Часть 17. Мы сонные и потерянные

В комнате на мгновение стало тихо. Гермиона не смотрела ни в глаза Сириусу, ни в глаза Гарри — даже не глядя, она знала, что лицо Сириуса потемнело от мрачного понимания. Вот что она скрывала, почему она отказалась говорить об этом, почему… — Миа, — осторожно позвал ее Гарри — так, так тихо. Она побежала. Из комнаты, через камин в особняк Тонкс, мимо Теда, мимо того места, где Тонкс и Энди сидели на диване и смотрели фильм, их улыбки сменились хмурыми лицами, Тэд спросил у пробегающей мимо девушки, все ли с ней в порядке… Пробежав по коридору в свою комнату, она заперла за собой дверь, забралась в кровать и зарылась под кучу одеял. Грейнджер не было холодно, но ей нужно было почувствовать себя защищенной, закрытой от мира, тяжесть множества слоев одеял были как напоминание о том, что она была жива. Она вытащила водку из-под подушки и, яростно открутив крышку, принялась делать большие глотки обжигающей жидкости, несмотря на то, что время еще едва перевалило за полдень; она не могла с этим справиться, не могла справляться с жизнью, ей нужно было не чувствовать ничего. В конце концов она заснула и проснулась несколько часов спустя. — Винки? — хрипло позвала она; через тридцать секунд эльф оказался рядом. — О, бедная госпожа, — мягко сказала Винки. — У вас был тяжелый день. Может ли Винки принести госпоже чай? Эльфийка выглядела такой грустной и обеспокоенной; Гермиона была уверена, что та надеялась не услышать просьбу принести еще алкоголя. Но не сейчас — пока нет. — Да, пожалуйста, Винки. И Адвил , если можно. — Ладно. — Винки нервно закусила губу. — Мисс Тонкс просила меня сказать ей, когда вы проснетесь, госпожа, она хочет принести вам ужин. Брови Гермионы в замешательстве сошлись вместе. — Энди? — Винки покачала головой. — О. Дора? — Да, госпожа. Она ставит щит, чтобы не дать хозяевам Гарри и Сириусу прийти и выломать дверь. Они хотят утешить Хозяйку, но Мисс Тонкс говорит, что Хозяйке нужно пространство, и она поговорит с ними, когда будет готова. — О. — Гермиона сглотнула, села и подтянула колени к груди. — Это… здорово. Тогда она может принести ужин, все… все нормально. Но пока только она, пожалуйста. Винки кивнула, прежде чем уйти; через несколько минут раздался легкий стук в дверь. Гермиона взмахнула палочкой, чтобы отпереть ее, и Винки вошла внутрь, неся поднос с чаем, а Тонкс шла прямо за ней с улыбкой и коробкой мороженого. — Я думала, ты принесешь ужин? Губы Тонкс скривились. — У тебя был плохой день. Думаю, ты заслуживаешь мороженого на ужин. Из гриффиндорки вырвался прерывистый смех. — Перси вырвет себе волосы, если у вас двоих появятся дети. — А то я не знаю. Бедный мальчик ещё не готов. — Они сидели в тишине некоторое время. — Гарри и Сириус, кстати, очень обеспокоены, хотя я уверена, что ты догадываешься об этом. Они хотят видеть тебя, когда ты будешь готова. Гермиона закусила губу. — Винки сказала, что ты не пускаешь их ко мне. — Да, я… — Женщина вздохнула, будто подыскивая слова, когда присела на край кровати. — После чего-то вроде… ну, для тебя сейчас самое важное — это свобода действий. Контроль над собственной жизнью. Гермиона тяжело сглотнула. — Они тебе сказали. — Нет, на самом деле, им и не нужно было. Я… я подозревала. — Тонкс поморщилась. — Некоторые вещи… ты просто знаешь. Ты можешь просто… сказать, когда это произошло с кем-то другим. Ты просто знаешь. — Да, — согласилась Гермиона, потому что она знала…. Потому что как бы Пэнси Паркинсон ни пыталась вести себя как стерва, Гермиона видела ее лицо, когда кто-то подкрадывался к ней сзади. Как бы мало она ни общалась с Пенелопой Клируотер, она видела, как эмоции девушки сменяются на холодные, отстраненные при упоминании ее бывшей лучшей подруги. Как бы сильно ее не раздражал Захария Смит, она видела его попытки заглушить воспоминания так же, как делала она сама. Ты просто знаешь. — Все немного по-другому для меня, — нерешительно сказала Тонкс. — Я думаю, у вас с Сириусом гораздо больше общего в плане затянувшейся травмы и дерьмовой семьи, которая, ну… Прости, я неуклюжая в плане своего тела и еще более неуклюжая в плане речи. Но из того, о чем я догадываюсь, в любом случае, я думаю, что твой опыт был немного другим, чем мой. И это было только один раз у меня… Судя по тому, что Гермиона видела — Тонкс легко доверяла людям, и у нее действительно были другие проблемы, отличающиеся от ее. Она не испытывала той же обиды на женщин постарше, несмотря на то, что они не были виновны, а потому что знала, что они будут стоять в стороне и позволят этому случиться, и каким-то образом это почти хуже… — В любом случае. Тебе не нужно говорить со мной об этом или что-то в этом роде. Я просто хотела, чтобы ты знала, что я понимаю тебя. По-другому, но все же. Я понимаю, и ты моя семья, и я люблю тебя, и я здесь, если есть вещи, которые ты не хочешь объяснять, но тебе нужно… — Я люблю тебя. Спасибо. Я пока не готова, но когда-нибудь я, возможно, займусь этим. Тонкс с пониманием сжала ее руку. — Ты хочешь поговорить с Гарри сейчас? Девушка торопливо кивнула, и Тонкс нежно улыбнулась ей, прежде чем выйти из комнаты. Гермиона поплотнее натянула на себя одеяла, отпила чай, прежде чем потянуться за мороженым. Через мгновение Гарри вошел в комнату, подполз к ней по кровати; Грейнджер протянула ложку в качестве подношения, и он ухмыльнулся, ткнув в нее палочкой и сказав: «Джеминио», гордо улыбаясь и схватив копию ложки. — Ты практиковался, — проговорила она с улыбкой. — Я удивлена, что Сириуса нет с тобой. Гарри сморщился, проглатывая мороженое, прежде чем ответить. — Сириус… крушит дом. — Что он делает? Зачем? — Он… ну, я думаю, это вместо того, чтобы сломать лицо ему. Или позвоночник. И… думаю, Сириус думает о тебе как о… какой-то странной комбинации сестры и дочери. Поэтому тот факт, что кто-то… причинил тебе боль, вот так… он чувствует, что подвел тебя. Гермиона обеспокоенно прикусила губу. — Он не должен брать на себя ответственность, он ничего не мог сделать. Это было… это началось еще до того, как мы узнали о его существовании. Выражение лица Гарри стало болезненным, его кулаки инстинктивно сжались. Она сказала слишком много, подумалось ей. Выражение его лица было просто… опустошенное, в каком-то смысле, и очень болезненное. Она узнала в его лице эти стыд и боль, и поэтому ведь она никогда никому не рассказывала. Это был и страх, что ей все равно не поверят. — Твой дядя? — тихо спросил Гарри, ища в лице подруги подтверждения. Ее голова резко поднялась вверх, все тело мгновенно напряглось. — Как ты… — Ты… ты упоминаешь его только в случае необходимости, всегда было ясно, что ты… ненавидишь его или что-то в этом роде. И… боггарт… он был немного похож на твоего отца, но… не совсем. Она тяжело сглотнула. Он знал… это был одновременно и упавший камень с ее плеч, и ужасное, ужасное бремя, тяжесть в животе, с которой она не знала, как справиться. Не говори это слово, умоляла она молча. Пожалуйста, пожалуйста, не говори его. Это забытое богом слово, от которого у нее все внутри скручивалось. Чернила поползли по тыльной стороне ее ладони прежде, чем Гарри успел что-то сказать. И Гермиона знала, что он собирался сказать. — Как Драко… — Он не знает, — торопливо прервала она. — И ты не можешь сказать ему, Гарри. Пожалуйста. — Я… конечно, нет, Миа. Это не мое дело. Это твое решение. Но… я думаю, это было бы хорошо для тебя. — Гарри подобрал теперь уже пустую коробку из-под мороженого и поставил ее на тумбочку, поворачиваясь к девушке лицом. — И он беспокоится за тебя. Мы… мы встречались в прошлом году, чтобы поговорить о том, стоит ли нам вмешаться, когда ты… была близка к срыву. Он мог бы быть рядом с тобой… — Я просто не могу, Гарри, — настаивала Гермиона с дрожащими губами. Она снова потянулась за напитком, голова просто раскалывалась, и даже не вздрогнула, когда Гарри скорчил рожицу. — Не смотри на меня так — я не могу говорить об этом трезвой. Это слишком… слишком. Это больно. Они не двигались с минуту, молчаливые и неподвижные, за исключением того, что девушка сделала несколько больших глотков из бутылки, прежде чем протянуть ее ему в качестве предложения. Поттер сморщил нос, но все равно принял ее, закашлявшись, когда сделал первый глоток. — Фу. Боже, это ужасно. Я не знаю, как вам с Виктором может нравиться эта дрянь. — Дело не в том, чтобы любить ее, а в том, чтобы приглушить мир вокруг, хотя бы на некоторое время. Гарри бросил на нее взгляд, потому что они оба знали, что она использовала эту анестезию гораздо больше, чем просто некоторое время. Его губы сморщились, когда Гермиона даже не шелохнулась, чтобы ответить на слова, появившиеся на коже. — Ты не собираешься отвечать Драко? Гермиона поерзала, натягивая на себя одеяло сильнее, стараясь не встречаться с ним глазами. — Не сейчас. Я… — она колебалась с ответом, но… это же Гарри. Если она не могла поделиться своими худшими моментами с ним, она не могла поделиться ими ни с кем. — Всякий раз, когда я думаю о… моем дяде просто… я… — она съежилась от этих слов и мыслей в своей голове. — Мне кажется, что я изменила Драко. И мне… трудно разговаривать с ним, какое-то время после этого, потому что я просто чувствую себя такой… виноватой и пристыженной, а он понятия не имеет, что я была… с кем-то, кроме него. И это… боже, Гарри хотелось блевать от того, что его подругу, сестру обидели и изнасиловали, а она каким-то образом еще и чувствовала себя виноватой из-за этого, чувствовала, что поступает неправильно с парнем, которого она любила больше всего на свете, из-за того, что какой-то человек ее сломал… И он то понимал это, стыд и вину, которые приходили вместе с насилием, конечно, он понимал — он был в том же положении, даже несмотря на то, что он все еще боролся, чтобы примириться с невинностью и добротой, все еще существующих рядом с ним в этом мире. Но все было по-другому, когда это был кто-то другой, когда это была его сестра, и когда это был совершенно другой вид насилия, который заставлял его до безумия хотеть совершить убийство без колебаний. — Я знаю, что ничто из того, что я говорю, не заставит тебя перестать чувствовать себя так паршиво, — тихо сказал Гарри. — Но все это действительно не твоя вина — вовсе нет, ни за что на свете. И Драко никогда не захотел бы, чтобы ты чувствовала себя так; он любит тебя так сильно, что даже отвратительно, и ничто в этой жизни или в следующей не изменит этого, понимаешь? — С каких это пор ты так хорош в утешениях? — пробормотала Гермиона, закрывая глаза. Щеки Гарри заалели, и он почувствовал, как уши согрелись от румянца. — Я, э-э… моя родственная душа иногда присылает мне разные стихи и цитаты, которые ей нравятся. — Это мило. — Ее голос был такой тихий, что парню пришлось наклониться, чтобы услышать его. — Гарри, ты… ты можешь остаться? Просто пока я не усну. Я ненавижу… засыпать одной. — Слова слились воедино, пока ее усталость и алкоголь закручивались в идеальном шторме. Миллион воспоминаний приходили на ум Гарри, о бесчисленных ночах, когда Гермиона просила его оставить свет включенным, когда он уходил из комнаты, о том, как он спешил разбудить ее утром, чтобы обнаружить слой за слоем наложенные непроницаемые запирающие чары на ее двери, о ее панике, когда Живоглот исчез, и о невозможности спать без него в своей комнате. Ее тихий шепот о том, что она ненавидит темноту. — Конечно, Миа. Все, что тебе нужно. Всегда. И он не отходил от нее, пока она не проснулась.

***

Она не выходила из своей комнаты два дня, хотя Гарри проводил с ней столько времени, сколько она ему позволяла. Ремус готовил поздний завтрак, и не упоминал о недавних событиях, но все же наложил ей на тарелку дополнительные кусочки бекона, потому что знал, как она его любила. И это… Грейнджер чувствовала тошноту от понимания, что они все знали, от понимания, что темная тайна, которую она так долго хранила, была раскрыта. Но никто не поднимал эту тему; Энди рассказывала забавную историю о Нарциссе из того времени, когда они были детьми, и никто не заметил, что Гермиона стала тише обычного. — О, и еще, Энди, — воскликнул Сириус, вскакивая со своего места и возвращаясь через мгновение с чем-то блестящим в руке. — Это было на площади Гриммо — ещё одна вещь, что моя мать оставила среди остального хлама, я думаю. Это что-то слизеринское, красивое и изысканное, поэтому я подумал, что тебе понравится. Ответная ухмылка Энди была зловещей. — И что она перевернулась бы в гробу, если бы узнала, что я ношу его? — Это моя любимая часть, да. — Мне так нравится мысль о том, чтобы разозлить ее призрак. Передай посмотреть? Сириус потянулся через стол, чтобы передать ей его, но прежде чем предмет успел перейти из рук в руки, Ремус и Тонкс одновременно закричали. — Что это, черт возьми? — Воскликнула Тонкс, вытаскивая палочку и направляя ее на кулак Сириуса. — Черт возьми, это всего лишь медальон! Золотой с зеленой змеей, выглядящей как буква S спереди, что, я полагаю, означает Слизерин. — Он недоверчиво переводил взгляд между ними двумя. — Что с вами? — Что-то не так с ним, — сказал Ремус сквозь стиснутые зубы, кивнув на предмет в руке мужа. — Он пахнет как-то неправильно. Почти как человек. — Ну, я уверена, что старая летучая мышь носила его в какой-то момент, Луни, если какой-то ее запах сохранился… — Нет! Это не так. Я чувствую остаточные запахи каждый день. Это что-то другое. Это почти… человеческий запах, но не совсем. — Он источает темную магию, — заявила Тонкс с суровым выражением лица. — Из самой своей сердцевины. Самая темная, которую я когда-либо чувствовала. Блэк поджал губы, выглядя неубежденным. — Ты уверена, что это не остаток старого проклятия моей матери, или… — Я чертов мракоборец. — Она не кричала, ей это было и не нужно, ее голос был ледяной и острый как бритва. — Все забывают эту часть, потому что я неуклюжая и глупая, но я чертовски хороша в своём деле. Обнаружение темной магии и определение того, находится ли она в приемлемом диапазоне или нет, является требованием моей работы. Я постоянно держу ментальные щиты поднятыми и сканирую свое непосредственное окружение на предмет того, что я могу почувствовать. Если не веришь мне, подключи камин Аластора — черт, да подключи камин Дамблдора. Что бы это ни было, оно злое. Все взрослые начали спорить о том, кого им следует спросить, что это может быть, как лучше поступить, не пострадав. — Я думаю… — начала Гермиона, но они не слышали ее за криками друг друга, и даже если бы и могли, кто знал, послушают ли ее. Она повернулась к Гарри, закусив губу. — Ты вызовешь Кикимера? — Добровольно? — Он вздохнул, заметив ее умоляющий взгляд. — О, хорошо, но зачем? И я сомневаюсь, что он вообще придет, у меня нет на него никакой власти. — Просто доверься мне. И он придет; Сириус и Ремус законно усыновили тебя, так что магия интегрирует новую информацию в связи с домашними эльфами, с имуществом, со всем, что магически передается членам семьи при рождении и смерти. Гарри устало потер глаза. — Кикимер? Прошло всего мгновение, прежде чем появился эльф; уши его были опущены вниз, и он был явно не в восторге от перспективы. — Хозяин Гарри позвал Кикимера? Глаза Ремуса расширились. — Гарри, что, черт возьми, ты… Гермиона решительно жестом попросила его замолчать. — Просто… дай мне кое-что проверить. Гарри прочистил горло. — Кикимер, пожалуйста, ответь на вопросы Гермионы. Эльф послушно повернулся к ней, хотя и с некоторой неохотой, и она выхватила медальон из бурного разговора взрослых. — Кикимер, ты это раньше видел? Его глаза расширились, и он сделал несколько шажков вперед за украшением; лицо его было наполнено эмоциями больше, чем у кого-либо из них. — Медальон хозяина Регулуса! Дай, дай, дай — он принадлежит хозяину Регулусу, а не тебе! — Я позволю тебе подержать его немного, если ты согласишься рассказать нам, почему он был так важен для Регулуса. Эльф кивнул так поспешно, что едва не ударился головой об обеденный стол. Гермиона не была уверена, чего она ожидала, но явно не того, что мертвый брат Сириуса был перебежчиком, который пожертвовал собой, чтобы отобрать что-то ценное у Темного Лорда, которого она считала антихристом. Тед первым нарушил тишину после этого откровения. — Что может быть настолько важным в этом медальоне, что оно требует к себе такой безопасности и секретности? И какое отношение это имеет к темной магии и тому, что вы двое от него почувствовали? После короткого раздумья Сириус судорожно вздохнул. — О, черт. Черт, черт, черт. — Ремус пытался погладить его по спине, но это ничего не изменило; мужчина все так же был бледен, а глаза налиты кровью. — Сириус, что это? Его муж покачал головой, не в силах произнести ни слова; вместо этого он посмотрел на Энди. — Оно пахнет им, как человек, и он защищал его так, словно от этого зависела его жизнь. И никакие попытки Кикимера не смогли его уничтожить. Сириус и Андромеда выросли в традиционной семье Блэков — годы обучения темной магии, декламации самых ужасных возможностей магии, изо дня в день насильно обучаемый магии крови и жертвенной магии и методам обретения силы и бессмертия… Энди сделала глубокий вдох. — Мерлин. Черт возьми. — Мама! — Поверь мне, Нимфадора, это оправданно. — Пожилая женщина прижала руку ко рту, качая головой от недоверчивого потрясения. — Моргана, это именно то, что он мог сделать. Мы так и не узнали, как он смог избежать смерти после Годриковой впадины… — Можете ли вы объяснить все, если уж мы собираемся говорить о том времени, когда псевдо-Гитлер пытался убить Гарри? Э-э, или, по крайней мере, о первом случае, когда он пытался убить его? — Спросила Гермиона, но ее глаза устремлены на Гарри; он не тревожился, на этот раз, просто искренне нервничал и хотел узнать, о чем они все говорили. — Это называется крестраж, — объяснила Энди мрачным голосом. — Это способ разделения души, так что часть тебя продолжает жить, даже если твое нынешнее тело умрет. Сириус допил остатки виски, прежде чем продолжить с того места, на котором она остановилась. — Это один из самых темных разделов магии, которые только существуют, — даже мои родители никогда не задумывались об этом. Для завершения ритуала требуется убить кого-то, а созданный крестраж можно уничтожить только самыми крайними мерами — я говорю об адском пламени, кислотном плевке гидры, яде василиска, оружии, зачарованном самими Мерлином или Морганой. — И при этом ты больше не являешься целостным человеком, — добавил Ремус, вспоминая обрывок абзаца из давно прочитанного текста по защите. — Твоя человечность становится раздроблена. Тонкс прижала руки к вискам. — Значит, у нас здесь буквально кусочек Волан-де-Морта, и мы еще не уничтожаем его, почему? Я могу наложить адское пламя или мы можем как-то раздобыть подходящее оружие. Ее мать поморщилась. — Это не так просто. Часть души внутри — она будет сопротивляться. В конце концов, она разумна; часть Волан-де-Морта, запертая внутри, будет охотиться на наши чувства, чтобы попытаться убедить нас выпустить его наружу, обманом заставить нас не убивать его. Намек на воспоминание дернулся в разуме Гарри — Джинни рухнула на пол и побледнела, Том Марволо Реддл стоял прямо перед ним, точнее сказать, Лорд Волан-де-Морт… …дневник, который мог думать, говорить и кричать, прежде чем его пронзил… Яд василиска, сказал Сириус. — О, боже, — у Поттера подкосились ноги и он упал обратно на свое место. — Я… ты знаешь, как несколько лет назад открыли Тайную Комнату? Гермиона ахнула рядом с ним с пониманием, а Тед нахмурился в замешательстве. — Какое это имеет отношение ко всему этому, дорогой мальчик? Сириус двумя пальцами потер морщинку на лбу. — Пожалуйста, не говори мне того, что преждевременно состарит меня еще больше. Гарри в извинении пожал плечами. — Я мог быть в это вовлечен, а мог и не быть. И есть некоторые вещи, которые, я думаю, вам, возможно, стоит знать.

***

После осознания, что рядом с ними находился крестраж, остаток лета оказался размыт. Потому что если Реддл сделал два, кто мог с уверенностью сказать, что он не сделал три, или пять, или десять… Гермиона должна была волноваться, и, конечно, она волновалась; Волан-де-Морт потенциально мог воскресить себя еще несколько раз, как персонаж видеоигры, а это означало, что Гарри находился в невероятной опасности, поэтому она в значительной степени была напугана и посвящала все свободное время исследованию крестражей, защиты и защитных заклинаний. Но этот хаос отвлек семью Блэк от подробностей ее домашней жизни, о которых они теперь знали, и чем больше она могла избегать разговоров обо всем этом, тем лучше. Если она могла не думать об этом, значит это не было реально, это было не с ней. Прямо перед тем, как они выдвинулись на Кингс-Кросс, Сириус постучал в дверь ее спальни, глаза его были задумчивы. — Ты готова? Гермиона бросила на него странный взгляд. — Я готова уже час. Это Гарри — тот, кто любит ждать до последней минуты, несмотря на то, что я составила для него список вещей и помогла ему собрать все, кроме самого необходимого ещё неделю назад. Думаю, он снова умудрился потерять футляр для очков. — Конечно, потерял. — Сириус покачал головой. — И не подумал использовать Акцио, я уверен. — Десятилетие жизни магглом затрудняет изменение привычек, особенно когда это основные годы формирования твоего поведения. Он кивнул, признавая это, прежде чем его губы сжались в тонкую линию. — Я хотел поговорить с тобой о твоей семье. Она мгновенно напряглась, скрестила руки и прижалась спиной к стене, даже не успев подумать об этом. — Дыши, котенок, — тихо напомнил Сириус. — Не об этом. Нам не нужно говорить об этом, пока ты не будешь готова — или вообще никогда. Ты сама контролируешь ситуацию. Гермиона недоверчиво оглянулась на него. — Что ты имеешь в виду? — Ты больше не вернешься туда, никогда, я серьезно. Только через мой труп. Было очевидно, что он сдерживал праведный гнев по отношению к ситуации; это ведь было так естественно, когда родительские фигуры искренне заботились и делали то, что было в ее интересах. Она все еще не привыкла к этому, не была уверена, как реагировать. — Тебе причиняли вред прямо под их крышей, даже если они ничего не знали, это не… — Они знали, — прервала она, голос был ледяной, а разум — далекий. — Они просто… не особенно заботились о том, чтобы остановить это. Когда люди, которые должны любить тебя больше всего на свете, должны защищать тебя, становятся соучастниками причинения тебе боли — это чувство было ему знакомо. Особый вид агонии. Гермиона почти чувствовала, как гнев Сириуса просачивался в воздух, наблюдая, как его кулаки сжимаются от этого откровения. Он на самом деле заботился о ней, действительно хотел для нее самого лучшего и это чувство было настолько непривычно, что пугало ее. Мужчина сделал глубокий вдох, прежде чем продолжить. — Правильно. Они будут гореть в аду. В любом случае, в общем-то, я хотел спросить, как ты хочешь, чтобы я продолжил. Мы можем просто никогда не возвращаться туда, что не будет иметь никаких юридических последствий в волшебном мире, как ты знаешь; однако это сопряжено с риском того, что ты будешь признана пропавшей без вести в мире маглов, пока тебе не исполнится восемнадцать, и я знаю, что тебе нравится жить этой частью своей жизни и гулять по миру маглов. Не говоря уже о том, что они всегда могут попытаться выследить тебя с помощью магловских методов, что, скорее всего, будет неэффективным, но это означает, что ты всегда будешь жить, оглядываясь. Гермиона тяжело сглотнула. — Ты говоришь это так, будто есть другой вариант. — Есть. — Сириус посмотрел ей в глаза, совершенно серьезно. — Я могу стереть их память — даже отправить в другую страну, если хочешь. Тогда ты будешь полностью свободна от них, не будет никаких последствий, не говоря уже о том, что тебе не придется иметь дело с какой-либо остаточной виной из-за того, что они были в опасности во время войны, когда она начнется. — Я не могу просить тебя сделать это, Сириус, ты рискуешь быть обвиненным в незаконном причинении вреда маглам. — Ты не просишь, и мне плевать на риск. Я бы лучше вернулся в Азкабан на всю оставшуюся жизнь, чем ты когда-либо снова вернешься в тот дом. Его слова были совершенно искренние, и ей хотелось рыдать — этот человек, который принял ее в свою семью, любил ее так сильно, что ради ее безопасности подверг бы опасности себя — вернуться в свой личный ад. Она знала, что ему до сих пор снились кошмары обо всем этом — о том, о чем он никогда не расскажет даже Ремусу. Но он бы снова прошел через это ради нее. Гермиона не могла говорить, переполненная эмоциями, но Сириус просто игриво ухмыльнулся. — К тому же, кто сказал, что меня поймают? Я был на передовой Ордена в первую войну, и тогда меня ни разу не поймали. Думаю, я смогу обойтись без чар памяти, которые были бы лучшим вариантом. Но опять же, это… как бы ты ни решила, мы сделаем это. То, как он был осторожен, оставляя контроль в ее руках, словно знал, как важно для нее иметь возможность выбирать… Это и была причина, по которой она всегда наотрез отказывалась делать то, чего не хочет. Она сделала достаточно вещей, которые не хотела, чтобы продлить свою жизнь. — Если ты уверен, что готов рискнуть, то — да. Пожалуйста. — Она глубоко вздохнула. — Я бы… я бы мало чего хотела в этой жизни больше, чем никогда больше не видеть ничего из этого, даже не слышать об их существовании. — Будет сделано, — пообещал Сириус. Глаза ее начали наполняться слезами, и она удивила сама себя, подпрыгнув, чтобы крепко обнять его; мужчина на мгновение застыл в шоке, но затем его руки мягко обвились вокруг девушки, чтобы вернуть объятия. — С тобой все будет хорошо, котенок. Сколько бы времени это ни заняло. Мы тебя прикроем. — Ты правда прикроешь, не так ли? — Прошептала она, пока слова прерывались ее слезливыми вздохами. — Спасибо. Блэк смотрел на нее, и она поняла, что ей не нужно его благодарить, и никто из них больше ничего не сказал; им обоим некомфортно было выражать эмоции вслух. Но слова им и не были нужны. Когда малейшее подергивание, изменение позы вашего личного монстра означало разницу между прекрасной ночью и мучительной, умение улавливать каждую мельчайшую деталь языка тела становилось второй натурой. Вот почему у Гермионы и Гарри всегда происходили разговоры, которые Рон и Джинни никогда не могли расшифровать. Тонкс позвала их через несколько минут, с нетерпением ожидая, чтобы отправиться на платформу 9 ¾ впервые после ее собственного выпуска из Хогвартса, и Гермиона была слишком подавлена, чтобы чувствовать облегчение или тревогу или что-то среднее. Она знала, что это нарастает; она чувствовала растущее давление в груди, тревогу, панику, облегчение, печаль, стыд и сдерживаемую внутри травму, которые ей еще предстояло вытеснить. И она это подавляла, отталкивала все это, но когда плотина прорвется… Это будет Последний день Помпеи. Они добрались до вокзала; Тонкс была в восторге, а Сириус наслаждался знакомой атмосферой, на его лице появилось умиротворенное выражение, когда они вышли на магическую сторону платформы. Иногда Грейнджер забывала, что он только начал жить своей жизнью снова — что в прошлом году ему приходилось прятаться дома, когда они все были здесь, что для него все еще было в новинку иметь возможность публично делать все отцовские вещи, которые он хотел делать для Гарри. Джинни и Рон обрадовались, увидев их, как будто они не встретились в Косом переулке неделю назад, но это было так мило, и заставило Гарри так широко улыбаться, ведь он был вечно взволнован напоминаниями о том, что были люди, которые его любят, которые были так рады его видеть. Она с тревогой вырвалась из объятий друзей, глядя на свои часы. — Мне нужно идти на встречу, я приду к вам, когда они закончат давать нам инструкции. Возьмешь мне лакричную палочку, Гарри? — Конечно, — пообещал он. Гермиона поспешила в поезд, к первому купе, за которым она следила с первого курса. Кто-то схватил ее за плечо, и она развернулась, готовая защищаться, но это был всего лишь Невилл с робкой улыбкой на его лице. — Привет, Гермиона. Прости, я не хотел тебя напугать. Я просто не был уверен, куда нам идти. — Его щеки ярко покраснели, и он нервно указал на грудь, где мерцал значок старосты. — О! Ты — второй староста Гриффиндора? Он не встречался с ней взглядом. — Я знаю, для меня это тоже было сюрпризом, не знаю, почему они не выбрали Гарри или Рона, или даже Дина. — Нет, я не это имела в виду! — настаивала Гермиона, нежно протягивая к нему руки. — Я так волновалась, что это будет Рон или Дин, и они не воспримут это всерьез, и тогда мне придется делать двойную работу и постоянно играть плохого копа. Но ты — Невилл, это гениально! Дамблдор не мог бы сделать лучшего выбора. Она хотела бы проклясть каждого, кто когда-либо говорил Невиллу что-то негативное, за то, что он был потрясен ее заверениями, потому что она говорила это не только ради него — это правда. Невилл был просто лучший из них всех. Падма и Энтони, естественно, пришли раньше, ведь они были когтевранцами, но остальные старосты пятого курса еще не прибыли; старосты школы — девочка из Слизерина и мальчик из Когтеврана, уже были там, но выглядели очень напряженными, склонившись над стопкой диаграмм и расписаний. Ханна пришла вслед за ними, заразительно улыбаясь, когда помахала всем, находящимся в помещении. — Привет! Невилл, я так рада, что ты здесь, и Гермиона, мне нравятся твои волосы! Такое кардинальное изменение, но я думаю, что тебе очень идет. Фиолетовый на концах — очень дерзко! — Спасибо, Ханна, рада тебя видеть. Энтузиазм девушки, кажется, успокоил Невилла — сделал его уверенным в своем месте в строю старост; они начали увлеченно обсуждать каникулы, а Гермиона отключилась. Она была погружена в свои мысли, когда Эрни и Пэнси вошли внутрь, даже когда старосты начали раздавать папки и планшеты; было странно, что она едет в Хогвартс без Гарри, Рона и Джинни рядом. Ее внимание вернулось к ее телу, когда дверь снова открылась, и прежде чем она даже логически сообразила, ее тело уже все знало. Покалывание, пробежавшее по ее позвоночнику, то, как ее легкие расширились еще немного, и дыхание стало немного легче… Драко был здесь. Гриффиндорке потребовалась вся ее сила воли, чтобы не смотреть на него, убедиться, что с ним все в порядке; не броситься на него и не держать так крепко, что их кожа слилась бы воедино. Она получила необходимую передышку, когда руководители заставили их всех переместиться в нечто, напоминающее круг, чтобы начать давать им более четкие инструкции и стандарты роли, которую они взяли на себя; Элианна обозначила маршруты патрулирования и правила поиска прикрытия в те ночи, когда кто-то должен был быть на дежурстве, но стоновление в круг означало, что Гермиона столкнулась с Драко и… Его тело, его лицо были совершенно стоические, четко отработанные, но его глаза — они тлели. Гермиона бы волновалась, что это было слишком заметно, но никто другой не мог прочитать его достаточно хорошо, чтобы заметить, и даже если бы они могли, никто здесь не уделял ему достаточно внимания, чтобы поймать его немигающий взгляд, когда он вглядывался в свою вторую половинку, впитывая ее присутствие. Это было ещё одно доказательство того, что по каким-то показателям она была рада, что его больше не окружали Пожиратели смерти и тьма и… — Сделаем небольшой перерыв — разомнем ноги, сходим поздороваться с друзьями, если хотите, перекусить, а потом, когда вернемся, поговорим о протоколе поведения во время квиддича и других особых событий и поводов. Гермиона проскользнула в уборную, чувствуя необходимость плеснуть воды на лицо; она делала глубокие вдохи и избегала своего бледного отражения в зеркале несколько минут спустя, когда в дверь раздался знакомый стук. Открыв дверь, она почувствовала, как зачарованная заклинанием невидимости фигура Драко коснулась ее, когда он вошел внутрь, прежде чем снова закрыть дверь. Его голос наложил на дверь заглушающие чары, прежде чем снова сделать себя видимым. Они оба замерли на мгновение, просто упиваясь видом друг друга, а затем обнялись так крепко, что Гермиона подумала, что останутся синяки; она наслаждалась этой мыслью, доказательством того, что была она здесь, что Драко был теперь рядом с ней. — Слава Мерлину, — выдохнул он ей в шею, отводя ее назад, пока она не оказалась у раковины, где он использовал подросшие за лето мышцы, чтобы поднять ее и усадить на столешницу, устроившись между ее ног. — Я так сильно скучал по тебе, детка. Так чертовски сильно. Гермиона промычала согласие ему в плечо. — Ты отрастил волосы. — Да, я… просто был слишком занят, чтобы успевать их стричь. — Мне нравится, — тихо сказала она, запутывая пальцы в белоснежных прядях. — Ты оставишь их такими? Хотя бы на некоторое время? — Если хочешь, — ухмыльнулся Драко, но его взгляд был мягким, прикосновение, прослеживающее изгиб ее позвоночника, было легкое, как перышко. — Кстати о волосах — твои выглядят чертовски потрясающе. Я боялся, что буду слишком сильно скучать по твоему старому цвету, чтобы мне понравился новый вживую, но ты выглядишь великолепно. Не то чтобы это было неожиданностью, — поддразнил он, накручивая выбившийся локон на большой палец. — Твои кудри такие светлые, что они почти моего оттенка… Надеюсь, волосы наших детей будут такими же. Грейнджер шумно втянула воздух от удивления, ее живот сжался от этой мысли, одновременно с надеждой и ужасом. Дети — их дети, когда-нибудь это случится. Остаток ее жизни… — Эй, дыши, — напомнил ей Драко. — До этого ещё далеко. У нас полно времени. И даже когда это случится — будем только ты и я, как всегда. Мы будем в порядке. Гермиона кивнула, моргая. — Я… верно. Извини, я не знаю, почему это так меня пугает. Парень отмахнулся от ее извинений. — Я давно привык к твоему страху обязательств. К настоящему моменту я уже приучил тебя к упоминаниям о том, что мы в конечном итоге поженимся, так что, я думаю, если я начну делать тебя бесчувственной сейчас, через год или два разговоры о наших детях не заставят тебя захотеть сбежать от меня и никогда не возвращаться. Она засмеялась против своей воли, притягивая его лицо ближе к своему. — Я люблю тебя. Я не могу обещать, что больше никогда не сбегу, но я всегда буду возвращаться. — Я тоже люблю тебя. И это нормально — я бы ждал столько, сколько тебе нужно, только чтобы ты вернулась ко мне. Он притянул ее ближе к себе, и, при том что они находились в тесной, грязной уборной поезда, Драко был здесь, и она могла полноценно дышать. Это был первый раз, когда она чувствовала себя свободной, чистой и счастливой за столько месяцев. Что-то в ощущении его кожи поверх ее заставляло самую бессознательную часть ее разума осознавать, что с ней все было в порядке. Знать, что она была в безопасности. Знать, что Драко поджег бы весь мир, чтобы она оставалась такой. — Ты… — гриффиндорка обеспокоенно закусила губу, подняла руки, чтобы погладить большим пальцем темные мешки под глазами. — Ты хочешь поговорить об этом? О прошедшем лете, Волан-де-Морте, необходимости притворяться Пожирателем Смерти в обозримом будущем, о вынужденности быть свидетелем вопиющей тьмы в своем собственном доме… Драко покачал головой. — Не сейчас — пока нет. Через минуту нам придется вернуться на собрание… и вообще, я не хочу думать об этом сейчас. Просто на некоторое время, я хочу, чтобы все это оказалось далеким. — Ладно. Поздравляю со званием префекта, еще раз, — просияла она. — Ты заслужил это. Я горжусь тобой. — Спасибо. Я все еще не знаю, о чем думал Дамблдор, давая значок тебе — ты нарушила больше правил, чем кто-либо другой, включая Фреда и Джорджа, — на лице парня появилась дразнящая гримаса. — Да, но меня почти никогда не ловили на их нарушении. Если бы он выбрал Парвати вместо меня, ему пришлось бы объяснить, почему. Драко ухмыльнулся, отстраняясь, чтобы посмотреть на нее, с ошеломленным, но ласковым выражением лица. — Я думаю, люди могут не согласиться с префектом, который держал кого-то в заложниках в прошлом семестре. Ее выражение лица не дрогнуло, она лишь приподняла бровь. — А Рита действительно считается кем-то? — Гриффиндорцы, — простонал Малфой, покачав головой. — Кстати, не зли нового профессора Защиты, ладно? — Почему… — У нас нет времени, я объясню, когда мы будем в Комнате позже, но… она будет ужасна, и ты однозначно почувствуешь себя настолько благородной, будто должна бросить ей вызов, но, пожалуйста, не могла бы ты воздержаться от этого? — Хорошо. Пока что. — Спасибо. — Он в последний раз поцеловал ее в губы, прежде чем снова стать невидимым. — Я люблю тебя. Скоро увидимся. Когда он вышел за дверь, счастье Гермионы, казалось, вытекло из помещения вслед за ним. Ей оставалось только гадать, как долго она сможет оставаться на этом канате, как долго она сможет скрывать тьму внутри себя. Теперь в ней появились трещины, выпускающие осколки наружу, и это был лишь вопрос времени, прежде чем стены полностью рухнут. Это Хогвартс, — напомнила она себе, делая глубокие, медленные вдохи. — Турнира Трех Волшебников не будет, Ремус будет там, Драко и Гарри в порядке. Мы справимся. Что могло пойти не так?