Часть 38. Это нормально, чувствовать себя так

Тётя Энди забрала их с вокзала, а Сириус в замке помогал Ремусу закончить упаковку вещей, которые ему нужно было взять из класса на лето (они думали отправить их домой через камин, но пропустить последнюю поездку на поезде казалось неправильным). А потом они отсыпались — почти на неделю Гермиона с Гарри заперлись в его комнате и только и делали, что спали, ели и смотрели фоном маггловское телевидение, на которое никто из них не обращал особого внимания. Они то и дело впадали в апатию — это случалось и раньше, но никогда не сопровождалось таким сильным физическим истощением от переутомления, когда тяжкий год наконец дал о себе знать. Иногда Гарри просыпался и видел рядом Гермиону; он прижимался к ней, словно мог защитить её от ужасов мира, хотя и прекрасно понимал, что не может защитить никого от чего бы то ни было. Со временем они начали чувствовать вину за свою апатию, но не могли заставить себя делать что-то ещё, слишком подавленные изнеможением и безнадёжностью, которые у них не было времени осмыслить весь год, вдобавок к десятилетию травм, которые они будут пытаться пережить ещё вечность.

***

Однажды вечером за обеденным столом Гарри разжал кулак и с грохотом выронил на стол то, что они с Дамблдором нашли. Ремус хмурился, глядя на знакомый медальон. — Но мы же уже… — он шмыгнул носом, недоумённо хмурясь. — Там нет никаких следов тёмной магии. Это подделка? — Да, — подтвердила Гермиона, прикусив нижнюю губу. — Гарри говорит, что все меры предосторожности соблюдены, защитные чары не повреждены — всё указывало на подлинность, пока он не открыл его и не обнаружил записку, адресованную Волан-де-Морту, от одного из его последователей, который перешёл на его сторону. Мы, конечно, знаем от Кикимера, как это произошло, но… Гарри нервно нахмурился, подталкивая металлическую реликвию к отцу. — Там записка. Он… ну, ты её читал. Тяжело сглотнув, Сириус принял её, нежно поглаживая большим пальцем подпись. — Вот же придурок, — пробормотал он, хотя голос у него был хриплый. — Он всегда писал инициалы вместо имени, с тех пор как мы… с тех пор как мы были детьми. — Он шмыгнул носом, смаргивая подступившие слёзы. — Я долгое время считал это претенциозным дерьмом, но… потом однажды я понял, что это был его способ дистанцироваться от фамилии Блэк, насколько это было возможно. Дистанцироваться от наследия превосходства крови. — Он покачал головой, чувствуя, как сжимается грудь. — И я так и не понял этого, пока он не умер. — Он не хотел, чтобы ты это нашел, Сириус, — мягко напомнил ему Ремус. — Он хорошо спрятал его, потому что в этом и была цель. Ценность человека, посвященного в тайну, заключается в его способности убеждать. Ты ничего плохого не сделал, и твой брат знал, что ты его любишь. Сириус кивнул, потирая глаза. — Я хочу сохранить записку — я им горжусь больше всего на свете. Но… сам медальон мы должны отдать Кикимеру, раз уж нам нужно уничтожить настоящий. Он… он хотел бы заполучить что-нибудь от Рега, и этот ублюдок именно этого и хотел. Сердце Гермионы переполнилось гордостью, и Ремус собрался позвать упомянутого домового эльфа, пока Сириус направился к их покоям, чтобы забаррикадироваться на время, достаточное для того, чтобы переварить эмоции. — Значит, мы до сих пор понятия не имеем, где найти остальные два, — прагматично сказала Гермиона, тревожно нахмурив брови. — И теперь, зная, что эти места были такими странными и отличными друг от друга, найти их будет крайне сложно. — Нам придётся ещё поискать информацию о его семье. — Палец Гарри неосознанно провел по шраму — нервная привычка, которую он приобрел много лет назад, когда тот начал гореть. — И кольцо, и медальон находились в немагических местах, связанных с его прошлым. Даже с воспоминаниями мне кажется, что мы так многого не знаем… — Мы разберёмся, — мягко успокоила его сестра. — Как-нибудь. — Её взгляд скользнул по двери, через которую прошёл Сириус. — Ненавижу это — ненавижу, что он так сильно контролирует нас. Наше счастье. Регулуса нет уже так долго, и это всё ещё больно, как в первый раз. Это никогда, чёрт возьми, не кончится. — Она сжала кулаки, хотя её трясло от волнения. — Я так устала от ужасных людей, творящих ужасные вещи, и от того, что нам всем приходится просто… Гарри, мы должны его остановить. Я не вынесу этой жизни, если вся власть у таких, как он. Гарри протянул к ней руку. — Мы это сделаем. Они вернулись в своё коматозное состояние в его комнате, свернувшись калачиком по разные стороны кровати и дремали, чтобы не думать обо всём этом. Проснувшись, Грейнджер словила себя на том, что смотрит на пустое место на запястье, где они с Драко когда-то ставили крестики в плохие дни. Сейчас даже это было слишком опасно — и даже если бы не было, всё было бы бесполезно. Каждый день — плохой, когда в твоём доме живёт Тёмный Лорд.

***

Когда они достаточно пришли в себя, они всё ещё оставались безразличны к миру в моменты своей работоспособности; всё, что они могли сделать — это подготовиться к войне как следует. Они выбрали денек и отправились в Литл-Уингинг — только они вдвоем, Ремус и Тонкс. Тонкс совершенно не заботилась о том, чтобы стереть память Дурслей, и нисколько не хотела с ними спорить, когда спасала им жизни (надо отметить, неохотно; согласилась она только ради Дадли). Вместо этого она оглушила их и отлевитировала в машину, пока Гарри помогал Дадли закончить сборы. Гермиона помогала Ремусу приготовить им обед, и только после того, как они поели и загрузили машину, выдвинулись в аэропорт. — Ты уверен, что с ними всё будет в порядке? — Спросил Гарри, кусая губу. — Может, послать охрану… — Мы это уже обсуждали, Гарри, — мягко напомнил ему Ремус. — Любая связь с волшебным миром упростит их поиск для Волан-де-Морта, и, следовательно, сделает их более незащищенными. Его сын поморщился. — Знаю. Просто… такое чувство, что мы делаем недостаточно, чтобы помочь. Дадли потянулся, чтобы похлопать его по спине, натянуто улыбаясь. — Ты делаешь гораздо больше, чем мы заслуживаем. С нами всё будет хорошо. Правда. — Он скривился. — Единственное, я знаю, что мы не можем поддерживать связь, пока всё это происходит, но… ты вернёшься ко мне, когда всё это закончится? Чтобы я мог… снова увидеть тебя и убедиться, что с тобой всё в порядке? — Конечно. И мы вернём тебя, если ты не захочешь остаться там, и… я могу сесть на поезд, чтобы увидеть тебя, или что-то в этом роде. Оба на мгновение замешкались, а затем Дадли резко наклонился вперёд, заключив Гарри в неловком, но крепком объятии. Их отношения и чувство безопасности Дадли канули в лету — всего лишь две очередные жертвы на войне. Гермиона задалась вопросом, почему вся их боль должна быть лишь сопутствующим ущербом для остального мира.

***

Тедди сидел на коленях у Гарри, и Гермиона понимала, что малыш — единственное, что удерживает её брата от потери самообладания на этом паршивом собрании Ордена. И она не могла его винить — она никогда не была и наполовину такой импульсивной, и ей даже хотелось кричать от абсурдности окружающих. — Мы до сих пор не знаем, на чьей стороне Снейп… — …если Дамблдор доверял ему… — Много ли это ему дало пользы, а? Ты хочешь стать следующим, на кого предатель направит свою палочку? — Как бы то ни было, — прогремел Кингсли, голос которого разнесся по комнате и заставил остальных замолчать, — как бы мы ни относились к Северусу, факт в том, что мы получили подтверждение его назначения директором. Комната взорвалась криками, ещё более сильными, чем прежде, все перебивали друг друга, пытаясь осмыслить услышанное. Кингсли поднял руку, призывая всех замолчать и сдерживая усталый вздох. — Какой бы ни была его преданность, он, несомненно, будет выдавать себя за верного Пожирателя Смерти — его назначение — именно тот оплот власти над Хогвартсом, за которым всегда охотился Волан-де-Морт. Предатель он или шпион, но Снейп будет управлять замком так, словно тот — продолжение Тёмной стороны. — Это ещё не всё, — хрипло добавил Грюм, окидывая комнату магическим глазом в поисках угрозы. — Политические потрясения, которые мы наблюдаем в министерстве, даже хуже, чем во времена Первой войны. На Скримджера уже было несколько покушений, и даже если они не увенчаются успехом, ситуация достаточно бурная, чтобы мы не пережили Рождество, прежде чем его свергнут. — Они набирают силу, — мрачно согласился Перси. Тонкс прижалась к нему, наполовину слушая и наполовину хихикая над тем, как её сын обводит вокруг пальца Мальчика, который выжил. — Амбридж планирует вскоре представить какое-то ходатайство… Я не знаю подробностей, они всё ещё не доверяют мне в последнее время, но я знаю, что это как-то связано с кровным родством, и Долорес слишком радуется этому, чтобы это было чем-то иным, кроме как ужасным. Никто из Министерства больше не доверял ему на сто процентов, потому что, конечно же, стало известно о его побеге с Тонкс — любой, кто женился бы на такой знаменитой полукровке-воительнице Светлой стороны, подвергся бы тщательному разглядыванию под лупой. — В любом случае, в этом году Хогвартс не будет безопасным для Гарри, — беспокойно произнесла Молли. — Для Гермионы, держу пари, тоже. Сириус согласно кивнул. — Мы с Ремусом тоже так думаем. Мы уже решили оставить их дома, усилить наши защитные чары. Они ничего подобного не делали, и Гарри с Гермионой не упоминали о затеянном ими, но… Почему-то Гермиона думала, что отцы её лучшего друга уже в курсе. У них всегда был безупречный талант точно знать, что им нужно, ещё до того, как они сами это обдумают. — А её родители не против? — Спросил Артур, обеспокоенно нахмурившись. — Ты давно о них не упоминала. Гермиона замерла, кровь застыла в жилах. — Это не проблема. Тем временем отец Гарри мстительно ухмыльнулся. — Я воспользуюсь пятой поправкой. — Это американские законы, — пробормотал Перси, закатывая глаза, ничуть не удивлённый намёком. — Сириус, ты не можешь просто так… если на вас выйдут, или… — Все будет в порядке, — успокоил их Ремус, хотя его собственное выражение лица было не менее беззастенчиво. — Я помогал. Щёки Молли начали краснеть, но Андромеда отмахнулась от её беспокойства. — Успокойся, дорогая, они же их не убили. К сожалению, — проворчала она с раздражением на лице, которое ясно показывало, что она сама предложила это тогда.

***

С каждым летом становилось только хуже. Сотрудники министерства продолжали перетасовываться — то семейные обстоятельства, то травмы, то болезни, то административные отпуска… Произошло множество, казалось бы, безобидных совпадений, пока почти все известные представители Света не были отстранены, а смена режима неуклонно сводила на нет любую существующую политику Света. Газета была полностью захвачена марионетками Волан-де-Морта, искажая факты, заставляя людей сомневаться в том, что то, что они всегда считали добром, действительно являлось таковым; а статьи Риты о Дамблдоре, сопровождаемые фрагментами будущей биографии, только усугубляли ситуацию. В конце концов, если величайшее благо, которое когда-либо существовало, изначально было монстром, то, может быть, и Волан-де-Морт не окажется злодеем в конце концов? Если допущение нелюдей и нечистокровных в магический мир привело к этой точке, к этой тьме, хаосу и войне, то многие начинали верить в паутину лжи, которая лихо заплеталась. Гермиона кипела от злости, впиваясь ногтями в ладони до крови, и кричала в подушку, пока горло не охрипнет. Удобно было, правда, убеждать себя, что со зверем, которого должны в конце победить, в конце концов, можно и не сражаться? Стать обиженной стороной — просто позволить кому-то другому нести бремя, чтобы они могли вернуться к некоему подобию нормальной жизни после того, как он исчезнет? — Человечество никогда не научится на ошибках предшественников, не так ли? — Шептала она, уставившись на книги, тяготеющие на её полках. Магглы и маги — все они пересказывали одни и те же истории, одни и те же избитые предрассудки и несправедливости, которые повторялись снова и снова, потому что люди просто не могли с собой справиться, были слишком привилегированны и слепы, чтобы видеть совершаемые ими зверства, потому что они настолько невосприимчивы к тому вреду, который люди могут причинить друг другу… — Это изматывает, — еле слышно заметила Луна из дверного проёма. В последнее время она гораздо больше времени проводила с Гермионой — последствия одиночества многих месяцев, проведенных в притворстве мёртвой, в компании только семьи Блэк-Тонкс-Люпин. Одиночество грызло её изнутри. Невозможность что-то предложить, увидеть хоть что-то в этом мире. Луна, конечно же, читала, чтобы скоротать время, но также она нашла множество новых увлечений и интересов — теперь она умела заплетать косы всех видов, каждый день часами училась готовить и печь вместе с Тедом, и, прежде всего, начала погружаться во все аспекты маггловской культуры — книги, шоу, всё и вся. Это был совершенно другой мир, и, узнавая о нём, она не чувствовала себя в ловушке. — Но мы не можем терять надежду, — напомнила ей Луна, как это часто бывало, всегда оставаясь голосом разума. — Так они смогут победить. — Я знаю. — Гермиона сильно дернула волосы у корней, в голове царили хаос и тьма. — Но я… я не могу дышать, когда думаю о том, с чем мы столкнулись. Я так устала спорить о своём праве на существование, когда противник пытается лишить меня гражданских прав из-за факта моего рождения. Я устала бороться за хоть какое-то место в этом мире. Не знаю, доживёт ли кто-нибудь из тех, кого я люблю, до конца этого года. — Она шумно втянула носом воздух, осознавая, что сказала. — Луна, прости меня, я не хотела… — Всё в порядке, — улыбнулась блондинка; её взгляд был грустный, но не обиженный. — Ты права. И потеря отца ещё яснее показывает, что поставлено на карту; я лучше многих знаю, как легко мы можем потерять самых дорогих нам людей прямо сейчас. А самый важный человек в моей жизни — это тот, у кого на спине самая большая мишень из всех. Гермиона с трудом сглотнула, сжимая руку подруги. — Я защищу его. Чего бы это ни стоило. Луна расплылась в лёгкой улыбке. — Конечно, защитишь. Только благодаря тебе я не на грани срыва, правда, как и Сириус, хотя, думаю, он всё ещё не может поверить в случившееся. — Ты тоже должна заботиться о себе, — настаивала Гермиона, прищурившись. — Если с тобой что-нибудь случится или с отцами Гарри, он потеряет рассудок, а мы все знаем, что он совершенно не способен мыслить рационально, когда беспокоится о том, кто ему дорог. Из недр дома донесся грохот, и Гарри начал извиняться, на заднем плане был слышен смех Тонкс. Луна фыркнула, но кивнула в знак согласия.

***

Всё тело Гарри напряглось от звука бьющегося стекла. Это был знакомый звук из детства: бьющееся стекло и крики. Он напрягся, потому что обычно за этими звуками следовали синяки и переломы. Старые привычки инстинктивно вернулись, когда он пошел на звук: медленно, расставив ноги, чтобы ткань не терлась и не издавала звука, шагая близко к тяжёлой мебели, чтобы пол не скрипел. Он невольно замешкался у кухни, когда обнаружил источник шума… Как только он войдёт, как только увидит своими глазами разрушения и страдания, идеальная семья, которую он, как ему казалось, нашёл, рухнет. Он всегда знал, что не стоит в это верить, но… где-то по пути к этому он полюбил своих отцов настолько, что перестал ждать, что что-то пойдет не так. Но ему следовало бы знать. Глубоко вздохнув, он осторожно пробрался за угол. Ткань плаща-невидимки приятно ласкала кожу, а его все не покидало чувство, как его жизнь разваливается на части. Но прежде чем он успел оглядеться, оба родителя повернулись к нему, раздувая ноздри. Оборотень и собака-анимаг — ему следовало бы знать, что нужно придумать что-то лучше, чем пытаться подкрадываться к ним. Ремус мгновенно выпрямился, на его лице отразилась тревога, глаза были настороженные, он чувствовал запах кортизола. — Что случилось, Гарри? Гарри не мог заставить себя сказать это — не мог оторвать взгляд от осколков стекла и керамики, разбросанных по полу. Был слишком напуган, чтобы поднять глаза и увидеть синяки и кровь, которые они, должно быть, оставили на ком-то из его отцов при падении. Сириус проследил его взгляд, проанализировал, как были напряжены его плечи, как он кусал внутреннюю сторону щек — так, как когда-то ему приходилось, чтобы сдерживать крики. — О, малыш, нет. Все не так, как кажется. Он сделал шаг ближе к сыну, нежно протянул ему руку — и тоскливо отвел взгляд, когда Гарри инстинктивно вздрогнул от этого движения. — Гарри, — его голос срывался, пальцы дрожали, пока он сжимал ткань собственной рубашки. — Ты в безопасности. Обещаю, я не… дело не в этом. Мы с твоим отцом просто… — Мы поссорились, — мягко сказал Ремус, обнимая Сириуса за талию. Муж оперся на него, как будто не делал этого уже много лет, потрясенный мыслью, что он вернул Гарри к тем мыслям. — Но совсем не так, как ты думаешь, Гарри. Сириус немного… перевозбудился, скажем так, потому что переживает, что я недостаточно серьёзно отношусь к своей безопасности. Издалека он услышал приглушённое дыхание и вздохнул, откидывая волосы свободной рукой. — Вы можете войти, Гермиона, София. Девушки прокрались на кухню, выглядя такими же растерянными, как и Гарри; у Софии волосы на загривке были вздыблены, одна рука крепко сжимала ногу Гермионы, словно старшая — её личная защитница от всего мира. Она явно воевала с собой, волчьи инстинкты заставляли её доверять своему альфе… Но человеческие инстинкты были не менее сильны, и в каждой женщине с рождения было заложено, что только среди своих она может чувствовать себя в безопасности, когда начинается качка. — Похоже, это рано или поздно должно было случиться, — пробормотал Сириус, потирая глаза. — Столько людей с херовым детством под одной крышей. Чудо, что мы не спровоцировали друг друга раньше. Все молчали, а потом Софа шепнула: — Сикль в банку за ругательство. И Сириус подумал — возможно, надежда есть. — Давайте все сядем за стол пить чай, и я объясню, — успокоил всех Ремус, без раздумий протягивая руку, чтобы погладить Сириуса по спине. Все трое детей молча согласились. В комнате всё ещё царило напряжение, но чем дольше никто не кричал и не целился друг в друга палочками, тем больше дети, кажется, расслаблялись. — Как я уже говорил, — продолжил Ремус мягким голосом, наливая каждому по чашке чая, — мы с Сириусом поссорились. Я собираюсь вернуться в Хогвартс на следующий год, потому что считаю, что там я нужен. — И мне кажется, он не слишком серьёзно относится к своей безопасности, потому что он безрассудный болван, — зарычал Сириус, прежде чем откашляться. — Я не… я кричал, но только потому, что боюсь, что он не вернется больше домой, если уйдёт. Я начал крушить вещи, потому что… — он заставил себя сделать глубокий вдох. — Мне просто… нужно было почувствовать, что я что-то контролирую. И… ничто из того, чем я владею, ничего не значит без него рядом. — Конечно, он драматизировал. — Ремус поджал губы, но взгляд его по-прежнему был нежен, а рука всё ещё крепко держала руку мужа. — Но он никогда бы не причинил мне вреда. И даже не повысил бы на меня голос — его крик был скорее направлен на Волан-де-Морта, на мир, на несправедливость первого дома, который мы когда-либо знали, ставшего, пожалуй, самым опасным для нас. Гарри медленно кивнул, его дыхание снова стало глубже. — Я верю тебе. И я… я знаю, и я не думаю, что ты бы… просто… — Я знаю, — шёпотом прервал его Сириус, глаза были полны такого печального понимания, потому что… он знал, Мерлин, конечно, он знал. В первый раз, когда он застал Вальбургу, отрезающую голову Чарлуса за то, что тот позволил Джеймсу и Сириусу сделать то, чего им не следовало, когда у него случилась настоящая паническая атака, и он ожидал худшего… Джеймс обнимал его и обещал, что он в безопасности, и его родители делали то же самое — годами, доказывая это, пока Сириус не поверил. Теперь он делал то же самое для своего сына и Сохатого. — Ты в безопасности, — клялся он Гарри, широко раскрыв глаза, в которых стояли непролитые слезы. — Ты в безопасности, и тебя любят, и пока ты с нами, ты никогда не потеряешь нас. Обещаю, я скорее умру, чем позволю тебе снова пережить что-то подобное. — Он так же искренне перевёл взгляд на девочек. — И вы обе тоже. Вы наши — мы стая. Мы больше никому не позволим причинить вам боль. Включая себя самих. Он потянулся к руке Гарри, отчаянно цепляясь, когда сын взял ее; Ремус положил свою поверх их обоих. Это было больно, это ранило, и это было необходимо, потому что только так приходит исцеление, не так ли?

***

Драко — всё, о чём она могла думать. У неё было так много дел, она постоянно что-то исследовала, упаковывала и готовилась к охоте за оставшимися крестражами; она пыталась посвятить себя этому, искренне делая всё возможное, чтобы отвлечься. И всё же ничто не могло остановить постоянное подспудное беспокойство, страх перед тем, что он переживает в настоящий момент. Сколько раз его мучали? Он вообще жив? Но он должен быть жив — она бы знала, если бы его не стало, не так ли? Какой, чёрт возьми, смысл в их связи родственных душ, если нет? Он не смог отправить ни одного сообщения за весь месяц, что они были вдали друг от друга, и она просто знала, что он проходит через ад. Знала, что дальше будет только хуже — что как бы ни было темно и запутанно её сознание сейчас, это была лишь передышка перед её собственным путешествием во тьме. Как бы ни было больно тратить каждую секунду на размышления о том, почему она жива, отчаиваться из-за состояния мира, желать, чтобы её существование прекратилось, — скоро всё станет гораздо тяжелее, чем когда-либо прежде. Пэнси тоже полностью дезертировала и не могла общаться с ними. Гермиона не могла перестать представлять себе худшее после того, что пережила её подруга прошлым летом, не могла остановить жестокую боль, которую чувствовала, думая о том, что происходит с её подругой, запертой вместе с ее второй половинкой в ​​логове монстров. В начале июля она начала беспокоиться, нервничать и испытывать тошноту от всего этого; любое время, проведенное наедине с собственными мыслями, её терзала тьма, или она просто спала и спала, чтобы скоротать время, поэтому она искала всё и вся, чтобы занять себя — всё, что отвлекало её от всех этих фантазий. Итак, она вызвалась помогать Флер с подготовкой к свадьбе, в конце концов, неохотно оказавшись в платье подружки невесты рядом с Джинни и Габриэль, в то время как Тонкс смеялась и комментировала все происходящее. Она проводила часы с Биллом и Чарли, обсуждая этику разрушения проклятий и ужасные способы обойти закон об обращении с драконами, слушая истории обоих Уизли о различных волшебных сообществах по всему миру — насколько по-разному взаимодействуют волшебники и маглы на международном уровне. Страны, где они жили и работали, где маглы и магия мирно сосуществовали бок о бок, без всяких тайн и вековой ненависти и зла. София, конечно же, постоянно гонялась за ней и Гарри, отчаянно желая провести с ними как можно больше времени, прежде чем они уедут. И, возможно, им не стоило говорить своей семилетней сестре, что они в скором времени уедут, ведь речь шла о конфиденциальной информации, которая могла поставить под угрозу их жизни, но… её уже бросали. Ей нужно было знать, что дело не в этом — что они любят её безоговорочно. Именно поэтому они так поступают. Некоторые вещи были важнее долга. Возможно, самым светлым пятном в эти тяжёлые дни являлся магазинчик приколов, где она оказывалась гораздо чаще, чем ожидала. Но ведь близнецы были двумя из её лучших друзей в этом мире, и их магазинчик… Одно из немногих мест, по-настоящему не затронутых миром вокруг, превращающимся в дерьмо. Половину времени она не вмешивалась в суету или разговоры, просто пряталась на балконе или в задней комнате, где и происходила большая часть изобретений, изменяя формулы и записывая предложения для различных проектов, которые они уже наполовину выполнили. Что-то в этом хаосе успокаивало, и близнецы всегда понимали её как никто другой.

***

Все стало очевидным, как только Джинни сказала ей, что Седрик прислал приглашение и ей — сразу стало ясно, зачем был этот обед. И, честно говоря, это было самое большое облегчение на свете, когда она вошла внутрь и увидела самого хозяина, Невилла, Джорджа и Джинни рядом. Все они устало смотрели друг на друга сидя на своих местах. В воздухе какое-то изнеможение, страх и одиночество, которых другие вокруг не понимали. Никто из них не произносил этого вслух, но Джинни прижималась к Невиллу на диване, а Гермиона устроилась на полу между Седриком и Джорджем, и они какое-то время сидели и безнадежно смотрели друг на друга. — Это всё, о чём я могу думать, — прошептал Джордж, костяшки пальцев побелели, а кулаки сжались до боли. — Я знаю, что Даф не так плохо, как… но я просто… — Он сделал глубокий вдох. — Я пытаюсь казаться оптимистом, но не знаю, как, чёрт возьми, мы все это переживём. Седрик начал разливать бутылку огневиски с мрачным выражением лица. — Я тоже. Тео тоже не в центре всего этого, но… это незнание убивает. — Я ловлю себя на том, — сказала Гермиона, глядя вдаль, — что мечтаю о синяках и порезах, потому что, пусть они и означали бы, что ему больно, я бы хотя бы знала, что он жив. И я ненавижу себя за это. Но я отчаянно надеюсь на подтверждение. А ведь Невиллу так и не сказали, кто именно её родственная душа, но… жизнь на отшибе всегда делала его проницательным. Он знает, она была уверена. Выражение его лица было искажено горем. — Это ужасно, но… я понимаю. Тяжело знать, через что они прошли раньше, что было прошлым летом… знать, что сейчас должно быть ещё хуже. Он повернулся к Гермионе, нахмурившись. — А для тебя я не могу представить, как тяжело это молчание — притворяться, что оно тебя не убивает каждый день. Не иметь возможности по-настоящему признать свою боль, потому что никто не должен знать. Она никогда раньше не выражала это словами, но — да, именно так все и было. — Это просто невыносимо, — подтвердила она. После короткого молчания Джинни прочистила горло. — Я выпью, пока не разозлилась окончательно. Кто-нибудь ещё? — Пожалуйста, — тут же ответили Гермиона и Джордж, дрожащими руками потянувшись за стаканами. Им всем это сейчас было нужно как никогда — притуплённые чувства, которые делали боль чуть более терпимой, а тревогу — почти не сжигающей их. Они говорили и о других вещах, выпивали. Приятно было находиться с людьми, которые понимали, какое сложное бремя она несёт. — Меня это бесит, — сказала Джинни Гермионе и Невиллу, когда они уже выпили по несколько коктейлей и все расположились в гостиной, а она лежала на полу, глядя в потолок. — Потому что я его знаю. Не Блейза, а… Волан-де-Морта. Я… я знаю его лучше, чем кого-либо когда-либо. Она тяжело сглотнула, сжимая кулаки. — Он провёл год в моей голове — я знаю, что он обо всём думает, как устроен его разум, как он строит планы, как он видит мир. И я чувствую себя такой… выставленной напоказ и использованной, зная, что я была лишь второстепенным персонажем. Что он — первый человек, не считая моей семьи, который по-настоящему меня узнал, что я была так готова открыться, а для него всё это было лишь средством достижения цели. Что даже сейчас человек, разрушающий жизнь Блейза — все их жизни — тот же самый, кто изуродовал меня и пытался убить, когда мне было одиннадцать. Представляю себе его, ужасного злодея из всех историй, как Тома, мальчишку, который вторгся в мой разум и завладел моим телом, чьё имя до сих пор заставляет меня съеживаться… При этой мысли её пробрала дрожь. — Я хочу, чтобы он исчез. Знаю, мы все знаем, какой он, но лично я хочу, чтобы он исчез, чёрт возьми. Прошло пять лет, но рана всё ещё была свежа — Гермиона так глубоко осознала это насилие, всю остроту происходящего, что её затошнило. — У нас есть план, — пообещала Гермиона, и все взгляды устремились на неё. — Я не могу раскрывать подробности. Но у нас есть план, и мы знаем, как его остановить. Обещаю. Не знаю, сколько времени это займёт, но мы избавимся от этого ублюдка. Или же их попытка станет неудачной.