Часть 34. Дорогая, все в огне

Первое воспоминание, взятое у умирающего, едва освободившегося из тюрьмы, — о его юности, об отце. Его сестре — и обожаемом ею магле, придурке по имени Том Реддл с таким богатством, которое делало его право на всё очевидным. Гарри понимал, что кусочки головоломки начинают складываться в единое целое, встречая мрачный взгляд Гермионы рядом с собой. Это… использовать любовное зелье на ком-то, принуждать его быть с тобой — совершенно непростительно. Это своего рода насилие, злоупотребление властью, неприемлемое и неправильное во многих, очень многих отношениях. Но это было до того — она ещё не та. Она была просто одинокая девушка в доме, где с ней обращались довольно жестоко, девушка, которая не знала ничего, кроме тьмы и боли, и которая ждала, когда же всё это закончится. Они тоже через это прошли. Они не могли не сочувствовать ей, как и Тому. Морфин, безумный и жестокий брат, говорил только на парслетанге, и Гарри шёпотом переводил слова, прямо в ухо Гермионе. Видеть всё это было просто душераздирающе; все в этом доме стали монстрами, творили ужасные вещи, но даже до того, как они стали плохими… У неё не было ни единого шанса. И это… ужас, подумалось Гарри, насколько он понимал, так Волдеморт стал тем, кем он стал. Зная себя, пытаясь представить, кем бы он был без Гермионы и Рона, без своих отцов, без Тонкс, Энди и Софии, он даже представить себе этого не мог. Ему хотелось бы думать, что он бы всё равно остался на том же пути, но правда была в том… что легко стать таким, таким озлобленным, когда жизнь постоянно тебя обманывает. А потом Марволо начал тыкать кольцом в лицо Огдену, говоря о какой-то семье Певереллов, и это было то самое кольцо, что лежало на столе Дамблдора, то самое, которое, как они решили, должно быть крестражем, то самое, которое отравило руку Дамблдору… А потом он потянулся к горлу дочери, и если бы они не были уверены заранее, то сделали бы это сейчас, потому что он потянул к себе тот самый медальон с площади Гриммо, тот самый, за который Регулус Блэк отдал жизнь, тот самый, который, как они точно знали, был крестражем… А Гермиона схватила его за руку, и они оба потрясённо вздохнули, стараясь не реагировать, чтобы ничего не выдать, и это… Все части пазла наконец-то сложились воедино, всё, чему они научились за эти годы, начало складываться в единое целое, и круг замкнулся. Это было просто безумие, что они зашли так далеко, что годы хаоса и кровопролития привели их к этой точке; что эти моменты и вещи, меняющие жизнь, имели под собой такие обыденные корни, которые проявлялись теперь во всех аспектах их жизни. Они находились внутри маленького, полуразрушенного дома Гонтов, и Марволо напал на Огдена, а Гарри оказался загнан в угол. В ловушку. Стены смыкались, его дыхание стало поверхностным, и он упал на землю, сворачиваясь в позе эмбриона, зажмуривая глаза и представляя, что он где-то в другом месте. Миа, конечно же, тут же оказалась рядом с ним, гладила его по спине и говорила ему дышать, шепча: — Это не по-настоящему, Гарри, ты в порядке, мы на самом деле не здесь. — Она повернулась к удивлённому Дамблдору и рявкнула: — Верните нас! Сейчас же! Дамблдор, надо отдать ему должное, был настолько растерян и шокирован, что не спорил и не ругал её за такое поведение или приказы. Он взмахнул палочкой, и они вмиг оказались вырваны из воспоминания. Гарри задыхался, учащённо дыша, когда они приземлились на твёрдый кафель кабинета Дамблдора; когда он увидел открытое пространство и услышал голос сестры, что он вернулся, что с ним всё в порядке, его сердцебиение начало замедляться. — Гарри, что… — Дамблдор попытался подойти, но Гермиона встала перед ним, защищаясь. — Дайте ему немного пространства. Просто оставьте его в покое — у вас это хорошо получается. Директор прищурился, глядя на неё. — Если что-то не так, мне нужно знать. И это… если бы Гарри был достаточно ментально развит, он попытался бы разрядить обстановку, потому что Гермиона всегда становилась наиболее опасной, когда защищала его от кого бы то ни было; против человека, которого она уже ненавидела со всей страстью… — Ничего не случилось. Ему просто нужно мгновение покоя. — Её глаза горели гневом человека, который видел, как её брату приходится выпутываться из ада после всей жизни, полной насилия — насилия, которое этот человек мог бы предотвратить. — У него клаустрофобия. Профессиональный сдвиг — одиннадцать лет прожить в чулане. И ещё замки на дверях и решётки на окнах в детстве. Ничего, что могло бы вас встревожить. Он любил её за это ещё больше, потому что ему никогда не приходилось говорить ей об этом — никогда не приходилось объяснять, как теснота и ограничения душат его, как будто каждая клеточка его тела сжимается, как будто он бы живьём сдёрнул с себя кожу, если бы это положило конец этому чувству. Она просто… заметила и соединила всё воедино. Потому что она любит его так же сильно, как и он её; они понимают друг друга, глубину травм и тьмы друг друга, как никто другой. И как бы он ни ненавидел Дамблдора по многим причинам, именно в такие моменты его обида становилась наиболее острой, когда мир казался неподъемно тяжёлым, а мозг шептал, что всё было бы проще, если бы он просто не был жив. Потому что большая часть его травм, годы ужаса, одиночества, пренебрежения и издевательств со стороны Дурслей — всё это было совершенно лишним. Всё это могло бы и не случиться — отцы были рядом, они хотели его видеть, и родители завещали его им; даже если Дамблдор считал Сириуса виновным (что было ещё одной проблемой), а Ремус не мог его финансово содержать, Энди сама обратилась к нему и была готова растить его рядом с Тонкс, а Дамблдор просто… решил, что знает лучше. Решил, что его идея лучшая, и не оглядывался назад, даже когда разошлись письма по поступающим, и он узнал, что Гарри держат под лестницей, даже когда он пришёл на первый курс худым, истощенным, израненным, робким и нервным. У Дамблдора была вся сила, чтобы помочь ему, все возможности мира, чтобы вытащить его из этого ада, но он просто не стал этого делать. Что за человек на такое способен? В конце концов, когда он снова начал нормально дышать, а Гермиона расслабила руку с поднятой палочкой, директор достал ещё один закупоренный флакон с воспоминаниями. Он смотрел на них, даже не отрываясь; пугливость Гарри, защитная поза Гермионы, как легко они обходили друг друга. Как инстинктивно они объединились и встретили бы любого другого человека в мире как врага. Гермиона видела, что это заставило его переосмыслить их обоих; он знал, что в будущем он будет смотреть на них по-другому. Знал, понял, что она представляла для него угрозу, и что Гарри был её семьей. Он влил новое воспоминание в Омут и встретился с ними взглядом с серьёзным выражением. — Это воспоминание не моё. Оно неполное. И оно, пожалуй, самое важное из всех, что мы изучали в этом году; это воспоминание, я считаю, ключ к победе над Волдемортом. Они погрузились в чащу, и оказались в классе Слизнорта — значит, скорее всего, это было его воспоминание. Том Реддл был там, немного старше, чем был, когда открыл Комнату — шестой или седьмой курс, может быть? Он подошел к профессору, и всё шло хорошо, пока он не заговорил… Крестражи. Гарри не смог скрыть потрясение на своём лице, Гермиона понимала это, не глядя, и сама тоже была потрясена до глубины души. Он ещё учился в школе, когда начал их создавать — даже не достиг совершеннолетия, а уже начал ломать свою душу, стремясь к самой тёмной магии. Более того, у Дамблдора было это воспоминание — значит, он знал. Воспоминание исказилось, стало туманным и громким, и — явно в чём-то ошибочным — а затем их выбросило обратно в кабинет, где они пытались совместить переворачивающие парадигму осознания со своими прежними предположениями. — Воспоминание было подправлено, — объяснил Дамблдор, усаживаясь за стол, пока они занимали места напротив него. — Но информация в оригинале критически важна для победы в этой войне — нам крайне важно увидеть, что тогда произошло на самом деле. Они знали — боже, они как никто понимали, как сильно им было это нужно. — Профессор Слизнорт… не помнит? — спросил Гарри, воспользовавшись презумпцией невиновности. Директор скривился. — Нет, он прекрасно помнит; но, боюсь, Горацию стыдно за содержание воспоминания — в тот момент он помогал старосте, но теперь всё, что он мог сказать, на самом деле помогало человеку, который станет величайшим тёмным волшебником в истории, стать сильнее. Вы этого не знаете, но крестражи — это… одни из самых тёмных, самых страшных видов магии на всей планете. Гермиона толкнула Гарри локтем, прежде чем он успел сказать какую-нибудь глупость, и прочистила горло. — На самом деле, сэр, мы кое-что знаем о крестражах — совсем немного, конечно, поскольку они, очевидно, … ужасны. Но семья Блэк передаёт определённые знания, и с приближением войны Андромеда решила, что нам лучше быть готовыми ко всему, что их родственники по ту сторону могут попытаться использовать против нас; она просто дала нам базовые знания о том, что это такое, и какие вещества, как известно, способны их уничтожить. Гарри даже не дёрнулся от того, как легко она сплела правдоподобную ложь. Им обоим всегда приходилось быть невероятными лжецами; причины были ужасны, конечно, но в такие моменты он был невероятно благодарен за это мастерство. Хм. Дамблдор явно не был согласен с тем, что Энди рассказала им о подобной магии — ему, конечно же, не нравилось, когда кто-то, кроме него самого, делился знаниями, потому что ему нравилось быть тем, у кого все карты в руках, нравилось, чтобы все зависели от него, хотели они того или нет, потому что у него была монополия на информацию. Как будто это было сейчас главное — шла война. Он сжал руки, встречаясь серьезными взглядами с обоими. — Как бы то ни было, нам нужно это воспоминание. Я перепробовал всё, кроме конфундуса, чтобы вытянуть его из Горация, но безуспешно; мне нужно, чтобы вы вдвоем убедили его отдать его вам любыми возможными способами. У нас больше не будет занятий, пока вы этого не сделаете — не зная, что произошло в тот день, мы не сможем добиться дальнейшего прогресса. Гарри толкнул Гермиону ногой, когда её губа дёрнулась, и он понял, что она думает, что им «случайно» не следует затрагивать это воспоминание, чтобы им больше никогда не пришлось встречаться с Дамблдором. И он знал, что эта мысль лишь наполовину была шуткой. Но она лишь кивнула, не выказывая ни одного из чувств, которые Гарри уже вычислил; произнесла: — Да, сэр. Мы будем держать вас в курсе наших успехов. В этот момент тот факт, что ему нужны были воспоминания, — он не знал больше, чем они уже собрали; он даже всё ещё не знал о том, что им удалось узнать с помощью Сириуса, Тонкс и Ремуса. Тот факт, что они превзошли его знания, понимая, что им не нужно было полагаться на него для получения дальнейшей информации… Это был решающий момент.

***

Впервые за неделю им удалось увидеть Драко — по-настоящему увидеть его, а не во время их притворной вражды на уроке. Он бормотал что-то себе под нос, словно безумный учёный, когда Гарри, Гермиона и Рон ворвались в комнату для чтения; Пэнси и Джинни читали любовные романы про маглов-оборотней, а Блейз и Тео занимались по программе подготовки к экзамену «Прорицание». В комнате царила атмосфера скрытых вещей, а не обычная обстановка общей комнаты; Драко едва заметил их, погруженный в бормотание расчётов и планов себе под нос. Гермиона села рядом с ним на пол, откинула ему волосы с нежной улыбкой. — Привет, Ромео. Моргнув, он испустил довольный вздох при виде её — тот самый, от которого её сердце замирало от любви к нему, и отодвинул пергамент в сторону. — Привет, милая. — Какой прогресс? — Мягко спросила она, стараясь не слишком явно разглядывать его по ходу разговора — мешки под глазами, одежда, которая висела на нем из-за того, что его тошнило от стресса, и он не мог есть. Драко пожал плечами, но, кажется, уже не был так удручён, как в последнее время, так что… это уже что-то. — Ладно. Кажется, я продвигаюсь в починке Исчезательного шкафа, и начинаю работать над планами этажей, чтобы им предоставить, и над способами предупредить Орден и знать, куда идти, чтобы предотвратить вторжение, не будучи раскрытым. И поскольку мы планируем, что это произойдёт не раньше конца года, мне нужно совершить хотя бы ещё одно мнимое покушение на жизнь Дамблдора. Он потянулся за бутылкой медовухи, чтобы показать им всё. — Я собираюсь отравить это — не сразу, потому что большинство из них меняют цвет, и это будет видно снаружи, так что действие будет через несколько минут; в любом случае, я анонимно уговорю кого-нибудь подарить ему это. Тётя Энди заверила меня, что он проверяет на наличие яда всё, что ему дают выпить, от всех, кроме домовых эльфов Хогвартса, даже от МакГонагалл, так что он узнает об этом ещё до того, как откроет — на этот раз никакого сопутствующего ущерба. Он говорил это небрежно, но Гермиона видела, как дрожат его руки — как он чувствует себя виноватым из-за того, что пострадала Кэти, как он боится, что кто-то ещё снова попадёт под перекрёстный огонь. — Звучит как неплохой план, — тихо заверила его Гермиона, обнимая его за талию; Гарри и Рон согласно кивнули. — Что ещё интересного произошло с тех пор, как мы виделись в последний раз? Больше всего нас впечатлило, как Джинни наложила Летучемышиный сглаз на Кормака Маклаггена. Это было феноменально, не поймите меня неправильно, но нам всем не помешало бы больше развлечений. Драко начал качать головой, с насмешливой улыбкой представляя, как Джинни выпотрошила эгоистичного гриффиндорца, но затем вскочил на ноги, широко раскрыв глаза. — Я забыл, не могу поверить, что это не было первым, о чём я сказал — вы не поверите. Рон сделал вид, будто немного беспокоится за рассудок их друга, когда тот помчался через загромождённую комнату, завернул за кучу сломанных стульев, прежде чем вернуться с чем-то лёгким и серебряным в руке; свет бликовал на камнях, инкрустированных в диадему. — Я проходил мимо этого месяцами, каждый день, и ни разу не придал этому значения. Даже когда я удосужился взглянуть, я сначала подумал, что это, должно быть, подделка; это казалось невозможным, понимаете? Но… ребята, я думаю, она настоящая. Он протянул вперед лёгкую тиару, и им потребовалась секунда, чтобы все понять; Рон первым собрал все воедино в голове, прожив всю жизнь в магическом мире. — Но она же годами считалась утерянной, веками, если не тысячелетиями! — Знаю! — Глаза Драко были широко раскрыты. — Вот почему я подумал, что она не настоящая, но все же думаю, что настоящая. — Что ты, чёрт возьми… — Гермиона потянулась к ней, прищурившись, когда поднесла к лицу. Она была очень красивой, явно качественно сделанной, древней и хрупкой, но она не осознавала ее значения, пока не перевернула и не увидела гравировку «Ума палата дороже злата». — Боже мой, это невозможно. Драко, где ты ее нашёл? Её родственная душа тоже всем своим видом выражала недоверие. — Просто… весь год я ее видел здесь, и вчера опять пытался отвлечься, а она была… прямо здесь, посреди всего этого хаоса и разбросанного хлама. Кто знает, сколько времени она здесь пролежала. Гермиона повернулась к Гарри, зная, что он сам никогда не разберётся, что это такое. — Это диадема Когтеврана, Гарри — никто не видел её с её смерти, все считали, что она была уничтожена тысячи лет назад. Она должна делать носителя умнее, помогать лучше находить решения своих проблем; почти как Феликс Фелицис. Гарри выжидающе кивнул. — Ладно, ладно, так кто же первый примерит? Диадема вернулась в руки Драко, и тот, тяжело сглотнув, поднял её над головой и надел. — Полагаю, ничего не произойдёт. На мгновение все замолкли. Глаза Драко расширились, он задумчиво смотрел вдаль, а шестерёнки его разума заметно закрутились. — О, понятно. Это… не такой кайф, как от Феликса. Скорее, как после утреннего кофе, когда долго думал, ничего не вышло, а потом вдруг туман рассеялся. Я просто… я знаю, что мне нужно сделать, чтобы закончить чинить Исчезательный шкаф. И кому отдать бутылку для Дамблдора. Просто… всё встаёт на свои места. — Он замолк, нахмурился и склонил голову набок. — Я… что-то не так. Неправильно. Малфой поспешно стянул диадему с головы. — Странно. — Он передал её Гарри, который был заинтересован, но явно недостаточно взволнован, чтобы понять важность момента. Гарри надел её, задумчиво кивнув. — Это действительно круто. Но ничего необычного, я чувствую себя как обычно. Разве что, знаете, умным — думаю, Миа постоянно так себя чувствует. — Они обсуждали происходящее несколько минут, Гарри все ещё сидел в диадеме, не испытывая того беспокойства, о котором говорил Драко. В конце концов, Гермиона потянулась забрать её, полная волнения и нервозности. — Не могу поверить, что это происходит на самом деле. Столько веков, и каким-то образом она в наших руках. — Подняв артефакт, чтобы надеть его на голову, она вздохнула в предвкушении, глаза широко распахнулись, когда она почувствовала, как предмет начинает усиливать скорость её мыслей. — Ого, это невероятно! Я понимаю, как сбить шпиона со следа, и… — Нахмурившись, она протерла глаза. — Ты прав, Драко, что-то не так. Нам нужно отнести это Ремусу… то есть, нет, нам не нужно… но нам следует… не следует… — шепотом, с отвисшей от ужаса и замешательства челюстью, она стащила диадему с головы, практически швыряя её на землю, чтобы держать подальше от себя. — Миона, что случилось? — Спросил Рон, настороженно глядя на диадему. — У меня… всё было хорошо, пока я не подумала, что нужно отнести это Ремусу, а потом… оно словно вмешалось в мои мысли, убедив меня не показывать ему. Я никогда ничего подобного не чувствовала, оно шептало где-то в глубине моего сознания… — Значит, нам нужно идти прямо к Ремусу, — Драко напряг мышцы. — Любой объект, который пытается сбить нас с толку, кажется мне опасным. Гарри бросил ему мантию-невидимку, чтобы он мог незаметно пойти с ними, и они, не сговариваясь, поспешили к двери, стараясь не устроить сцену. В коридорах было довольно пусто, и они были всего в нескольких коридорах от покоев Ремуса, когда их остановил призрак, почти прорвавшийся сквозь них. — Где это? — Прошипела она, и лицо у неё пылало нервозностью. — Я чувствую это впервые за десятилетия. Что вы с ней сделали? — Это Серая Дама, — пробормотала Гермиона. — Я никогда не слышала, чтобы она говорила со студентами — ничего подобного на памяти живущих. — Она повысила голос. — Простите, миледи, о чем вы говорите? Глаза Серой Дамы вспыхнули, когда она встретилась взглядом с Гермионой. — Диадема моей матери. Я чувствую её здесь, но она каким-то образом спрятана. Я уже совершила ошибку, позволив студенту завладеть ею — и не позволю этому повториться. — Вашей матери… — у Рона отвисла челюсть. — Вы дочь Когтевран — как вас зовут? — Елена, — прошептал Драко, стаскивая с себя мантию, и диадема стала видна вместе с ним. — Вы всё это время были в Хогвартсе? Не обращая на него внимания, призрак не отрывала взгляда от диадемы, стиснув зубы. — Осквернённая. Позорная. Оскорбление памяти моей матери — её нужно уничтожить. — Она подняла взгляд, мимолётно замечая мантию. — Хитро. Она должна скрыть носителя от Смерти, а значит, и от тех из нас, кто уже ощутил её объятие. — Она должна… — Гермиона покачала головой, недоумённо хмуря брови. — Мне очень жаль, Елена, но мы понятия не имеем, о чём вы говорите. Мы ничего не делали с диадемой, хотя и заметили, что с ней что-то не так. — Осквернённая, — повторила Елена почти шипящим голосом. — Он опустошил ее. Наследие моей матери, запятнанное самой тёмной магией в этом мире. — Кто он, Елена? — Спросил Гарри вслух. Но именно Рон начал складывать пазл в голове: веснушки резко выделились на фоне бледного, как мел, лица. — О, Мерлин. Я понял, что это звучит знакомо, когда ты упомянула голос в твоей голове, который терзает твой разум, пытаясь убедить тебя не идти к Ремусу… прямо как Джин. Чёрт. Елена, тот, о ком ты упомянула, кто всё испортил, ученик, которому ты доверяла раньше — это был Том Реддл? По коже Гермионы пробежали мурашки, когда она последовала за его мыслями — слышала, как Гарри и Драко рядом с ней вздохнули, пытаясь понять, что подразумевал Рон. — Не произноси его имя! — Потребовала Серая Дама, сжимая тонкие ладони. — Я больше никогда не хочу слышать его имени, того, кто предал меня. Он притворился, что ему не всё равно, что вернёт диадему — чтобы она оказалась на своём законном месте. Что я смогу попытаться исправить зло, которое причинила матери в последние мгновения моей жизни — что она сможет понять, что я не хотела этого, где бы она ни была в следующей жизни. Тогда я не знала, кем он станет. Тогда он был всего лишь студентом, готовящимся к выпуску. Я поверила ему. — Её прозрачные волосы развевались позади неё, вибрируя от гнева. — Вместо этого он осквернил её. Спрятал подальше от меня. — И всё это было до войны, — прошептала Гермиона, понимая. — Не могу представить себе боль, которую вы испытывали все эти годы. Губы Елены скривились, но она моргнула, сдерживая невидимые слёзы. — Всё это неважно — диадему нужно уничтожить. — Мы так и сделаем, — поклялся Драко, глядя прямо на нее. — Миледи, мы прямо сейчас доставим ее профессору Защиты, и у нас есть необходимое оружие, чтобы уничтожить это. Елена пристально смотрела на него, затем перевела взгляд на остальных троих. Она склонила голову набок, когда её взгляд остановился на Гарри. — Ты похож на него, знаешь ли. Так сильно похож на того мальчика. Больше, чем ты можешь себе представить — больше, чем ты когда-либо мог себе представить. Гарри поморщился. — Я… да, у нас много общего. Но… я хочу сделать всё возможное, чтобы стать полной противоположностью тому, кем он стал; тем, кем он решил стать. И мне хочется верить, что близкие мне люди будут держать меня в узде, если я когда-нибудь покажусь себе более тёмной версией себя. — Он нервно смотрел на Гермиону и Рона, и его сердце колотилось, когда Гермиона потянулась, чтобы сжать его руку. — Отчасти это не зависит от тебя, — произнесла Елена с задумчивым лицом, словно слова имели двойной смысл. — Но, тем не менее, я надеюсь, у тебя всё получится. Надеюсь, добро в тебе победит. На его лице появилось знакомое хмурое выражение, которое, как все знали, означало, что он боится себя. — Я тоже, — прошептал Гарри.

***

Конечно, они весь год были на нервах, но Гермиона и не подозревала, насколько всё плохо, пока однажды субботним утром не оказалась в спальне мальчиков и не увидела стопку розовых и красных записок и свёртков у изножья кровати Гарри. Невилл поднял руку, разочарованно глядя на неё. — День святого Валентина, Гермиона. Сегодня День Святого Валентина. — Он покачал головой, завязывая галстук, и выглядел совершенно раздражённым на всех троих. — Честно говоря, можно было подумать, что кто-то из вас должен был это помнить. Не могу поверить, что вы мои друзья. — Ой, мы немного нервничали, Нев, — сказал Рон, защищаясь, одновременно копаясь в куче подарков Гарри. — Почему в этом году в фан-клубе Поттера так много ведьм? Невилл покачал головой и вышел, помахав рукой, с тщательно упакованной коробочкой для Пэнси в руках. — Ну, это из-за статей, вышедших после того, как стало известно о возвращении Волдеморта, — все считают его очень смелым и мечтательным, раз он заступился за Амбридж и весь остальной мир, в то время как все называли его сумасшедшим. — Гермиона изобразила театральный, увлечённый вздох, прежде чем продолжить. — Их интерес возрос, а потом, когда появилась новость, что он… стал одиноким, и из-за потери… — она поморщилась, осторожно обводя тему Луны. — Скажем так, он стал кем-то вроде героя трагического романа. — Потому что именно это мне сейчас и нужно, — сухо произнес Гарри. — Рон, оставь шоколад для Софы и моего папы, а остальное всё твоё. — Не могу ждать! — Воскликнул Рон, вскакивая на ноги. — Я должен сказать ей, что люблю её! — Кого, Сьюзен? — Спросил озадаченный Гарри. — Ромильду Вэйн, конечно! — Рон яростно жестикулировал, словно это была самая очевидная вещь на свете. — Где она? Гарри потер виски. — Чувак, мы даже не знаем ее. Гермиона была в замешательстве. — Это та пятикурсница, о которой я тебе рассказывала две недели назад, та, которая говорила, что подсунет тебе любовное зелье? — Э-э… ​​точно, — Гарри сделал виноватое лицо. — Мне правда стоит тебя слушать. Так что, если она подсыпала его в конфеты на День святого Валентина — как мы его приедем в чувства? Гермиона застонала, хватая подушку Невилла и бросая её в брата. — ЖАБА по зельям на носу, а ты даже не знаешь, как противостоять любовному зелью? — Потому что у меня есть ты, а ты самый умный человек на свете! — Тролль! — Почти рычала она, дергая себя за волосы. — Ты заслуживаешь только троллей. Ты умрёшь, если не выучишь несколько зелий, я клянусь. — Как думаешь, Ромильде понравится тролль? — Спросил Рон вслух, глядя вдаль. — Я мог бы поймать одного и подарить ей. Гермиона вздохнула, собирая волосы в хвост. — Тогда давай отнесём это Слизнорту, ладно? У меня тут нет всех ингредиентов для противоядия. Вообще-то, — выдохнула она, широко раскрыв глаза. — Да, всё. Я возьму свой Феликс, и мы сделаем по глотку, а пока мы там, можем спросить его о воспоминании Реддла. Дай мне минутку. — Я люблю тебя! — Крикнул ей Гарри, когда она выбежала из их спальни, чтобы забрать золотой флакон. Полчаса спустя Рон выглядел растерянным и возвращался к своему обычному виду, вызывая неконтролируемый смех двух своих лучших друзей и веселые смешки профессора зельеварения. Они изо всех сил старались умаслить Слизнорта, щедро расхваливая его способности, прежде чем попросить его вылечить Рона, а затем ссылаясь на шок от того, что у такого невероятного волшебника, как он, не было планов на Валентинов день. — Вы оба слишком милы со стариком, — произнес он, хотя было очевидно, что он купается в комплиментах. — Может, выпьем по бокалу, чтобы отпраздновать возвращение мистера Уизли к здравому мышлению, а? Рон скривился. — Не знаю… Он вскрикнул, когда Гермиона пихнула его локтем, чтобы он замолчал, — и Гарри с другой стороны сделал то же самое. Значит, Феликс — это их единственный шанс на успех. — Было бы здорово, профессор, — лучезарно улыбнулась Гермиона. — Огромное спасибо! Я знаю, что у вас сейчас полно более важных людей, с которыми вы могли бы провести время, поэтому мы так благодарны, что вы согласились провести часть праздника с нами. Я очень вами восхищаюсь, и, как человек, который хочет стать целителем, я могу надеяться лишь на то, что когда-нибудь стану хотя бы наполовину такой же искусной, как вы. Она явно преувеличивала, заслужив недоверчиво поднятые брови Рона, но Слизнорт ухмыльнулся, выглядя чрезвычайно довольным собой. — О, это совсем не проблема, дорогая. Молодость — это будущее, как говорится, так что любое время с вами троими — это время, проведенное с пользой. Он полез в ящик стола и достал причудливо выглядящую бутылку. — Ну вот и всё. Вообще-то, я хотел подарить это, но я куплю ему что-нибудь другое, эта бутылка слишком хороша, чтобы я не мог ею поделиться. Гермиона улыбнулась, и взгляд Гарри тоже был прикован к профессору, раздумывая, как уговорить его позже поделиться воспоминанием. Значит, только Рон обратил на это внимание, только Рон заметил — бутылка знакомая. «Убедить кого-нибудь подарить её ему», — сказал Драко. Яд. Бутылка отравлена. Теперь профессор разливает её по бокалам для всех четверых; Гарри и Гермиона наверняка вовремя посмотрят и заметят, но Слизнорт — нет. Это совсем не то, чего хотел Драко — он всеми силами старался избежать этого. Если Слизнорт пострадает, он себе этого никогда не простит. Поэтому, несмотря на то, что профессор сказал, что им следует выпить, Рон сделал единственное, что пришло ему в голову в пылу момента: схватил кубок и вылил его содержимое себе в горло, «случайно» опрокидывая при этом остальные три кубка. — Что за чёрт… о боже, — прошептала Гермиона, и ужас залил её лицо, когда она перевела взгляд с руки Рона на бутылку и впервые увидела её. — Рон… Он не успел ответить, как завалился на спину, начал биться в конвульсиях, изо рта пошла пена; это было невыносимо, но… Гермиона вытаскивала его из гораздо худших передряг. Он верил, что она даст ему противоядие до того, как яд убьёт его. Слизнорт запаниковал, и Гарри только сейчас догадался, пытаясь перевернуть Рона на бок, что, как он слышал, нужно делать с людьми, которые задыхаются. Боль усиливалась, и Рон знал, что это не самый быстродействующий яд, но чувствовал, что время на исходе, и очень не хотел, чтобы его смерть тяготила совесть Драко, и очень не хотел умирать… А потом ему в горло что-то грубо влили, и голос Гермионы кричал ему в лицо, приказывая оставаться с ней… Судороги прекратились, и Гермиона впервые почувствовала, что может дышать с тех пор, как Рон начал задыхаться, а его сердцебиение начало возвращаться к норме. — С тобой всё в порядке, — пообещала она, откидывая назад прядь его волос. Она встретилась взглядом с Гарри. — В любом случае, нам нужно отвести его к мадам Помфри, чтобы осмотреть и убедиться, что всё в порядке. — Я… — Слизнорт был весь в поту, глаза всё ещё были широко раскрыты, и он побледнел. — Мне очень жаль, я понятия не имел, что она отравлена. Я бы никогда… — Мы знаем, что вы бы не стали этого делать, профессор, — сказал Гарри серьёзным тоном. — Это был Волан-де-Морт — он не в первый раз пытается напасть на кого-то в замке. Гермиона кивнула. — И это не последний раз; ничто из того, чем кто-либо пытался остановить его, не сработало. Пока мы по-настоящему не узнаем, с чем столкнулись, мы никогда не сможем его победить. Мы будем наблюдать подобные нападения до конца наших дней. Слизнорт был в отчаянии, и Гарри подошел к нему чуть ближе, выдавливая из себя печаль, словно он готовился к убийству. — Профессор, мы бы сделали всё возможное, чтобы положить конец этой войне. Рон чуть не погиб — можете себе представить, если бы он умер в вашем классе? — Он вздрогнул от этой мысли, как и профессор. Нахмурившись, Гермиона встретилась взглядом с профессором. — Если бы вы знали что-то, что могло бы помочь нам остановить его — сделать так, чтобы подобное больше никогда не повторилось — вы бы это сделали, правда, профессор? Мы знаем, что вы заботитесь о своих учениках больше всего на свете. Вы хотите, чтобы его победили больше всех на свете. — Ну да, конечно, — кивнул Слизнорт, обмахиваясь веером. — Но, боюсь, я не думаю, что смогу чем-то помочь. — Мы действительно думаем, что вы могли бы. — Она закусила губу, колеблясь, словно боялась поднять этот вопрос, прежде чем сказать: — Профессор, он создал крестражи. — Грейнджер замолчала, позволяя откровению поразить его — по-настоящему осмыслить ужасающие последствия. — Если мы не сможем найти и уничтожить их все, он никогда не умрёт. Война, угрозы, хаос — это никогда не кончится. — Мы знаем, что он однажды спрашивал вас о них, — тихо продолжил Гарри, стараясь выглядеть как можно менее обвиняющим. — Конечно, спрашивал — вы обо всём знаете, лучше спросить и не у кого; и у вас не было причин не рассказать ему, вы так заботитесь о своих учениках и готовите их к успеху в этом мире. Я знаю, что, наверное, очень тяжело думать об этом дне, но… профессор, именно то, что вы подарите нам это воспоминание, может помочь нам выиграть эту войну. Мы не сможем остановить его без вас. Они очень осторожно преподносили информацию, балансируя между военным хаосом, угрожающим его мирной жизни, и возможностью стать причиной их победы в войне. Но он думал об этом. Гермиона бросилась в атаку. — Пожалуйста, профессор, — умоляла она. — Если мы не сможем положить конец войне, я умру. Как и все, кто меня любит. Вы так много раз хвалили мою работу, говорили мне, какое светлое будущее меня ждёт — пожалуйста, не позволяйте Реддлу отнять это у меня. Она жестом показала Гарри, чтобы тот посмотрел на Слизнорта, и, когда мужчина встретился с ним взглядом — взглядом Лили Эванс, — она ударила сильнее. — Я знаю, что мать Гарри тоже была одной из ваших любимых учениц. Её жизнь рухнула из-за Реддла. Не позволяйте её жертве оказаться напрасной. Вы… И она тяжело сглотнула, потому что её годами сравнивали с Лили Эванс по учёбе — она всегда была так благодарна и взволнована таким комплиментом. Но в этот момент сходство между ними казалось более ощутимым, словно она видела своё будущее таким же; она была всего лишь очередная маглорождённая ведьма, ведущая войну за само своё существование, зная, что могла бы добиться многого, но, вероятно, погибнет в бою раньше. Стало больно от этого осознания. — Не позволяйте, чтобы то же, что случилось с моей матерью, случилось с моим лучшим другом, — прошептал Гарри, зная, что его подруга не могла говорить. — Никто другой не должен пройти через это. Пожалуйста, профессор, пожалуйста, отдайте нам воспоминание. Только так мы сможем выиграть эту войну. Только так мы выживем. Слизнорт дрожал, глаза его слезились, когда он потянулся за палочкой. Он молчал, наколдовывая флакон, и перетаскивая серебристые пряди с виска внутрь емкости. — Не думайте обо мне плохо, когда увидите это, — прошептал он, не встречаясь с ними взглядом. — Я всегда хотел только успеха для своих учеников. — Знаем, профессор, — от души сказал Гарри, беря флакон. Они дрожали, левитируя Рона в больничное крыло, спрятав флакон в складках мантии. Отчаянно надеясь, что ответы внутри.