Bonus

Ты в стране недостижимой, — Я в больной долине снов. Друг, томительно любимый, Слышу звук твоих шагов. Содрогаясь, внемлю речи, Вижу блеск твоих очей, — Бледный призрак дивной встречи, Привидение речей. Расторгают эвмениды Между нами все пути. Я изгнанник, — все обиды Должен я перенести. Жизнью скучной и нелепой Надо медленно мне жить, Не роптать на рок свирепый, И о тайном ворожить.

Ф.Сологуб

      — Верные мечу и клятве! — выпрямившись во весь рост, стоя на возвышении, Маглор сомкнул губы в струну и колючим холодным взором внимательно оглядел своих солдат. — Сегодня тьма ликует, думая, что сломила нас. Нолдоран был пленен, но не был пленен его дух! Черный Враг Мира ждёт, что мы, ослеплённые яростью, бросимся на стены Ангамандо. Но мы не рабы гнева! Мы — мудрейший народ огня, и наш ответ будет иным. Пока я остаюсь Наместником, вы не будете гибнуть зря! Не для того Нолдоран сейчас терпит жестокие пытки, чтобы мы растеряли последние силы в бессмысленном штурме. Сперва мы укрепим лагерь, чтобы ни один орк не прошёл дальше этих скал. Потом найдём тех, кто знает тропы, что незримы для Врага, кто бы они ни были. А затем вырвем Нолдорана из лап тьмы так, чтобы Черный Враг узнал: каждый наш шаг — это шаг грома, а не отчаяния! Наша священная война продолжится и завершится победой! Трусливый лжец Моринготто уверен, что, пленив одного, сломает всех. Он не знает, что в каждом из нас живёт Пламенный Дух! Не знает, что все мы — его дети, в сердцах которых не гаснет огонь! Айа Феанаро! Айа Нельяфинвэ! Айа те, кто не забыл, ради чего мы пришли в этот проклятый край!!! — Айааа-а-а-а!!! — вторили ему тысячи голосов, и эхо гор многократно повторяло их клич. Когда все смолкло, Маглор постоял мгновение в мертвящей тишине, слушая треск факелов и свист ветра, обозревая сверкающим взором выстроившееся перед ним, готовое к битве войско и темно-багровые знамена с золотыми восьмиконечными звездами, и вдруг громогласно скомандовал: — Разомкнуть строй! Стать смирно! В ответ раздался гулкий топот тысяч сапог — шаг-раз, шаг-два. Войско раздвинулось перед ним, разделившись надвое. Бросив ещё один цепкий острый взгляд на замерших перед ним воинов, Маглор крикнул: «Айа!» и, сорвавшись с места, стремительно спустился с возвышения, быстро зашагав вдоль узкого, предназначенного лишь для него, живого коридора между стоявшими плечом к плечу нолдор. Он шел твердой ритмичной поступью. Его шаг подчинялся гулу тысяч голосов. Воины: сплоченные, верные, готовые на все ради своего вождя и командира, провожали его, резко поворачивая головы, не сводя глаз с его фигуры, скандируя: «Ма-ка-лаурэ! Ма-ка-лаурэ! Ма-ка-ла…!!!» Шаг! Шаг! Шаг! Братья вытянулись строем, начиная с Турко и заканчивая Тельо, стоя впереди основного войска. Недвижные, безмолвные. На обращенных к нему, казавшихся бесстрастными бледных лицах извивались в причудливом танце отблески факельного света. Маглор не взглянул на них, но четко проговорил, коснувшись всех осанвэ: «Если кто-то из вас попытается туда пойти, будет отвечать передо мной лично! Всё понятно?!» Все молча кивнули. Никто не возразил ему. Даже порывистый и своевольный Курво, впереди которого стоял выглядевший потерянным глотавший слезы малыш Тьельпэ, даже самодовольный Турко, посмевший когда-то сомневаться в его силе, даже скорый на гнев Морьо. Маглору пришлось применить к ним пятерым силу своего голоса, но он не замедлил бы применить и иную силу, окажи братья хоть малейшее сопротивление его воле. Воины стояли плотной стеной справа и слева, выкрикивая его имя. Будь они в Амане, он бы заткнул чувствительные уши, настолько оглушающим был этот всеобщий, ставший единым крик, сливавшийся в мощный гул. Но сейчас Маглор даже не замечал их и почти не слышал. Он быстро шел сквозь безупречно ровный строй, глядя строго перед собой и чуть подняв вверх бледный подбородок. Тяжелые золотые ожерелья на груди подрагивали, волчий мех плаща на плечах колыхался, блестели в свете молодого Анара золоченые наручи и пряжки, сверкали самоцветы на восьмиконечной фибуле плаща и на заколках в длинных вившихся по ветру, словно темный шелк, волосах. Глаза Маглора жгло немилосердным огнем боли за старшего, за остальных братьев, за пришедших сюда на верную смерть воинов и их семьи, за себя, за оставшихся в Амане мать, жену Курво, многих жен и детей. Сердце, как ему казалось, наоборот — заледенело, превратившись в цельный кусок обжигающе-холодного льда. Невыразимый ужас, страдания и боль, которые он перенес, представлялись настолько невероятными, что превозмочь их, как тогда думал Маглор, не смог бы ни один из живущих. Он каждое мгновение ловил себя на мысли, что его сердце все ещё продолжает биться, и каждый раз изумлялся этому. Как он ещё жив?! Сколько раз за эти месяцы он думал, что вот-вот отправится в залы Мандоссэ! За спиной послышалось нестройное пение. Его воины пели «Священную войну» — гимн, сочиненный им, юным романтиком, не знавшим тогда, что такое настоящая война: «Вставай, народ мудрый нолдоли! Поднимись на битву за свободу! С ложью и бесчестьем сразимся!..» Жестокое убийство деда Финвэ, гибель Древ, безумие отца, расставание с Ильмарэ, ужас в Альквалондэ, где он причинял боль, резал, бил, калечил и лишал жизни прекрасные создания Эру: уже после всего этого, казалось, его сердце неминуемо должно разорваться на части. После Резни Маглор задыхался, не мог есть, не находил себе места, думал, что вот-вот потеряет рассудок. Он бы умер там же, если бы не Клятва, их долг перед отцом, от которого нельзя ни спастись, ни отказаться. Они оставили всё, они пошли за ним, они поклялись именем Эру, они стали изгнанниками… И Феанаро сжигал всё на своем пути. Отец носился с пылающим факелом, поджигая корабли, он метался в полыхавшем аду во время битвы с балрогами, он проклинал Стихии, он ненавидел и обвинял в предательстве всех без разбору, в каждом видя шпионов Моринготто или Валар. Когда он покинул их, Кано было стыдно признаться даже самому себе в том, что он ощутил облегчение: Мастер больше не довлел над ними, пугая своим величественным безумием. Отец был теперь в Чертогах Ожидания, но его присутствие по-прежнему ощущалось столь явственно, словно он продолжал оставаться среди них. После гибели отца Нельо стал главным, и Маглор впервые подумал, что у них, проклятых изгнанников, появилась надежда устроить жизнь в Эндорэ и получить сильмарилы… Но нет. Неожиданный и страшный удар обрушился на головы всех их с пленением старшего. Плен в Ангбанде равносилен мучительной смерти. Все это понимали. Вся ответственность за народ неотвратимо легла на плечи Кано. На плечи того, чья душа была истерзана нескончаемым горем. Он сам не знал, каким чудом феа удержалась, чтобы не уйти в Чертоги. Как он тогда разозлился на старшего! Маглор даже не знал, что ярость может настолько завладеть им, затмив разум и все остальные чувства. «Как ты мог, не посоветовавшись с нами, пойти туда?! Как ты мог быть таким наивным?! Таким доверчивым! Ты предал нас! Предал меня! Зачем?! За что ты оставил нас одних?! Как, по-твоему, мы должны чувствовать себя и жить, зная, что ты вынужден выносить во вражьих застенках?!» — кричал он в осанвэ. Но Нельо наглухо запечатал разум. Благоразумный шаг, учитывая, что Враг наверняка попытается с помощью пыток вызнать как можно больше о них, пришедших сюда, чтобы сражаться с его ордами. Макалаурэ холодел от ужаса от одной мысли об унижениях и пытках, которым, без сомнения, подвергся старший брат. Он затворился в своем шатре, уничтоженный, беззвучно рыдающий, когда пришел его доверенный оруженосец с докладом о том, что войско и народ ожидают нового владыку. «Не время думать о себе! — мысленно воскликнул он, понимая, сколь многое теперь зависит от его слов и решений. — Народ ждет! Воины ждут!». Кано мнилось, что если он забудет о собственных терзаниях, посвятив себя служению другим, он тем самым спасется от безумия и смертельной тоски. Превратившись для местных квенди в Маглора, Наместника Нолдорана Маэдроса, повелителя эльдар из-за моря, он больше не имел дома, матери, возлюбленной, прошлого. Он по-прежнему готов был в любой час отправиться к Мандосу. Воины, приведенные в этот холодный край отцом, выкрикивали его амилэссэ, но все они знали… Все, как один, верные знали: он — Кано — их вождь, вожак, командующий. Тот, чье лицо, что бы ни случилось, всегда остается исполненной гордого достоинства непроницаемо-спокойной маской. Тот, кто хладнокровно уничтожает сотни орков и противостоит балрогам, отправляет на смерть, судит, карает и милует. Тот, кто командует, единолично повелевая сотнями и тысячами, как и предрек когда-то Манвэ. — Владыка, — прервал его размышления верный оруженосец Валанно, — позвольте известить — к лагерю подошли посланники Моринготто. Они требуют переговоров. Маглор тут же остановился и замер, как вкопанный. Его взор застыл, глаза подернулись льдом. — Требуют… переговоров? — четко проговорил он глубоким голосом, шедшим из глубин клокотавшей от ненависти души, и взглянул на верного. Валанно подобрался и задержал дыхание. — Да, владыка, — он склонил голову, избегая взгляда в глаза. — Что прикажете… — Отсечь им лапы, вложить в них знамёна Ангамандо и доставить всё к его вратам! — опередил его Маглор. От резкого голоса оруженосец вздрогнул и побледнел. — Пусть передадут Моринготто, что в следующий раз мы вернем ему его глашатаев в мешках из их же шкур. Переговоры окончены. Навсегда. Оруженосец поклонился, часто дыша, но почти сразу встрепенулся и спешно отправился, кивнув нескольким воинам, выполнять порученное. Маглор знал — все будет исполнено в точности, никто не посмеет ослушаться повеления. Он оглядел стоявших вблизи верных, вскинул голову и продолжил путь, направляясь в свой шатер. Внутри все тряслось мелкой дрожью, но внешне Маглор оставался спокоен.

***

      Придя к себе, он сбросил тяжелый плащ и взялся за походную лиру, но не смог играть. Пытаться делать это означало — осквернять прикосновениями совершенный инструмент. Музыка и пение, как ему теперь думалось, оставлены и забыты навсегда. Не осталось ни арфы, ни нот, ни стихов. Стерлись из памяти воспоминания о музыкальных опытах и восторгах наивной юности. Исчезли все надежды и мечты о будущем счастье. И все же что-то оставалось ещё в глубине, на самом дне души, скрытое и полузабытое, как блаженный сон. Последнее, что он сберег для себя. Последняя баллада об Ильмарэ и недостижимом блаженстве рядом с ней. Маглор не знал, узнала бы Ильмарэ в нем теперешнем того, кто когда-то, в другой жизни, пел ей нежные песни о любви. Он не знал, осталось ли в нем еще хоть что-то от того Макалаурэ. Если становилось совсем невыносимо, в ясные ночи Маглор поднимал голову и искал среди тьмы небес её свет. Он неизменно находил её и вглядывался в сияние своей звезды, а она, словно замечая его взгляд, усиливала свечение, делаясь ярче, как если бы вновь повторяла: «Я всегда буду о тебе помнить. Верь, я не оставлю тебя. Мой свет всегда будет защищать тебя, что бы ни случилось, где бы ты ни был!».