусь о моем сладкоголосом братике, — продолжал он, оглаживая голову Кано. — А сейчас соберись, соберись торонья. Отец не должен увидеть тебя таким… Несомненно, Нельо сопереживал ему и от всей души сочувствовал, как любимому брату, Кано знал это и был благодарен. Но старший также был непреклонен, когда дело касалось семейного долга. Нужно было взять себя в руки. Кано сделал это усилие ради него, ради Майтимо, потому что не хотел его подвести. Им всем ещё предстояло окончательное прощание с матерью, обещавшее стать очередным испытанием...

***

      Выйдя наконец за порог дома, в котором они оставили безутешную Махтаниэль, братья обнаружили, что перед главным входом собралась большая толпа дев. Многие из них были одеты по-походному, на иных были надеты охотничьи облачения. Некоторые были вооружены и, казалось, только и ждали появления Кано. — Это он! Макалаурэ! Мы пойдем за тобой! Принц Макалаурэ! Мы хотим отправиться в Эндорэ! Мы не можем жить в этих землях, если в них больше не будет звучать твой голос! — наперебой выкрикивали девы. — Твои поклонницы, — криво усмехнулся Морьо. Курво тоже усмехнулся, но ничего не сказал. Турко пренебрежительно поднял темную бровь и фыркнул, но промолчал. Близнецы, ещё не оправившиеся от расставания с матерью, не понимали, что происходит, как и маленький Тьельпэ, которого держал за руку Атаринкэ. — Видишь, — Нельо ободряюще хлопнул Кано по плечу, — я же сказал, что ты скоро найдешь себе другую. Посмотри, сколько дев готовы следовать за тобой хоть на край света! Нельо и другие братья не понимали... Клятва словно бы придала им сил, сделав осмысленной их борьбу, воодушевив на подвиги во имя света, которые они надеялись совершить, сражаясь с Тьмой. Но для Кано, у которого она только что отняла возлюбленную и ту жизнь, которую он хотел бы прожить рядом с нею, Клятва ощущалась тяжким проклятием. Отец встретил их на ступенях, стоя в своей излюбленной позе, уткнув руки в бока и грозно глядя из-под сведенных черных бровей, когда братья, пробравшись сквозь заполнившую площадь густую толпу, подошли к дворцу Финвэ. Рядом с отцом стояли оба их дяди и кузены. Все в боевых доспехах и при оружии, которое им наверняка вложил в руки отец. — Только вас и ждали! — приветствовал Феанаро. — Медлить нельзя. Прикажите готовить коней! Отправляемся в сторону Альквалондэ!