Часть 37. Падаем вместе

Прошло несколько часов, прежде чем всё успокоилось настолько, что она смогла проскользнуть в Выручай-комнату. Ощущение смерти Дамблдора охватило её в хаосе, и она гадала, что это значило для Хогвартса — для всего волшебного мира. Драко стоял у камина в огромной толстовке с капюшоном, сжимая в кулаке скомканный лист пергамента. Бумага не выглядела старой, но… сгибы были уже изрядно потрёпаны. Как будто он часами разворачивал и складывал её, отчаянно впитывая содержимое письма снова и снова. Она чуть не упала, спеша к нему, крепко обнимая его за талию. — Слава богу, ты в порядке. Он ещё крепче сжимал её кожу, убеждаясь, что она здесь. Что она жива. — Все в порядке? — Хрипло спросил он, зарывшись лицом в её волосы. Гермиона кивнула, позволяя ему гладить себя по спине, словно утешая, хотя утешение нужно было именно ему. — Мы все ещё дышим. Биллу и Лаванде предстоит некоторое восстановление — магические раны и всё такое — но мадам Помфри прекрасно смогла всех остальных подлатать. Она колебалась, прежде чем спросить, но… лучше было сразу покончить с этим. — Он что-нибудь говорил о том, достаточно ли этого или нет? Взмахнув письмом в руке, Драко кивнул. — От моей матери. Он недоволен, что не я убил Дамблдора, но… раз уж мне удалось заманить Пожирателей смерти в замок, а Дамблдор мёртв… он решил проявить великодушие. Готов простить мою неудачу, ведь я доказал свою преданность и усердие, если не силу духа. — Он тяжело сглотнул. — Это похоже на худшее в мире везение. Наихудшее облегчение из всех, что испытывал. Грейнджер нежно провела ногтями по его голове. — Ты ни в чём не виноват, Драко. Обещаю. Ты всегда так верил в меня больше всего на свете, так что поверь мне. Волан-де-Морт всё равно нашёл бы выход, даже если бы тебя не было рядом — по крайней мере, так ты делаешь больше добра, чем можно было бы сделать без твоей проницательности. Он остался неподвижен, и она наконец высвободила его из толстовки и оставила спортивные штаны вместо пижамы, попутно уговаривая выпить чаю, в который она подсыпала снотворное. Зная, что иначе он никогда не сможет заснуть — никогда не сможет забыть образ Дамблдора. Ей пришлось сделать то же самое с Гарри всего час назад. Как только его веки сомкнулись, она устало вздохнула, поглаживая его по скуле, пока он крепко обнимал её даже во сне. — Мы как-нибудь с этим справимся. — Вспоминая слова Лили Сириусу, она повторяла их вслух, шепча себе под нос: — Мы ещё не зашли так далеко, чтобы зайти так далеко.

***

Последние несколько недель семестра были настоящим хаосом. Они думали, что уже видели все стороны Хогвартса за прошедшие годы: после открытия Комнаты, после Турнира и смерти на территории школы, после Амбридж. Но это… это не было похоже ни на что другое в истории школы. Экзамены были отменены, что, очевидно, к лучшему, ведь никто не смел притворяться, будто его волновала такая мелочь, как чёртов тест, когда война шла прямо на их территории. Когда на кону стояли их жизни. Обратной стороной медали являлось отсутствие структуры, ритма в днях, кроме приёмов пищи и попыток разобраться в своих чувствах, бесцельное и безнадёжное смотрение в бездну. Если Дамблдор был единственным, кого боялся Волан-де-Морт… как выглядел теперь мир без него? Каковы были шансы Ордена на успех без его сильнейшего защитника на передовой? Без мощи и союзов, которые он накопил за десятилетия? Единственное хорошее во всём этом — и то, чего Волдеморт никогда не мог предсказать, не понимая, что такое любовь, дружба и сострадание, — было то, как стремительно возросло единство факультетов. Четыре факультета, сочувствующие друг другу и сплочённые общими страданиями, всепоглощающим страхом и чувством беспомощности, в котором они задыхались, просто застыли, границы между красным, зелёным, синим и жёлтым размылись. Ведь как вердикт шляпы может иметь значение для самооценки одиннадцатилетнего ребёнка, когда на кону стоит так много? Как это может их разъединить, когда им предстоит сразиться с гораздо более серьёзным врагом? АВС проводили больше времени вместе, чем когда-либо, как в Комнате, так и за её пределами; теперь было меньше нужды в секретности, ведь МакГонагалл исполняла обязанности директора. Гермиона проводила большую часть дней за чтением или играла в алкогольные игры с кем-нибудь из старшей компании, чтобы отвлечься — с Ханной, Блейзом, Невиллом, Пэнси, Джинни, конечно же. Гарри не особо любил алкоголь. Забавно, ведь в любом другом году это был бы их сладкий сон: столько дней им было позволено заполнить пустотой, провести время с друзьями и просто побыть подростками, хоть раз. Вместо этого каждая свободная минута была напоминанием о грядущей опасности; вакансия в кабинете директора, которую министр получил право занять на постоянной основе. Поскольку начали доноситься слухи о коррупции в министерстве, а каждый экземпляр «Пророка» становился всё более и более явным, явным в пользу марионеток Волан-де-Морта, занимающих руководящие должности. Ремус сделал свои покои безопасным убежищем для всех учеников — накладывал незаметные чары расширения пространства всякий раз, когда у него появлялось слишком много учеников, никогда никого не прогоняя. Он держал пополняющийся запас горячего шоколада, чая, снотворного и бодрящего зелья (хотя Гермиона и Пэнси варили их для него, так как его обостренные чувства делали изготовление зелий болезненным опытом). Однажды утром они с Лавандой сидели за изысканным завтраком, обсуждая более деликатные аспекты ее новообретенного состояния — гриффиндорка оказалась очарована всей информацией об оборотнях, о которой она никогда не имела представления; тем, как она считала себя образованной и непредвзятой, но несла в себе так много собственных предвзятых мнений и негативных стереотипов, усвоенных в детстве. И Гермиона не могла не заметить разницу между этим концом года и всеми остальными; это была далеко не первая их битва, но… первая, в которую были вовлечены все остальные. Первая, в которой они не чувствовали себя одинокими. Впервые они не чувствовали себя изолированными после того, как пережили горе и травму, пока остальная школа продолжала веселиться, — впервые они смогли пережить это вместе со всеми своими сверстниками. Обидно, что эта битва причинила всем боль, но… это утешало, как никогда раньше. Её сердце замирало при виде этой другой стороны Гарри — того, кто не безмолвно мучается, пока все вокруг улыбаются, кто может рассказать всем своим друзьям о том, что он переживает и что чувствует, и увидеть отражение своих страданий. Оправдано. Она всегда старалась дать ему это; знала, что он бы поспорил, но… это другое дело, когда на твоей стороне целая команда. Винки злилась на неё, злилась, что её хозяйка снова поставила жизнь под угрозу и умудрилась получить серьёзную травму, не позвав на помощь; она потребовала, чтобы Гермиона звала ее за всем необходимым до конца семестра, регулярно аппарировала перед ней, чтобы вырвать ношу из ее рук. Это… было странно — и самое лучшее, и самое худшее время одновременно. Все заранее прощались — на всякий случай, но они так осторожно обходили друг друга, дарили особенно долгие объятия, вели особенно содержательные ночные разговоры. Кто знает, когда они снова будут вместе… Кто знает, кто вообще доживёт до этого. Гермиона цепенела под тяжестью всего этого — хотелось плакать, знала, что ей будет так больно, если она просто позволит, но… всего этого было слишком много. Она всегда эмоционально замыкалась, когда дела шли плохо. Поэтому она натужно хмурилась, крепко сжимала плечи, давала обещания и напоминала всем своим друзьям, всем членам АВС, как много они для неё значат, пыталась вселить в них надежду, несмотря на обстоятельства, которые всё же рухнут. Странно было знать, что твой мир рушится вокруг тебя, и всё же не чувствовать всей тяжести этого. Она пила чай с МакГонагалл за день до поезда; ни одна из них даже не пыталась сделать вид, что ситуация не катастрофична. Гермиона не упоминала, что не вернётся, но её декан каким-то образом об этом знала, и как бы невзначай упомянула полезные защитные заклинания, безопасные места вдали от любопытных глаз. В этом крылась её уверенность в способностях и силе Гермионы. Как сильно она о ней заботилась. Гермионе приходилось сдерживать жжение в глазах от одобрения женщины, на которую она так много лет равнялась. Ей до сих пор очень тяжело давались отношения с женщинами старше её, предательство матери запечатлелось в её памяти и заставило её с недоверием относиться ко всем, кто мог бы её защитить, поэтому одобрение любимой учительницы было страшно и пугающе, но так много значило для неё. Всё, что ей оставалось — надеяться оправдать ожидания и надеяться, что МакГонагалл тоже её не подведёт. Но всем людям свойственно ошибаться. Это казалось окончательным — словно в следующий раз, когда они будут вместе, всё будет иначе.

***

К тому времени, как они прибыли на похороны, всё стало… невероятно сложным. Гермиона не могла понять, кто испытывает больше боли — Гарри или Драко: оба были охвачены чувством вины и тревогой за мир, которые им предстояло пережить. Поезд отправлялся сразу после церемонии, поэтому всё утро они провели за сборами; Джинни пробралась в комнату подруги, села на кровать Гермионы и вручную складывала бельё под видом помощи. На самом деле, её подруга знала, что просто не может сейчас оставаться одна — не может выносить тяжесть тишины, которая давила на её грудь, и нисходящую спираль, которая позволяла мыслям падать вниз. В отличие от Гарри, который специально попросил немного времени для себя перед отъездом — ему оно было необходимо, чтобы всё обдумать. Когда все её вещи были упакованы и отправлены на погрузку в поезд, она надела чёрное бархатное платье с длинными рукавами, которое Сириус прислал специально для этого случая. Расшитая бисером сумка через плечо — единственный лучик света на её теле. Однако, спускаясь вниз, она почувствовала что-то неладное — она просто знала, что что-то не так. Поняла, что Драко тонет. Поэтому она попросила Джинни загрузить её сундук, взяла мантию-невидимку и нашла его в Выручай-комнате, где он делал большие глотки из бутылки огневиски, разглядывая портрет Дамблдора. Гермиона на мгновение прислонилась к двери, наблюдая за ним; она знала, что он знает о её присутствии, хотя никак не реагирует. — Ты ведёшь себя как я, обращаясь к алкоголю, когда твоя жизнь летит под откос. Он не отреагировал, что, если честно, немного напугало её. Только самая мрачная тьма удержит его от того, чтобы закатить глаза. — Он был ужасным человеком, — прошептал Драко, не отрывая взгляда от побелевших от сжимания бутылки костяшек пальцев. — Я — причина его смерти. Разве это делает меня ещё хуже его? За то, что позволил всему зайти так далеко — ничего не сделал, чтобы спасти его, пока не стало слишком поздно? Он был главой Ордена, несмотря ни на что… что, если мы не сможем победить Волан-де-Морта без него? Гермиона подошла к нему, вырвала стакан из его рук, и взяла его ладони в свои, крепко сжимая его пальцы, чтобы он мог почувствовать её сквозь оцепенение. — Эй, нет. Слушай, ты сделал… всё, Драко. Я видела, как ты делал всё, что мог, принимал все меры предосторожности, которые были в твоих силах, весь последний год. Ты сделал всё, что в человеческих силах, чтобы спасти его. МакГонагалл предупреждала его, он видел последствия твоих предыдущих покушений… он прекрасно знал, что его жизнь в опасности. Её родственная душа слегка покачала головой, губы дрожали. — Я просто не понимаю. Не было никаких превентивных мер, защитных чар, никакой охраны… он даже не сопротивлялся. — Последние слова он прошептал таким тихим голосом, что Гермиона почти подумала, будто они ей почудились. — Что странно, но… — она колебалась, прежде чем признаться: — Честно говоря, я задаюсь вопросом, не планировал ли он такой исход. Не был ли он не согласен со своей смертью. Сильнейший дуэлянт из ныне живущих — чтобы он даже не попытался? Особенно такой мастер беспалочковой магии, как Дамблдор… это не имеет смысла, если только это не было преднамеренным. Брови Драко нахмурились в задумчивости. — Королева пожертвовала собой, чтобы её рыцари добрались до короля противника. Чтобы Тёмный Лорд думал, что побеждает, хотя всё это время… Как Рон, подставивший себя под удар, чтобы они с Гарри смогли продолжить игру в шахматы на первом курсе — впервые в жизни они сошлись лицом к лицу с этим тёмным волшебником. — Такое возможно, не так ли? Только так всё это имеет смысл — действия Дамблдора, того Снейпа, которого ты знаешь, и того, кто в Ордене, — именно он наложил проклятие… Она вздохнула, нежно проводя пальцами по его волосам, чувствуя, как расслабляется ее грудная клетка, а напряжение в его плечах ослабевает. — И, зная тебя, я предполагаю, что твоя вина усугубляется тем, что ты, вероятно, рад смерти Дамблдора после всего, что он позволил Гарри пережить, после той опасности, которой он подверг стольких людей, после того ужасного обращения с твоим факультетом, после межфакультетских распрей и вражды, которые он спровоцировал, занимая священное положение. Он не ответил ей устно, но она восприняла отсутствие отрицания как признание. — И, Драко, это… это нормально. Мы можем скорбеть о том, что мир потерял, и об ушедшей жизни, одновременно признавая, что он был мерзким человеком, потворствовавшим бесчисленным злодеяниям, без которых нам, возможно, было бы лучше. Это чувство не делает тебя хуже Гарри или меня, и ты потратил слишком много сотен часов, успокаивая нас за эти годы, чтобы не думать так. Драко понимающе промычал, прижимаясь лицом к её плечу. — Прости. — За что? Он облизнул губы, подыскивая нужные слова. — Мне кажется… это так много значило для наших отношений в последнее время. Я разваливался, тебе приходилось меня утешать. Я… я не хочу быть для тебя обузой. — Дело не в этом, Ромео. — Её голос был тих, хотя в нём слышался упрек. — Ты последнее время тонешь, так что теперь моя очередь тебя утешать. Ты годами делал то же самое для меня, и я уверена, что мы оба будем продолжать разваливаться, как только пройдём через всё это. Быть рядом, когда я тебе нужна — это не утомительно; любовь к тебе никогда не будет обузой. Драко рванулся вверх, накрывая её губы своими — сначала нежно, а затем требовательно. Она невольно вздохнула, подстраиваясь под его ритм, с радостью наклоняя голову, когда его губы скользнули к её шее, и выгибаясь навстречу ему, как только сняла рубашку. Её ногти скользили по мышцам его спины, по тем самым мышцам, за которые она восхваляла того, кто придумал квиддич, каждый раз, когда видела его голым, и он мрачно усмехнулся, оставляя синяки на её шее, ключицах, груди. Гермиона уже начала умолять и просить о нём к тому времени, как он наконец вошел в нее; в мире больше ничего не осталось, и время, кажется, останавливалось, когда они были вместе — в полной безопасности, любимые, чувствующие только хорошее, теряясь друг в друге, только тогда они могли по-настоящему забыть весь остальной ад вокруг. Она довольно жмурилась, пока он шептал ей на ухо слова, которые он тщательно… Создавал этот список годами, идеально рассчитанный, чтобы довести её до изнеможения, пока она изо всех сил старалась подтолкнуть его к тому же. После этого, укрывшись мягким одеялом, она зарылась ему в грудь, обвивая его руками и ногами в слабой попытке присвоить себе тепло его тела, слабой попытке запечатлеть этот миг покоя в своей памяти. Длинные крепкие руки скользили вверх и вниз по её позвоночнику, крепко прижимая её к себе, словно бы это был его последний день с ней. — Я… ты знаешь, что это не… что я не… — Драко скривился. — Я знаю, ходили слухи… ведь никто о нас не знает. Ты же знаешь, что я не… просто использую тебя, это, чтобы попытаться сбежать от реальности. Ты значишь для меня гораздо больше. — Знаю, — ответила Гермиона, нежно прижимаясь губами к его подбородку. И конечно же, она была его второй половинкой. Той, чья душа совпадала с его. Та, которая любила его ещё до того, как он узнал, кто он. — И я думаю, когда-нибудь, когда у нас будет время и возможность обратиться к целителю, они скажут, что мы оба полностью подобрались к физическому освобождению, когда всё пошло наперекосяк. А ты — любовь всей моей жизни; если мы используем это себе на пользу, потому что это делает тёмные дни более терпимыми, я не вижу в этом ничего плохого. Драко накручивал прядь её волос на пальцы, закрыв глаза, но улыбаясь. — Не могу дождаться, когда женюсь на тебе, детка. Гермиона тихонько засмеялась над серьёзностью его слов, над тем, как отчаянно он прижимал её к себе, словно он сейчас же потащил бы её в Министерство, если бы она позволила. — Сначала нужно пережить следующий год. Она хотела, чтобы это прозвучало с иронией, но где-то по ходу речи слова стали мрачными, и она поймала себя на том, что сглатывает, осознавая, с чем им предстоит столкнуться. Ей одной. — Эй, я думал, сегодня мой день быть эмоциональным и пессимистичным. Закатывая глаза, она вздохнула, натягивая одеяло повыше на их плечи. — Мне всё кажется, что нас ждёт худшее лето, а следующее — ещё хуже, — прошептала она ему в шею. — Честно говоря, было бы неплохо, если бы не было необходимости так напрягаться, — вздохнул он. — Думаю, к этому времени в следующем году всё решится. Эта мысль пугает, но в то же время и приносит облегчение. Это не может продолжаться вечно. — Надеюсь. — Гермиона приподнялась на локтях, не сводя с него глаз. — Пообещай мне, что будешь бороться — что даже когда всё станет плохо, даже если со мной что-то случится, ты не сдашься. — Миа, ты не… — Я грязнокровка и лучшая подруга Гарри Поттера, чёрт возьми, вполне возможно. — Она вызывающе вздернула подбородок, бросая парню вызов, чтобы он доказал ей обратное. — Я не могу ввязываться в это, если не буду уверена, что ты выкарабкаешься, несмотря ни на что. — Меня могут прикончить так же, как и тебя, — пробормотал он, хмурясь. — Драко. Он сжал челюсти, но кивнул, хоть и неохотно. — Обещаю. Гриффиндорка глубоко вздохнула, расслабляя плечи и позволяя себе прижаться к нему на последний миг. — Чего бы это ни стоило, я тоже обещаю. — О, мне не нужно твоё обещание. У Блейза и Пэнси есть строгие указания: если со мной что-нибудь случится, они должны прилипнуть к тебе, как клей, и сохранить тебе жизнь, иначе я буду преследовать их вечно. — Ну конечно. — Закатив глаза, она начала натягивать платье, помогла ему подняться и обхватила бледное лицо ладонями. — Я люблю тебя больше всего на свете, знаешь ли. Он поцеловал её в лоб. — Вот как я понимаю, что я самый счастливый волшебник на свете, несмотря ни на что. Гермиона подавилась воздухом: — Фу, нет, это слишком сентиментально для меня. Забудь эти милые глупости. Драко усмехнулся, но согласился, натягивая мантию. — Ты готова? К похоронам, но и к тому, что будет после — к лету. И к войне за ним. Гермиона горько пожала плечами. — Как и всегда.

***

К тому времени, как она добралась до места похорон, остальные уже были на месте; Гарри благодарно сжал ее руку, прекрасно понимая, что она пришла только ради него, а Рон смотрел, приподняв брови и многозначительно глядя в глаза, словно догадываясь, что именно её задержало. Это была прекрасная церемония — море ведьм и волшебников, которых невозможно было сосчитать, русалки, выглядывающие из озера, стадо кентавров, остановившихся у края леса, бесчисленное множество других представителей магических сообществ со всего мира — все собрались, чтобы почтить память Дамблдора. И ещё больше расстраивало то, что церемония такая замечательная. Такое проявление любви и уважения к утрате человека, чьи поступки стоили стольких жизней. Сколько из них ушли в безымянные могилы при нём? Сколько потерь он понес, сочтя их необходимыми ради общего блага? В конце концов, люди никогда не были для него отдельными личностями — лишь средством достижения цели. Гарри всё это время боролся с собой, пытаясь примирить свой гнев и чувство вины с той частью себя, которая не могла не скорбеть о человеке, который первым вытащил его из ада, бывшего для него единственным домом. Вот это чертовский замысел самого Дамблдора, и всё же что-то в глубине души Гарри не позволяло ему избавиться от неуместного чувства привязанности, благодарности и долга. Это оказалось трудным испытанием — разобраться в чувствах к людям, которые причинили тебе боль, когда ты так долго ничего другого не знал; когда ты считал их героями, даже если давно и самым худшим образом доказал обратное. Когда поминальная служба закончилась, тихие разговоры наполнили гнетущую тишину, пока все по очереди левитировали цветы к засыпанной землёй гробнице. Единственный директор, когда-либо похороненный в Хогвартсе, но какие из его поступков делали его особенно достойным этого? Человек, который сеял раздор и допустил, чтобы страдали ученики, в то время как Флитвик, пожертвовавший своей жизнью ради защиты ученика, ради безопасности школы, был похоронен в одинокой могиле на краю пустыря недалеко от Хогсмида. Где же справедливость? — хотелось спросить Гермионе. Гарри повернулся к Невиллу, Джинни и Пэнси, откашливаясь, прежде чем впервые за несколько часов заговорить. — Мы втроём не вернёмся в следующем году. Джинни невозмутимо приподняла бровь и фыркнула. — Ага, мы так и думали. — Да, спасибо за это блестящее заявление, лорд Поттер, но вы совершенно предсказуемы, — добавила Пэнси. — Мы знаем об этом уже месяц. — Как все всегда… э-э, неважно. — Он неуверенно почесал затылок. — Я говорю об этом только потому, что… ну, мы будем рады, если вы пойдете с нами. Невилл слегка улыбнулся. — Спасибо, приятель. Знаю, мы все с радостью, но… если бы мы это сделали, кто бы остался защищать младших учеников, которые еще не могут постоять за себя? Которые еще не нашли своего места во всем этом? — Он покачал головой, выражение лица стало мрачным. — Сейчас, как никогда раньше, это место станет первым полем битвы. Кто-то должен быть здесь, чтобы убедиться, что в Хогвартсе всегда найдется помощь тем, кто ее попросит. — Этот ублюдок сказал такие правильные слова и я с ними согласна, — пробормотала Гермиона, понимающе кивая. Взяв Поттера за руку, Пэнси тоже скривилась. — Я должна остаться. Сейчас моё неповиновение терпят, но если я вообще уйду и присоединюсь к движению Света вместе с золотым трио… ну, скажем так, они найдут новые цели, на которых можно выплеснуть свою ярость. Такие, которые причинят гораздо больше боли, чем я могу вынести. Она встретилась глазами с Гермионой, взгляд её был многозначительный, и та понимала — она имела в виду Дэрроу и его жену. — Держу пари, ты можешь принести здесь больше пользы, — сказала она, с пониманием сжимая плечо подруги. — Кроме того, — Пэнси сжала челюсти. — Я хочу каждый день напоминать им о том, что они сделали с Луной. Рон повернулся к сестре, в его глазах читалась мольба. — Джин? Пожалуйста? Он так отчаянно просил, потому что знал, что это бесполезно. — Ты же знаешь, что я не могу уйти, когда здесь есть дети, которым я нужна. — Она толкнула его плечом. — Ты бы сделал то же самое. А профессору Люпину нужны союзники на кампусе — студенты, которые могут делать то, что ему не сойдет с рук. Её брат скривился, но… он понимал. Как он мог не понять? — Вы, ребята, лучше бы берегли себя, — проворчал он, по очереди сердито оглядывая каждого. — Если что, я научусь некромантии, чтобы самому вас уничтожить. — И не бросайте АВС, — добавила Гермиона. — Это бесценная сеть с непроницаемой системой безопасности — я сделаю ваши галеоны основными, вместо своего. Невилл начал упираться. — О, я не могу… — Ты староста Гриффиндора… нет, ты можешь, — настаивала она, глядя на него сверху вниз. — Ты храбрый и сострадательный, и именно такой лидер, который нужен Хогвартсу, когда дела идут хуже всего. Я бы не ушла, если бы не знала, что дорогие мне люди находятся в самых надёжных руках. Невилл залился краской, но Пэнси переплела свои пальцы с его, проводя большим пальцем другой руки вверх и вниз по его предплечью с тихой гордостью. Это был резкий переход: от мрачного настроения похорон, скорбных скрипок на заднем плане, к шумной суете Хогвартс-экспресса — хотя даже она звучала приглушенно, ученики не совсем понимали, как можно вести себя как обычно, когда всё явно было не так. Слишком много глаз, и шпион, которого они всё ещё не разоблачили, поэтому они не рисковали делить защищённое купе с Драко и Блейзом; у троицы было своё, и даже без какого-либо заклинания все видели, что они намерены были остаться одни. Их обходили стороной, хотя они видели, как младшие ученики шепчутся, заглядывая в окно, проходя мимо. Гарри наконец прочистил горло, лег на одно из сидений и уставился в потолок. — Странно — чувствовать себя так, будто уходишь из дома, когда… Так давно не чувствовал себя здесь как дома. Рон молчал, зная, что никогда до конца не поймёт этого, но Гермиона согласно кивнула. — Не могу отделаться от ощущения, что мы что-то теряем, хотя я знаю, что этого давно не было. Но у нас всегда была… по крайней мере, иллюзия покоя и безопасности. Странно уезжать навсегда. — Когда-нибудь мы вернёмся, — настаивал Рон, неисправимый оптимист, рожденный противостоять их хмурому небу. — Может быть, не скоро, но… ведь это и есть дом, не так ли? Место, куда ты всегда можешь вернуться? Место, где тебе всегда будут рады, место, где те, кого ты любишь? Думаю, когда-нибудь это снова станет правдой. — Может быть, — прошептал Гарри. Он сел, плотнее кутаясь в мантию. — Понятия не имею, что будет дальше, но… я рад, что вы оба со мной. Спасибо, что вы готовы… то есть, если вы передумали, или… — Заткнись, Гарри, — ответили они хором, а Рон, сопроводил это замечание швырком подушки сиденья в своего лучшего друга. — Я же должен был хотя бы предложить вам выход, не так ли? — Как скажешь, — пробормотала Гермиона, подняв руки. — В любом случае, мы никуда не уйдём. Они смотрели в окно, погруженные в свои мысли, когда замок исчез из виду.