Глава 8. Элизабет. Грязнокровка.

      — Скажите, как вы справляетесь со своей дочерью? — произнесла доктор Уинфри, откидываясь в кресле с непринуждённым видом, даже слегка нахальным.       Ее прищуренный взгляд настораживал, как нечто скрытое и выверенное. Несмотря на перемену во внешности — зализанная прическа, строгий костюм, прямая осанка, черты лица — но Элизабет не смутило это несоответствие. Её тревожило другое: внезапный интерес к её дочери и этот взгляд, пронизывающий до самых глубин сознания, как игла, направленная в нерв.       На какое-то мгновение ей показалось, будто кресло под ней выросло до непропорциональных размеров, стало необъятным, поглощая её слабую фигуру, — и чтобы не выдать дрожь, прокатившуюся по пальцам, она поджала руки под себя. Но доктор заметила и это. Легкая улыбка тронула её губы, не коснувшись при этом глаз — серых, безжизненных, почти без цвета       — У нас всё хорошо, — солгала Элизабет, дрожащим, едва различимым голосом.       Доктор молча что-то записала в планшет. Затем она подняла глаза — и Элизабет оцепенела. Было чувство, будто её внутренний мир оказался развёрнутым, вскрытым и выложенным на стол между ними. Мысли, связанные с дочерью, всплывали, как будто по чьей-то чужой воле. Те самые воспоминания, которые она прятала даже от самой себя — теперь, казалось, были доступны этой женщине.       Но наваждение рассеялось так же внезапно, как и началось. Не осталось и следа от напряжения — только тихий шепот в сознании: «Это просто нервы».       Она внушила себе это, как уже делала много раз до того. Визиты к врачам всегда выводили её из равновесия.       — Хорошо, мисс Уолш. Продолжайте по прежней схеме, — проговорила доктор и протянула ей рецепт.       Дрожащей рукой она выхватила рецепт и поспешно вышла из кабинета, чувствуя на себе тяжелый взгляд. Спина ныла от напряжения, но только оказавшись за пределами кабинета, она вновь обрела способность дышать. А в машине стало намного спокойнее.       Сквозь стекло автомобиля пробивался приглушённый свет. Она облокотилась на спинку водительского сиденья и закрыла глаза, пытаясь заглушить навязчивое эхо последнего взгляда врача — следящего, выжидающего.       Резкий щелчок вывел её из ступора: бардачок с треском распахнулся, будто подчиняясь чужой воле. Она вздрогнула — и застыла. Внутри, на старых бумагах, покоился револьвер дедушки Грэмма.       Холод металла обжёг ладонь, когда она нащупала оружие. Оно казалось прежним, нетронутым временем, каким она его помнила. «Русская рулетка», — мелькнуло в голове и появилось непреодолимое желание испытать свою удачу. В барабане, будто в насмешку, торчала одна пуля.       Она откинула барабан, медленно вращая его в ладонях, затем аккуратно защёлкнула на место — действие, исполненное не только решимости, но и отчаяния. Тяжёлый револьвер медленно поднялся к её виску, а палец с трудом нажал на курок. Щелчок — ничего не произошло. Судорожный выдох вырвался из ее груди.       «Какого черта я тут торчу? Гермиона одна дома», — мелькнула здравая мысль. Рука потянулась к ключу зажигания, и мотор загудел.       Полки в магазине, стояли наполовину пустыми, наполовину забитыми пустыми коробками. Пустотой казалось висела и в воздухе и преследовала её по пятам, как тревожное предвестье. Яиц, обычно занимавших своё место в начале торгового зала, не было. Она шла по магазину, совершая круг за кругом в поисках этих злосчастных яиц, каждое новое возвращение становилось бессмысленнее прежнего. Осознав, наконец, что продуктов в магазине вообще нет — вышла из него.       Сумерки сгущались, плотным и неумолимым покровом опускаясь на мир.       «Гермиона одна… Идиотка, надо было взять ее с собой!» — привычная мысленная брань пронзила разум и нога нервно нажала педаль, выжимая газ. Машина быстро выехала под пронзительный свист шин, эхом разнёсшийся по пустой парковке.       Дорога домой пролетела в тревожной пустоте.       Сквозняк пронёсся по волосам едва она распахнула дверь — в доме не было ни тепла, ни уюта, только пустота и ветер. Все окна выбиты. Стеклянные осколки, как ледяные кристаллы, поблёскивали в сером сумраке. Что-то холодное и липкое пронеслось по позвоночнику. Горло перехватило судорогой, и вдох стал невозможен. В голове вихрем закружились образы, один страшнее другого. Тошнота подкатила к горлу, и ноги подкосились.       — Не время для паники, — хрипло прошептала она, заставляя себя удержаться на ногах. — Гермиона! — крик сорвался с губ, но только пустота отозвалась эхом.       В горле пересохло, она облизнула губы и снова закричала:       — Гермиона!       Элизабет рванула на второй этаж и забежала в комнату дочери. Ее там не было. Она металась по дому, заглядывая в каждое помещение, но дочери нигде не было.       Выбежав на улицу с фонариком, ноги понесли ее в лес в сторону соседского дома. Дикий страх и ненависть к самой себе обрушились на неё, отнимая силы и отбирая остатки надежды.       Шаги становились всё быстрее, свет фонаря метался по ветвям и стволам, пока впереди не показался черный мужской силуэт. Она остановилась и посветила фонарём — это оказался тот белобрысый парень. Он обернулся, взглянул прямо — и во взгляде не было ни сочувствия, ни смущения. Лишь холод, смешанный с презрением.       — Вы либо плохая мать, либо дура, раз оставили Гермиону одну дома, — проговорил он медленно, как бы смакуя каждое слово. — Доктор Уинфри прочитала ваши мысли и теперь она знает. Днем приезжали из психушки и забрали её.       Его серые глаза были пустыми, как замёрзшее озеро.       — Нет, ты врешь! Не может этого быть! Никто не умеет читать мысли! — закричала она, отказываясь верить.       Элизабет проснулась с застывшим криком, так и не сорвавшимся с губ. А когда способность кричать вернулась, в этом уже не было необходимости. Выпрямившись на кровати, она тяжело дышала, не сразу различая, где заканчивается сон и начинается утро.       — Это всего лишь сон.       Ткань ночной сорочки неприятно прилипла к телу, промокнув почти до нитки. Она стянула её и, дрожа, на ощупь достала сухую одежду из шкафа.       Тихо приоткрыв дверь, она вышла из своей спальни и, затаив дыхание, заглянула в комнату дочери. Девочка мирно спала, прижав ладошку к щеке, тёплый воздух её дыхания почти незаметно колыхал прядь на подушке.       Наблюдение за спящей дочерью иногда успокаивало, но не сейчас. Прошло несколько минут, а долгожданное умиротворение не пришло, а беспокойство только нарастало. Пришлось закрыть дверь и вернуться в комнату.       В последнее время сны стали слишком яркими и тревожными. Всегда один и тот же сюжет – кто-то забирает у нее дочь, когда она по какой-то причине оставляет ее одну дома.       Рука привычным движением потянулась к шкафчику над раковиной. Пусто. Таблетки закончились ещё на прошлой неделе и дверца с тихим щелчком захлопнулась.       — Пора идти к врачу, — пробормотала она, плеснув себе в лицо ледяной воды. Капли текли по щекам и капали в раковину, пока она стояла, склонившись над ней, пытаясь полностью отойти от тяжести сна.       Умывшись, Элизабет спустилась на кухню. Плохой сон задал утро в мрачных тонах.       «Давно я не прикасалась к работе. Ни единого слова с того дня, как оказалась здесь», — эта мысль окончательно испортила настроение, отрезав последние нити вдохновения.       День выдался обманчиво безмятежным — солнце стояло высоко, ни единого облака не нарушало гладь небесного свода. Во дворе, залитом светом, Гермиона мирно играла, не отдаляясь от дома ни на шаг. После недавней сцены с соседями девочка вела себя неожиданно послушно, и вот уже целую неделю не покидала границ ограды.       Элизабет сидела у стола с пустой страницей перед собой. Мысли ускользали, не позволяя ухватить за хвост ни одной дельной идеи. Желание писать исчезло так же внезапно, как и приходило, оставив после себя только сухую неудовлетворённость.       Внезапно ее охватила сильная тревога. Тишина стала слишком непривычной. Что-то в ней пугало. Исчезли характерные звуки детской игры, и вместе с этим исчезло ощущение покоя. Насторожившись, Элизабет подошла к окну и выглянула наружу – двор был пуст. Ледяная волна паники сдавила горло, ноги подкосились. Она вылетела через заднюю дверь и обнаружила Гермиону, играющей в тени розовых кустов.       — Мамочка? — голос Гермионы был тихим, но в нём звучало беспокойство. Девочка, нахмурившись, пристально наблюдала за матерью.       — Что такое, Гермиона? — Элизабет натянуто улыбнулась и едва заметно втянула воздух, с трудом справляясь с бешеным биением сердца.       Незаметно сделав глубокий вдох, она медленно выпустила воздух, успокаивая разбушевавшуюся нервную систему.       — Мам, все хорошо? — спросила она с недетской серьезностью.       Элизабет часто поражалась тонкости восприятия дочери — как легко та считывала малейшее напряжение, как мгновенно угадывала всё, что та пыталась скрыть. Иногда это почти пугало. В эти минуты вина и бессилие давили сильнее любых внешних упрёков.       — Конечно, всё хорошо, — ответила она, но голос предательски дрогнул, и ребёнок уловила фальшь. Её взгляд, ясный и пристальный, вонзился прямо в материнское сердце.       — Милая… — Элизабет опустилась на траву рядом с ней, прижавшись плечом. — Не думай обо мне. Это моя забота — думать о тебе. Всё в порядке, правда, — проговорила она, мягко проводя ладонью по волосам дочери.       Гермиона немного расслабилась.       — Давай поиграем, — предложила Элизабет, беря в руки одну из кукол, с которой только что играла девочка.

***

      Солнце медленно клонилось к закату. Розово-пурпурная кромка облаков на горизонте предвещали на завтра очередной знойный день. Элизабет копалась в своем саду, выпалывая сорняки и обрезая старый плющ. Гермиона играла рядом.       Прошло три недели с того дня, как они въехали в коттедж. Если не считать пары неприятных инцидентов с соседями, жизнь текла относительно ровно — ровно настолько, насколько это было возможно.       — Мам... — Голос дочери прозвучал осторожно       Элизабет повернулась, приглаживая волосы запястьем:       — Что, милая?       — А почему ты не умеешь, как я?       В этих словах смешались детское любопытство и какая-то тихая, едва ощутимая печаль. Девочка переминалась с ноги на ногу, нахмурив брови, избегая взгляда. Что-то внутри неё явно пыталось разобраться в происходящем — понять причину этой разницы между ними. Но у Элизабет не было ответа – по крайней мере, такого, который она могла бы дать. Плечи ее отяжелели, и она незаметно вздохнула, прежде чем снова солгать.       — Не знаю… может, ты просто особенная. Не такая, как все, — произнесла она, стараясь вложить в голос лёгкость.       — Но ведь мальчик тоже так умеет. Значит, я не одна такая? — В голосе прорезалась твёрдость.       Элизабет поджала губы. Она не верила про соседского парня. Но странности в их поведении все же иногда заставляли сомневаться.       — Может тебе показалось? — настороженно спросила она.       — Нет! Я видела, он рисовал волшебной палочкой, и появлялись пузыри, — настаивала Гермиона, не сводя с неё глаз.       Элизабет подняла ладонь ко лбу, прикрывая глаза. Несколько секунд она молчала.       — А на кончике его палочки была звездочка?       — Нет, — потускневшим голосом ответила она.       — Значит, это была просто палочка. Не волшебная, — спокойно заключила Элизабет, вложив в слова столько уверенности, сколько смогла. — Ох, как же я проголодалась... Пойдём, попьём чаю с печеньем?       Упоминание лакомства тут же переключило внимание Гермионы. Та оживилась и со смехом понеслась к садовому домику, забыв о разговоре.       На следующее утро, позавтракав, они отправились в Элгин — за продуктами и заодно сделать заказ у местного мастера, чьё объявление Элизабет приметила на страницах местной газеты.       Дела заняли почти весь день. Уже по дороге домой, свернув с главной трассы, они вновь заметили того самого соседа. Мужчина шёл по обочине, не торопясь, с тяжёлой сумкой в руке. Прическа, как и раньше, выглядела так, будто её ровняли садовыми ножницами — редкие вихры торчали в разные стороны. Зато одежда ничем не бросалась в глаза: поношенные джинсы, чёрная футболка, кроссовки.       — Мам, а давай подвезём его? Мы же знаем, где он живёт, — подала голос Гермиона.       Элизабет заколебалась. С одной стороны, они договорились не тревожить друг друга, с другой — ей было жаль этого человека. Совершенно очевидно, он шел пешком с самого Элгина или Даффтауна — ближайшие магазины находились только там, ведь даже в соседней деревне, состоявшей всего из четырех домов, ничего не было.       — Мы обещали не беспокоить их, а они в ответ пообещали не беспокоить нас, — напомнила она, всё ещё не замедляя хода.       — Мы не будем его беспокоить, просто поможем, — предложила Гермиона.       Элизабет вздохнула.       — Хорошо, поможем. По крайней мере, предложим, — сдалась она.       Она сбавила скорость и притормозила у обочины. Стекло со скрипом опустилось.       — Вас подвезти? — спросила она. Голос её прозвучал на полтона выше обычного, а улыбка на губах вышла неестественно вежливой.       Мужчина медленно повернул голову. Его черные глаза, словно пустые заброшенные колодцы, будто видели сквозь неё, вычерпывая страхи и сомнения. В памяти всплыл сон и доктор Уинфри. Она резко передернула плечом, сгоняя внезапный холод, пробежавший по спине.       Уголок его рта дрогнул.       — Было бы… любезно, — протянул он, растягивая слова.       Он открыл дверь и легко, почти бесшумно, уселся на переднее сиденье.       Элизабет сжала пальцы на руле. Ей хотелось спросить его имя, но она промолчала – слишком уж это походило на нарушение их молчаливого договора. В салоне машины повисло напряженное молчание, нарушаемое гулом двигателя.       — А как тебя зовут? — раздался голос Гермионы.       Он повернул к ней голову. На лице появилось выражение, отдалённо напоминающее улыбку.       — Джон Смит.       — А я Гермиона Диана Уолш! — весело сообщила девочка и закачала ногами, стуча сандалиями по сиденью. — А маму зовут Элизабет Франческа Уолш.       «Сдала нас с потрохами», — подумала Элизабет, изобразив натянутую улыбку. Мужчина ответил той же — кривой и неискренней.       — А как зовут вашего крестника? — не унималась Гермиона, склонив голову набок.       — Винсент Крэбб.       — Винсент? — переспросила она, будто имя показалось сомнительным.       Элизабет тоже сомневалась, что это их настоящие имена.       — А вы бедные? — внезапно выпалила девочка, разглядывая его простую одежду. — Почему у вас нет машины?       Мужчина усмехнулся. Элизабет стало неловко и она почувствовала, как покраснела.       — Гермиона, — резко одёрнула она. — Так спрашивать... невежливо.       Гермиона надулась, скрестила руки и отвернулась к окну. «Так лучше», — с облегчением подумала Элизабет. И тут же почувствовала укол вины.       — А вы тоже умеете, как Винсент? — вдруг оживилась Гермиона, снова забыв про выговор. Глаза её блестели от любопытства.       — Уверен, умею гораздо больше, — самодовольно усмехнулся Джон.       Они подъехали к его дому. Мужчина коротко поблагодарил и вышел.       — Сколько раз я тебя просила не говорить ни с кем о том, что ты умеешь делать? — строго спросила Элизабет у дочери, когда они отъехали от дома соседей.       — Но они же тоже умеют, мамочка, — виновато прошептала Гермиона.       — Повторяю ещё раз: никому. Только мне. — Голос Элизабет сорвался на крик. Она не повернулась — не могла видеть лицо дочери.       Она знала, что Гермиона сейчас расплачется.       «Уж лучше я ее напугаю, чем кто-то об этом узнает», — подумала она.       Девочка, как она и предполагала, заплакала. Слезы катились по детским щекам, пока она молча смотрела в окно, не желая видеть строгое лицо матери.       Щемящая боль разлилась по груди. Она знала – эти детские слезы были платой за их безопасность.       «Привёл же Господь этих упырей сюда», — с горечью подумала Элизабет.       Этой ночью ей приснилось, что соседи оказались агентами секретной службы. Обнаружив способности дочери, они увезли её в лабораторию — на опыты. Элизабет проснулась в холодном поту, с резким вдохом, будто вынырнула из глубины, где не хватало воздуха.       Тяжело дыша, она села на кровати. Тело дрожало, пальцы вцепились в край матраса. «Это только сон», — повторяла она про себя, пытаясь убедить разум, подавить тревогу.       Элизабет заглянула в детскую. Гермиона спала, подложив ладошку под щеку — так же, как всегда. Это картина не сразу успокоила, но сосредоточившись на ровном чуть слышном сопении дочери — это постепенно возвращало чувство реальности. Она присела на край кровати и осторожно провела ладонью по волосам дочери.       — Когда же этот кошмар закончится? — прошептала она, легонько гладя дочку по голове.       Позже, за чашкой остывшего кофе, Элизабет механически перебирала в голове сцены мимолётных встреч, зарождающейся влюблённости, случайных касаний. Это была своего рода писательская разминка: короткие зарисовки, к которым она возвращалась спустя дни, чтобы отделить ерунду от того, что стоило доработки.       Из гостиной доносились голоса. Гермиона оживлённо разговаривала со своими куклами. Эти бормотания, возгласы и реплики давно стали привычны — они заполняли пространство, как белый шум.       «А если она подвезёт по дороге молодого человека?..» — прикидывала Элизабет. — «Нет, чепуха. Вдруг он псих...»        Мысли текли беспорядочно. Она перебирала идеи одну за другой, увлекаясь — и совсем забыла о дочери. Осознав это, она застыла. Дом стоял в странной, звонкой тишине. И уже давно.       Сердце сжалось. Она вскочила, стремглав выбежала наружу.       В ограде Гермионы не оказалось.       «Опять сбежала в лес, маленькая паразитка», — мысленно выругалась Элизабет, в панике бросаясь к калитке.       Сердце бешено колотилось, пока она пробиралась через кусты. Вскоре до неё донёсся требовательный голос дочери и приглушённое шипение юноши. Она притаилась, подглядывая в просвет между кустами, откуда четко было видно обоих.       Гермиона стояла в синем платье, уперев руки в бока. Парень — облокотившись на дерево, со скрещёнными на груди руками.       — Покажи мне, как ты колдуешь те шарики? — настаивала Гермиона.       Он раздражённо выдохнул. Только сейчас Элизабет заметила, что он перекрасил свои платиновые волосы в каштановый.       «Забыли покрасить брови», — отметила она про себя.       — О каких шариках ты говоришь? — переспросил он с показным терпением. Голос в конце даже чуть смягчился, но плечи оставались напряжёнными.       — Ну ты колдовал и запускал их в небо, — пыталась объяснить Гермиона.       — Слушай, я не знаю о чем ты тут лопочешь, — отмахнулся он и сделал шаг прочь. — я пошел домой.       Он резко оттолкнулся от дерева и медленно двинулся прочь.       — Ну и иди, Винсент, — крикнула ему в спину Гермиона.        Парень остановился, сжал кулаки.       — Я знаю, что ты такой, как я!       Парень обернулся и уже не выглядел таким спокойным.       — О, ошибаешься, Гермиона! Ты совсем не такая, как я, — прошипел он, растягивая слова. — Таких, как ты, называют грязнокровками.       Отвращение перекосило его лицо, верхняя губа презрительно дёрнулась.       У Элизабет внутри всё сжалось. Она уже собиралась выскочить из укрытия, но в этот момент из кустов появился мужчина. Он неторопливо подошёл, окинул обоих внимательным взглядом и остановился на парне. Тот, заметив его, виновато опустил голову. Прежняя дерзость испарилась, в глазах появился страх.       — Что тут у вас снова? — спросил мужчина спокойно, но вкрадчиво. От его голоса по спине Элизабет снова побежали мурашки.       — Винсент назвал меня грязнокровкой, — ответила Гермиона, явно не понимая, что это значит. Но понимала, что это что-то обидное.       — Неужели? — обратился мужчина больше к парню, нежели к ее дочери. — Думаю тебе, Винсент, все же стоит извиниться перед юной леди за это слово, чтобы оно не значило.       — Я устал извиняться перед этой пигалицей, — процедил тот, злобно. — Извиняйся сам. Я перед грязнокровками извиняться не собираюсь.       С этими словами он толкнул мужчину в плечо и поспешил прочь.       Мужчина даже не шелохнулся. Его лицо осталось беспристрастность. Он перевёл взгляд на Гермиону и — впервые — едва заметно улыбнулся. Почти по-доброму.       — Мой крестник — глупый подросток, которому ещё предстоит научиться хорошим манерам, — произнёс он уже мягче. Опасная вкрадчивость исчезла из его голоса. — А вам, юная леди, пора вернуться к матери, которая, скорее всего, потеряла вас из виду. Пока она не обнаружила ваше отсутствие, возвращайтесь домой.       Гермиона внимательно слушала его, не отрывая взгляда. Его голос завораживал.       — Извинения приняты, — произнесла она важно, задрав подбородок. — Вы правы, мне пора домой, сэр.       Она развернулась и зашагала к дому.       Мужчина проводил её взглядом, затем резко повернулся и направился в свою сторону.       Гермиона прошла мимо укрытия, где пряталась Элизабет. Та смотрела вслед, стараясь осмыслить услышанное.       «Он сказал это с таким тоном, с таким лицом… Будто её существование — мерзость», — подумала Элизабет, и от этой мысли ей стало холодно.       Вернувшись домой, она обнаружила свою дочь в гостиной. Девочка лежала на диване, обнимая своего любимого осла из «Винни Пуха». Он служил ей утешением, когда было грустно.       — Что случилось, Гермиона? — мягко спросила Элизабет, присаживаясь на край дивана.       — Мама, а что такое грязнокровка? — спросила она, а на глазах уже собирались слезы.       «Вот и как мне ответить?» — пронеслось у неё в голове. Элизабет вздохнула и осторожно провела ладонью по спине дочери.       — Не знаю, дорогая. Впервые слышу это слово. Ты расстроена?       — Да… — прошептала Гермиона и заплакала.       Элизабет крепче прижала её к себе. Постепенно девочка затихла и вскоре уснула.       «Чёрт побери, — с горечью думала она. — Почему я осталась в кустах? Почему не вышла и не встала за неё? Почему снова промолчала, когда надо было встать между ней и этим подонком? Какую после этого из меня мать?».