Глава 5. Элизабет. Тихая гавань.

      До отъезда в Шотландию оставалось два часа. Элизабет, поддавшись неясному беспокойству, в который раз перебирала собранные накануне вещи — сперва свои, затем дочери. Движения были машинальными, но в их повторяемости таилась надежда унять тревожное предчувствие.       Вот уже долгое время оно не покидало её. Сначала оно лишь преследовало издалека, словно тень, затем цеплялось, как назойливый клещ, пока не превратилось в постоянного спутника. Этот тихий, но настойчивый фон шептал о грядущих событиях и их неизбежных последствиях, медленно и неумолимо сковывая волю и ослабляя смелость.       — Таблетки, — вспомнила она и поспешила в ванную. Проглотив утреннюю порцию, она неуклюже сунула баночку в карман, мысленно ругая себя за забывчивость. Лекарства заглушали навязчивый фон, делая его терпимым и позволяя держать себя в руках.       Тем временем мысли снова возвращались к дочери. Она оставила её с матерью — сейчас они сидели на кухне и завтракали.       «Никогда не знаешь когда это снова повторится», — ворвалась навязчивая мысль. Стиснув зубы, Элизабет снова переключилась к сумкам.       Жизнь под крышей родителей стала испытанием. Эти два изматывающих месяца — тревожных, полных натянутой тишины и навязчивой заботы — тянулись слишком долго. А ежедневные визиты соседки, неизменно появлявшейся без приглашения, окончательно выбивали из равновесия.       — Элизабет, — осторожно позвал отец, появляясь в дверях. — Я положил в машину ящик с инструментами. Мало ли, вдруг пригодится.       — Пап, я и сама могла бы купить, — мягко возразила она. — Они же тебе нужны.       Она знала: в этих словах прячется отцовская забота. Скованный в проявлении чувств, он говорил делами — и она это ценила. Но сейчас ей хотелось взять всё на себя: уехать и наконец обрести тот покой, который так долго оставался недосягаемым.       — Ты же знаешь, мой гараж весь завален инструментами. А твоя мама будет только рада, если хоть немного места освободится, — ответил он, всё так же серьёзно.       — О боже, папа, сколько же инструментов ты решил мне отдать, раз мама так радуется? — с преувеличенным испугом приподняла брови Элизабет.       — Я ещё прицеп решил тебе отдать. — Отец замолчал на миг; в его хмуром лице мелькнула неуверенность, которую Элизабет тут же уловила — и едва заметно усмехнулась.       — Прицеп? Ого. Теперь я понимаю, почему мама в восторге, — засмеялась она. — Но ты уверен?       — Уверен, — коротко кивнул он.       — Ну что ж… — вздохнула она. — Спасибо, папа.       Элизабет обняла отца. Тот не сразу ответил, но через пару секунд всё же обнял в ответ.       Когда она ступила вниз по тесной лестнице, из гостиной донёсся пронзительный голос соседки. Элизабет тяжело вздохнула, чувствуя, как внутри зреет раздражение. Ей предстояло вновь столкнуться с этим навязчивым существом. Натянув на лицо привычную, холодную улыбку, она переступила порог, приветствуя женщину.       — О, Лиззи! — радостно воскликнула мисс Бакли, широко раскинув руки для объятий. — Какая ты худенькая, милая! — пропищала она, обхватив Элизабет за талию. — Тебе бы не мешало чуть набрать, мужчины любят, когда есть за что схватиться! — захохотала она, издавая хрюкающий звук, который Элизабет невольно сравнила с поросёнком.       — Знаешь, у меня в Шотландии, в Абердине, живёт племянник. Если что — скажи, я его к тебе отправлю. Поможет перетащить что-нибудь или гайки подкрутит, — продолжала мисс Бакли с заговорщицким видом. — Он ещё детей обожает! — подмигнула и, наконец, отлипла.       — Благодарю за заботу, мисс Бакли. Мы с Гермионой справимся, — сухо ответила Элизабет, продолжая удерживать улыбку.       — А ты совсем изменилась, Лиззи, — задумчиво протянула женщина и повернулась к её матери: — Ну, Диана, я, пожалуй, пойду. Спасибо за семена, дорогуша, — поцеловав мать в щёку, она снова обернулась к Элизабет. — Счастливого пути, Лиззи. Надеюсь, ты найдёшь свою тихую гавань.       Слова прозвучали не визгливо и поучительно, а почти ласково — словно в них таилась искренняя надежда. Это прозвучало так неожиданно, что в Элизабет что-то дрогнуло. Впервые за долгие годы она взглянула на соседку без привычной раздражённой предвзятости.       Но тревога быстро вернулась, окатив холодной отрезвляющей волной: «Неужели она что-то заметила, пока проводила тут столько времени?»       В гостиную, словно вихрь, ворвалась Гермиона с растрёпанными волосами и горящими щеками. В отличие от матери, она действительно привязалась к навязчивой соседке и бросилась к ней на шею, крепко обняв, будто не видела её вечность.       — О, моя дорогая Гермиона, как же я буду скучать по тебе, — дрожащим голосом произнесла мисс Бакли, вытирая слёзы краешком пёстрого передника. — А ты будешь скучать по мне?       — Конечно, Гертруда. Ты моя самая лучшая подружка, — пролепетала девочка, едва не наступив женщине на ногу, и неуклюже чмокнула её в щёку.       — И похоже, единственная, — заметила соседка с горькой усмешкой, бросив острый взгляд в сторону Элизабет.       Та стояла у стены, скрестив руки на груди.       Она знала мисс Бакли всю свою сознательную жизнь — и ни дня по-настоящему не выносила. Сколько себя помнила, отвечала колкостями, сарказмом, язвила в ответ на любое замечание. Женщина была одинокой, вечно возившейся со своим садом и двумя тощими котами, и всё в ней — от приторного запаха духов до писклявого голоса, режущего ухо, — вызывало у Элизабет раздражение.       Она никогда не понимала мать, которая с наивным состраданием терпела соседку, угощала её пирогами, слушала жалобы и даже смеялась над шутками. «Будь с ней добрее», — наставляла мама. Элизабет пыталась, искренне пыталась, но стоило женщине открыть рот — терпение испарялась, словно капля воды на раскалённой сковороде.       — Всего хорошего, мисс Бакли, — сухо сказала она, коротко обняв соседку. Объятие вышло формальным и быстро закончилось. Элизабет мысленно досчитала до трёх, прежде чем сделать шаг назад.       После завтрака отец без лишних слов вышел во двор и принялся за дело. Как всегда, скрупулёзно он начал укладывать вещи в машину. Прицеп, гружёный коробками и чемоданами, был надежно закреплён. Все шло по плану. Она взяла дорожную сумку и поставила её в багажник рядом с походным термосом.       — Дорогая, я приготовила вам сэндвичи в дорогу. Вот возьми, — произнесла мать, едва совладав с голосом.       Она протянула ей свёрток, заботливо завернутый в фольгу. Руки её дрожали, и хотя она старалась сохранять самообладание, по щекам медленно скатились слёзы.       Утешать мать совсем не хотелось. На душе было паршиво, несмотря на то, что ждать этого дня пришлось целых два месяца — пока длилась сделка по покупке дома. Всё же пришлось взять себя в руки, обнять и сказать что-то ободряющее, борясь с сопротивлением внутри.       — О, мам, мы уезжаем всего лишь на другой остров, — неуклюже пошутила она, пытаясь утешить.       — Ты уверена, что вы справитесь? Вы будете жить там совсем одни… Ей всего пять лет, — голос матери задрожал. — Почему бы тебе не оставить ее с нами, пока ты не обживешься там окончательно? — не выдержав, выпалила женщина, подойдя ближе.       — Потому что я так решила, — отчеканила она, не поднимая глаз.       Ответ прозвучал холодно и отрезвляюще. Женщина вздрогнула, будто от пощёчины. На мгновение она замерла, потом натянуто улыбнулась.       — Ох, прости дорогая, я как всегда слишком эмоциональна, — обидевшись последним словам дочери, женщина отстранилась. Она демонстративно вытерла слезы и натянула фальшивую улыбку. — Счастливого пути.       Элизабет тяжело вздохнула и улыбнулась почти искренне.       Она наклонилась, пристегнула Гермиону, поправила ремешок, затем закрыла дверь. Потом обошла машину и села за руль, скользнув взглядом по матери, которая стояла неподвижно.       Отец подошёл к задней дверце, открыл её и, молча, в последний раз поцеловал внучку в макушку.       — Слушайся маму, хорошо Гермиона?       — Хорошо, дедуля, — весело ответила девочка, схватив ладошками колючее лицо любимого дедушки. — Приезжайте к нам в гости.       — Обязательно приедем, дорогая, — тихо пообещал отец и поспешно закрыл дверцу. Он обернулся к Элизабет, задержал на ней взгляд и строго произнёс:       — Лиззи, не забывай заправляться и отдыхать в дороге.       Без лишних слов — в этом и было отцовское прощание.       — Да, папа, — сдержанно кивнула она и завела двигатель.       Машина выехала со двора, мягко свернув на дорогу. Она ещё раз подняла руку в прощальном жесте. В зеркале заднего вида на миг мелькнули родители — стоящие вдвоём, одиноко и неподвижно, прежде чем скрыться за поворотом.       И только когда их фигуры исчезли, она шумно выдохнула, выпустив часть тревоги и почувствовала как плечи слегка расслабились, будто скинули лишний груз.       Перед ними раскинулся долгий и утомительный путь, грозивший как испытанием, так и освобождением. Элизабет тщательно рассчитала время, чтобы прибыть к парому за полчаса до его отплытия от берегов Северной Ирландии — чтобы избежать суеты и ночной дороги.       Спустя час они достигли переправы. Легкие наполнились облегчением: их без задержек пропустили на палубу судна под холодный морской бриз. Всё шло по заранее запланированному графику.       Два часа спустя, когда паром коснулся берега Кайрангаана, они были одними из первых, кто ступил на шотландскую землю.       В этот момент Элизабет впервые с утра позволила себе забыть о тревогах и напряжении. Радио зазвучало знакомой мелодией, и голос певицы наполнил салон. Гермиона начала неумело подпевать песне, и Элизабет, с едва заметной улыбкой, запела вместе с дочерью.       Купленный дом стоял недалеко от деревни О., в получасе езды от Элгина. Почти восемь часов пути — им предстояло пересечь едва ли не всю Шотландию.       Поворот к дому было легко не заметить — узкая просёлочная дорога пряталась за густыми зарослями. Пропустить его было проще, чем найти, если не знать заранее, где искать.       Дом стоял на небольшой поляне, окружённой лесом. Через участок пробегал тонкий, извилистый ручей. Здесь уединение ощущалось и телом и душой. Хотелось вдохнуть его поглубже и с выдохом выпустить копившееся напряжение.       Элизабет заглушила мотор и, прежде чем выйти из машины, на минуту закрыла глаза.       «Никаких соседей. А значит — никаких происшествий. Теперь мы в безопасности», — подумала она с облегчением и почувствовав, как воздух здесь пахнет землёй и мхом.       Она припарковалась под старым деревянным навесом — по всей видимости, специально отведённым для этого. Открыв багажник, нащупала рулон матраса, закинула его на плечо и направилась к дому.       Внутри, как и ожидалось, было почти пусто: два кресла, старый письменный стол со скрипучим стулом и кровать — без матраса. Деревянные половицы глухо отдавались под ногами. Поднявшись на второй этаж, она развернула матрас и постелила покрывало. Спустившись обратно, осторожно вытащила Гермиону из машины — девочка спала, уткнувшись в плюшевого осла.       — Тсс… уже почти дома, — прошептала Элизабет, бережно подхватив ребёнка на руки.       Девочка сонно вздохнула, но не проснулась. Она поднялась с ней наверх и, едва касаясь, уложила в постель, мягко поправив одеяло и убрав с её лба прядь кудрявых волос.       Сев на край кровати, она на мгновение задержалась, прислушиваясь к тишине — ни машин, ни голосов, только ветер в деревьях за окном.       Дом представлял собой небольшой, аккуратный коттедж из серого камня. Он, несомненно, стоял здесь уже не один десяток лет. Однако молодые наследники, прежде чем выставить его на продажу, сделали поверхностный ремонт, не тронув при этом главного — его характера. Они не стали покрывать стены новой штукатуркой, и Элизабет оценила это. Грубая каменная кладка придавала комнате вес и неподдельность, особенно в сочетании с тщательно отшлифованным деревянным полом и потолочными балками, чьё тёмное дерево сверкало, будто отполированное заботливой рукой времени.       Ладонью она скользнула по прохладной стене, и внутри словно воздвигся щит — тяжесть камня теперь казалась немым обещанием оградить от мира, где тревога таится в каждом шаге.       Утром, пока дочь ещё спала, Элизабет накинула куртку и вышла осмотреть участок. Сырой воздух обдавал лицо утренней свежестью — пахло хвойной корой и прошлогодней листвой. Весна официально подошла к концу, и ей казалось, что это чувствуется даже в воздухе.       Где-то за домом должен быть навес, использовавшийся как летняя кухня — с очагом, деревянным столом, лавками, полками для посуды. И точно — всё оказалось на месте. К её удивлению, в хорошем состоянии: стол не рассохся, очаг цел, крыша над головой не протекала.       Элизабет обвела взглядом участок. Дом стоял в глубокой тени леса, дорога, ведущая к нему, заканчивалась тупиком. Вокруг ни души. Всё было скрыто от посторонних глаз.       «Случайных прохожих быть не может и соседей — тоже», — напомнила себе она.       Хотя формально рядом числился ещё один дом — где-то глубже в лесу — ей сказали, что там уже много лет никто не живёт. Хозяин умер, наследник то ли не объявился, то ли не вступил в права. Перед покупкой Элизабет съездила и проверила: дом действительно выглядел заброшенным. Стены слегка покосились, окна заколочены, заросший двор. После этого она более-менее успокоилась. Да и выбора у неё всё равно не было.       Когда Гермиона наконец проснулась, они сразу поехали в ближайший город. Позавтракали в небольшой пекарне — тёплые круассаны и сладкий какао с пенкой немного приободрили обеих — а потом занялись покупками. Холодильник, диван, кровать для Гермионы и продукты на первое время — всё это влезло в прицеп, который им подарил отец Элизабет.       Вернувшись домой под вечер, она только тогда осознала, что не сможет всё это разгрузить. Заглушив мотор, она устало облокотилась на руль, прикрыла глаза и выдохнула.       «Ладно. Пока пусть лежит в прицепе. Завтра попробую найти кого-то в деревне. Или… разберусь как-нибудь».       — Мам, — осторожно позвала Гермиона, подняв взгляд на мать. – А ты мою кровать не занесёшь в мою комнату?       Элизабет покачала головой, слегка нахмурившись:       — Я одна не смогу, она тяжелая.       Но, заметив на лице дочери легкое разочарование, она вздохнула и мягко улыбнулась:       — А давай после того, как поедим, вместе съездим в деревню и поищем кого-нибудь, кто поможет нам перенести всё в дом?       Лицо девочки озарилось надеждой, и она, подняв палец вверх, очевидно найдя решение:       — Мама, я помогу… смотри!       Элизабет машинально схватила палец дочери, оглядываясь по сторонам и убедившись, что вокруг — только лес и поле, освободила руку дочери. Затем она чуть приподняла бровь и задумчиво сказала:       — А знаешь, почему бы и нет. А ты сможешь?       Гермиона гордо выпятила подбородок и уверенно кивнула своей прелестной головкой:       — Да, мама.       — А тебе не будет тяжело? — мягко спросила Элизабет, не желая утомлять дочь. — Может, холодильник с диваном всё же оставим?       — Нет, я смогу! Смотри!       Она снова взяла маленькие руки дочери в свои и, глядя ей прямо в глаза, мягко сказала:       — Дорогая, я верю, что ты сможешь. Меня больше волнует, тяжело ли тебе это?       Гермиона встряхнула головой и, поджав губы, твердо ответила:       — Нет, не тяжело.       — Хорошо, попробуй со своей кроватью для начала, — согласилась Элизабет, вспоминая, как Гермиона уже поднимала тяжелый шкаф и холодильник, когда капризы и злость выходили из-под контроля.       Гермиона нахмурилась, сосредоточенно глядя на коробку с разобранной кроватью. Через минуту коробка медленно поднялась в воздух, и девочка легко левитировала её к дому. Элизабет выставила руки вперед, будто мысленно поддерживала груз, следя за каждым движением дочери.       Она внимательно изучала лицо Гермионы, пытаясь уловить хоть намёк на усталость, но ребёнок оставался хмурым и сосредоточенным. Они вошли в дом, коробка плыла к лестнице, затем легко поднялась вверх. Элизабет не отставала, чувствуя, как гордость и беспокойство переплетаются в душе. Несмотря на хрупкость, от дочери исходила сильная энергия.       Коробка с кроватью мягко опустилась на пол в детской.       — Ты как? — обеспокоенно спросила Элизабет, приблизившись к дочери.       Гермиона улыбнулась, глаза блестели от радости:       — Я отлично! — воскликнула она. — Теперь я могу колдовать сколько хочу, да, мама? Тут же никого рядом нет.       Девочка с надеждой посмотрела в глаза матери.       — Прежде чем что-то делать, спроси у меня, хорошо? Без мамы нельзя, это очень опасно. Я буду переживать, если ты будешь делать это без меня. И не называй это «колдовать», ладно? Говори – «делать» и я пойму.       — Хорошо, — коротко ответила Гермиона и побежала на улицу.       Она так же легко подняла холодильник и перенесла его на кухню.       — Мама, я хочу кушать, — сказала Гермиона, остановившись и глядя на мать.       Теперь Элизабет точно понимала возможности дочери.       Осторожно подняв Гермиону, Элизабет отметила про себя: дочь становится всё тяжелее. Они вышли на улицу и устроились на летней кухне. Поленья были слегка сырыми — пламя никак не хотело разгораться. Заметив затруднение, Гермиона предложила:       – Мама, я могу сама разогреть воду.       – Нет, дорогая, тебе пора отдохнуть. Ты и так очень много помогла, – сказала Элизабет, чувствуя вину за то, что нагрузила маленькую дочь.       Пока пламя нехотя пробиралось сквозь сырые поленья, чайник уже кипел — девочка снова ослушалась. Но винить голодного ребёнка было жестоко. Элизабет наскоро приготовила сэндвичи, и они сели за скромный обед.       Гермиона с жадностью расправилась с тремя сэндвичами и осушила две чашки чаю. Насытившись незатейливой едой, она с лёгкостью вскочила и поспешила в дом за игрушками.       Элизабет же, задержавшись около машины, извлекла оттуда тяжёлый матрас и потёртый ящик с инструментами — сборка кровати не терпела отлагательства.       «Все-таки отец был прав», — подумала она.       Войдя в комнату, она застала дочь, сидящую на полу среди кукол, погружённую в оживлённый, настойчивый разговор с куклами и мягкими игрушками. Те либо согласно кивали, либо мотали головой, не соглашаясь.       — Ты будешь собирать мою кровать? — спросила Гермиона.       — Да, ты же хочешь сегодня спать в своей комнате?       — Хочу, — согласилась она и, улыбнувшись, показала двумя пальцами небольшой промежуток между ними: — Можно мне на улицу? Я поиграю вот столько.       — Хорошо, только за ограду не уходи, ладно?       — Да, мама! — громко прокричала Гермиона, спускаясь по лестнице.