Часть 40. Бутон цветка в бетоне

Первые несколько недель прошли совершенно бесполезно. Они всё ещё были полны тревожной надежды и неоправданной веры в то, что всё будет легко, и они добьются успеха, если посвятят этому делу всех себя. Гермиона чувствовала себя полной идиоткой из-за того, что не взяла с собой никаких запасов еды, ведь, если честно, это должно было быть её главной заботой, но она так боялась, что они забудут необходимые магические предметы или какую-то информацию для самих поисков, что напрочь забыла человеческом аспекте. Выживание. Забавно, как всё всегда сводилось к этому. Они не решались идти в город, чтобы не рисковать быть увиденными, поэтому углубились в поиски еды в кустарных условиях и пытались охотиться, и всё шло… ну, довольно плохо. Они не раз оказывались на волосок от гибели из-за грибов и ягод, которые оказывались ядовитыми; и, кроме того, им не раз становилось банально плохо после еды. Несколько таких трапез закончились рвотой, в один из таких дней Рон обнаружил Гермиону, которую сильно тошнило возле палатки. Он сам бледнел, виня себя за её состояние, ведь она готовила еду, которую добыл он. — Ты стараешься изо всех сил, Рон, — хрипло сказала Гермиона, мечтая о том, чтобы у неё хватило сил обнять его. Хотелось бы, чтобы он понимал, насколько он важен в эти самые тяжёлые моменты — его непринуждённая любовь, утешение и спокойствие, смиряющие её и Гарри нестабильные проявления. — Ты спасаешь нас, не твоя вина, что у нас бывают перебои с едой. — Я просто… Мерлин, как же я ненавижу видеть тебя такой. Мне так жаль. — Он стиснул челюсти, внутренне терзая себя. — Рон. — Она смотрела на него сверху вниз, поправляя спутанные волосы, хотя всё ещё не чувствовала себя на все сто. — Это не твоя вина. Ты молодец. Гарри достаточно самокритичен для нас троих — ты не можешь себя винить, иначе мы никогда не добьёмся прогресса. Скривившись, он помог ей встать. — Наверное. Я просто… чувствую, что делаю недостаточно, чтобы помочь. Я не хочу быть мёртвым грузом. — Рональд, ты — всё что угодно, только не мёртвый груз, и я говорю это не просто для того, чтобы пощадить твои чувства. Твоё присутствие так же необходимо, как и моё или Гарри; и тебе есть что терять, так что для нас обоих очень важно, что ты здесь. Мы все сейчас чувствуем себя немного бесполезными, потому что… ну, мы не особо продвигаемся, поэтому трудно не потерять запал, не потерять надежду. Но это не отражение тебя, потому, что задача, стоящая перед нами, трудная; почти невыполнимая, на самом деле. Ещё одна причина, по которой я, блять, ненавижу Дамблдора, но это не главное. — Она покачала головой при этой мысли. — Ты всё делаешь правильно, Рон, обещаю — учитывая, что мы все сейчас на взводе, и я уверена, кто-нибудь из нас обязательно сорвётся еще не раз. Интересно, как по-разному Гермиона воспринимала их ситуацию. Для неё и Гарри это одиночество было обычным делом — им это не нравилось, но было совсем не удивительно. Трудно потерять надежду, когда ты изначально и не думал о ней — когда жизнь все время учила тебя готовиться к худшему, поэтому плохое почти не ощущалось. Что же касалось Рона, то здесь никогда не было такой тьмы, безнадежности и травм — что замечательно, и именно поэтому его присутствие было так важно для них: он единственный, кто мог смотреть на вещи непредвзято, психически устойчиво. Но также… подобные ситуации били по нему гораздо сильнее. Он считал, что если всё плохо — это его вина, потому что никогда раньше не испытывал подобных трудностей, поэтому это гораздо сильнее било по нему. Он не накопил умственных и эмоциональных мозолей, из-за которых всё плохое было едва заметно. Стойкость, которая появлялась только тогда, когда ты использовал свой собственный позвоночник как веревку, чтобы вытащить себя из ада. Конечно, это тяготило его ещё сильнее — у него не было ментальных ресурсов, которые облегчили бы ему ему задачу; у него не было опыта, который бы гарантировал, что он справится, как и тьма, которая была до этого. — Я так и не смогла взять уроки русского у Виктора, — тихо сказала Гермиона Рону, подбирая слова, чтобы утешить его. — Но есть одна фраза, которую он однажды упомянул, которая запала мне в душу — та, которую говорят, когда жизнь идёт наперекосяк. Переживём и это. Рон выглядел скептически настроенным в отношении того, что это ему поможет, но всё же подыграл. — Ладно, давай, объясни мне. — Это напрямую переводится как «мы переживём и это» — например, когда всё было ужасно, а потом случается что-то новое, ужаснее. Эта ситуация, тот факт, что мы не знаем, чего ищем, и у нас нет ни перспектив, ни надежды, ни еды, и конца этому не видно, и нас могут убить в любой момент… — Надеюсь, будет какое-то «но», — шепотом перебил Рон. — Но, — чётко произнесла Гермиона, глядя ему прямо в глаза. — Мы пережили гигантские шахматы, загадку с зельями и Квиррелла. Мы пережили акромантулов, Тайную комнату и крестраж, овладевший Джинни. Мы пережили дементоров на третьем курсе, нападение на Кубке мира и тот фарс, что представлял собой Турнир Трёх Волшебников. Мы пережили фанатичного психопата-уголовника, целый год выдававшего себя за нашего профессора и напавшего на Гарри, мы пережили возвращение Вол… Сам-Знаешь-Кого летом и профессора, которая применяла к нам запрещённые средневековые пыточные устройства и создала министерские указы, нарушающие наши гражданские права. Мы пережили битву с одними из самых сильных и опытных Пожирателей смерти в Министерстве. Мы пережили нападения Пожирателей смерти, нападение на Луну, вторжение и последовавшую битву в Хогвартсе. Мы пережили Пожирателей смерти, которые явились на свадьбу Билла и Флер специально, чтобы убить нас. Она улыбнулась — горько-сладко, но решительно. — Будет тяжело. Будет хреново, больно и, возможно, немного нам попортит нервы. Но мы и это переживём. Они возвратились в дом, прижавшись друг к другу, чтобы согреться, и увидели, как Гарри изучает надпись на руке, увлечённый разговором с Луной. — Угадайте что? — Спрашивает он. Несмотря на радостный тон, которым он это произнес, Гермиона и Рон напряглись, ожидая худшего. Рука Гермионы с палочкой оказалась наготове, когда она ответила: — Что? — Нет, все хорошо! — Он подарил им робкую улыбку. — Тонкс и Перси решили сбежать — решили, что достаточно долго ждали, и сказали «к чёрту всё». Они сделали это вчера. Рон лучезарно улыбнулся. — Чёрт возьми, да. Молодцы — они оба заслужили немного счастья прямо сейчас. А Тедди, конечно, не настолько взрослый, чтобы понимать, что они празднуют. — Что они решили делать с фамилией? — с любопытством спросила Гермиона. — Перси, кажется, пишет через дефис — Тонкс не хотела отказываться от своего имени, ведь она единственная, кто продолжает род. Рон поднял брови. — Удивительно, что Перси просто не сменил своё имя, ведь нас так много — хотя, наверное, это и к лучшему, мама бы сошла с ума и решила, что он бросил семью. — Возможно, именно поэтому он этого и не сделал, — пробормотала Гермиона, и тут они засмеялись, хотя, на самом деле, смешного было мало, но они так отчаянно нуждались в чём-то, кроме тьмы, что позволили нелепости поглотить их.

***

Трудно сосредоточиться, когда ты голоден. Гарри, конечно же, это было не чуждо; это знакомое чувство, которое заставляло его возвращаться в детство. Тем не менее, они все перманентно были на взводе и раздражительны, как бы ни старались этого не делать. Большую часть свободного времени они проводили, практикуя беспалочковую и невербальную магию — на чём настояла Гермиона, но остальные не подвергли это сомнению. Если их поймают, способность произнести даже самое простое заклинание без палочки может означать разницу между проигрышем в войне и победой. Между жизнью и смертью для всех троих. Они обсуждали, безопасно ли вызывать Винки, чтобы потенциально добыть припасы или передать послания, — и решили не рисковать: Гермиона и Рон были слишком параноидальны, чтобы рисковать, учитывая, как легко любой мог наложить на их любимого эльфа заклинание слежения. Даже малейшего шанса на разоблачение следовало избегать. Сириус не раз проводил вечера, страстно споря с ними через зеркало, настаивая на том, что у него нет причин не быть с ними, по крайней мере, у них не было причин не оставаться на площади Гриммо. Но среди них было много предателей, много тех, кто слишком много знает, и все их родственные души, которым можно было передать информацию, не привлекая внимания. Как бы просто ни звучали решения Сириуса, каким бы облегчением ни было иметь рядом с собой опытного взрослого, именно на это и рассчитывал Волан-де-Морт — на то, что они примут необдуманное решение от отчаяния, потому что в моменте казалось, что это не так уж важно, а потом их разоблачат. Возможно, когда-нибудь, когда они проверят и перепроверят безопасность, разработают запасные планы и убежища на случай, если что-то пойдет не так, но пока все они категорически отказывались от такого рода перспектив. Луна написала о розыске Поттера, а Гермиона отправилась в магловский городок, чтобы стащить радио, оставив вместо него немного денег, и когда им наконец удалось его послушать, это оказалось самым абсурдным и прекрасным, чего они никак не ожидали. Включаясь каждую неделю, они слышали знакомые голоса, которые успокаивали их: Сириус носил кодовое имя «Ромул» в честь своего мужа, и они с Фредом обычно обменивались шутками, которые делали мрачность нынешней обстановки немного более терпимой, а Кингсли, выступая в роли «Короля», прерывал их всякий раз, когда они слишком сильно отклонялись от темы. Они не могли быть сейчас со своими близкими, но слышали подтверждение, что с ними всё в порядке, заверения, что на их стороне ещё были силы бороться, — и каким-то образом это всё успокаивало. Гарри часами смотрел на снитч, оставленный ему Дамблдором, отчаянно пытаясь понять. По-прежнему совершенно не понимая, что означает фраза «Я открываюсь под конец», он написал Полумне поздно ночью, когда Рон дежурил, а Гермиона отключилась, громко храпя (что было для неё странно, но она так устала в последнее время, что они не стали её дразнить). Можно подумать, Дамблдор мог бы найти способ объяснить свой намек, даже если бы не смог сделать этого конкретно в завещании, согласилась Полумна. Она замолкла на мгновение, и даже за сотни миль Гарри чувствовал, как она думает, пытаясь понять — колёса её пытливого ума вращались со скоростью миллион миль в час. Полагаю, конец в данном случае может означать конец войны — завершение этой главы истории. Или твоего времени нахождения в Хогвартсе. Или, может быть, завершение главы твоей жизни? Конец того, как ты совершишь определённое действие, сразишься в определённой битве, обзаведешься определённой ценностью… хотя исторически, с духовной точки зрения, смерть часто считается закрытием одной двери и открытием другой, — так что он мог иметь в виду, что она откроется с твоей смертью, завершением твоей жизни на этом духовном уровне. Гарри поморщился, прочитав этот абзац, хотя знал, что она этого не видит, ошеломлённая и немного сбитая с толку различными теориями и информацией, которые она ему послала. Тем не менее, он доверял Лу больше, чем кому-либо, поэтому начал шептать варианты каждого возможного ключа, прижавшись губами к холодной поверхности снитча. Он пробовал комбинации, разные формулировки, прежде чем перейти к следующей из её теорий; попытка за попыткой оказывались безрезультатными. Дошло до того, что он начал сомневаться, может ли снитч просто понять, что все это неправда, что он просто говорит то, что, по его мнению, маленький золотой шарик хочет услышать, и тут он тихо прошептал: — Я скоро умру. И тут же чуть не выронил снитч, когда тот раскрылся. — Вот же чёрт, — пробормотал он, слишком измотанный, чтобы даже осознать, что в нём. Когда он уронил кольцо на раскрытую ладонь, его брови нахмурились от недоумения: это было кольцо Мракса — бывший крестраж, который был уничтожен ещё до того, как он понял, что это такое. Потому что оно повредило руку Дамблдора своими защитными заклинаниями. Если оно уже не работало — зачем бывшему директору понадобилось оставлять это ему? — Объяснение было бы кстати, — проворчал Гарри себе под нос. — Поэтому, конечно, я его не получу. Это было бы слишком просто — слишком, блять, просто для Альбуса Дамблдора. Быть скрытным и заставить меня разобраться самому важнее, чем иметь инструменты и информацию, необходимые для окончания этой дурацкой войны, верно? Сжав кулаки от разочарования, он с хрипом выдохнул, злой и уставший, настолько уставший от того, что вся его жизнь ушла на это дело, и это оказалось даже неважно, потому что власть имущие любили держать все свои карты при себе. Он завернул кольцо в старые носки Дурслей, которые он получил на Рождество много лет назад, закинул на дно сундука и скрыл от глаз, слишком усталый и раздражённый, чтобы пытаться разобраться в этом сейчас. Отправил сообщение Луне, говоря, что она оказалась права, поблагодарил за помощь и пожелал спокойной ночи, прежде чем выключить лампу и плюхнуться на скрипучую импровизированную кровать. Он заставил себя глубоко вздохнуть, глядя в потолок, тяжесть последних дней давила на него, и всё это достигло кульминации в разочаровании из-за всех оставшихся без ответа вопросов и бесполезных вещей, оставленных Дамблдором. Надеюсь, мне это не пригодится, пока я не соберу все кусочки пазла, чего он от меня и ожидал, подумал Гарри. Пока это не стоило мне жизни — или, что ещё хуже, чьей-то ещё.

***

С Гермионой что-то было не так. Она заметила это уже давно; летом это казалось незначительным, поэтому она просто списала это на травму, психическое заболевание и катастрофические события, которые сказывались на её организме. Просто депрессивные сны. Просто тошнота от тревоги. Просто постоянное ощущение, что что-то не так, потому что весь мир сейчас не в порядке. Но это… было нечто большее. Она больше не могла отрицать, что это что-то другое. В этот самый момент ей было очень плохо, и у неё болела грудь, что было совершенно нетипично. Бывало каждый месяц. По крайней мере, с симптомами менструации она справлялась раньше без проблем. Итак, она достала свою аптечку с тампонами и маггловскими таблетками, но прежде чем поднести таблетки ко рту, замерла. Потому что, хотя обычно раз в месяц она была почти полностью измотана, она не помнила, чтобы в прошлом месяце её настигла обычная волна боли. Или месяцем ранее. — Нет, — шептала она себе, уверенная, что начинает паниковать из-за пустяка. — Я уже разобралась — это просто стресс. Цикл опаздывает из-за стресса, ещё я мало ем, что тоже может негативно сказаться. Перестань нести чушь, Гермиона. За исключением того, что это уже третьи месячные, которые не пришли вовремя. Боль. Тошнота. Обморок. Как же она быстро утомлялась с тех пор, как они вернулись в особняк Тонкс. Её эмоции, которые просто зашкаливали, как она плакала или злилась из-за того, от чего раньше миллион раз могла отмахнуться. Она недоверчиво покачала головой, бормоча себе под нос. — Не может этого быть. Потому что она годами варила одно и то же зелье, с тех пор как стала достаточно взрослой, чтобы оно ей понадобилось; и каждый раз тщательно следила за тем, чтобы оно было идеальным. Это было зелье, которое она могла бы сварить во сне, думала она миллион раз прежде. Она заперла дверь в свою комнату в магически увеличенной палатке, прежде чем позволить себе по-настоящему обдумать эту возможность, отчаянно призвать свой котел — тот самый, который помогал ей столько месяцев и лет без проблем сварить привычное зелье. Он выглядел как всегда — и та порция, которую она принимала сейчас, в любом случае будет другой, учитывая, что её последний трёхмесячный запас зелья закончился в июле. Насколько она могла судить, если её мысли были верны, это была её последняя порция, которая закончилась где-то в мае или даже апреле. — Эванеско, — произнесла она шепотом. Она зажгла палочку и тщательно проверила каждый дюйм внутри, как никогда раньше. И на мгновение ей почти показалось, что это галлюцинация, но там, вплавленное в металл, наполовину покрытое коркой и почти исчезнувшее, на дне что-то было. Она царапнула это кончиком палочки, пока присохший кусок не отвалился, и вздохнула от потрясения, когда поднесла его достаточно близко к лицу, чтобы увидеть. Фиговый листок. Он совершенно безвреден — один листок нейтрализует и лунную росу, и воронец, делая идеально сваренное противозачаточное зелье бесполезными. Гермиона ахнула, дрожащими руками держа хрупкие остатки листка. Один листок, перевернувший весь её мир. — Как… — она тяжело сглотнула, когда до неё дошло. Грейнджер моргнула, сдерживая подступившие слёзы, и направила палочку себе на живот; всё её тело дрожало, но рука с палочкой осталась тверда — рука солдата. — Трансверсус ревелио. Тусклый свет означал отрицательный результат; палочка Гермионы же засветилась ярким белым светом. — О, боже мой. — Её левая рука мягко коснулась живота. Беременна. Она в самом эпицентре войны — солдат, в бегах от самого разыскиваемого преступника Британии, за её голову уже назначена награда. И беременна. И не по несчастному случаю или неудаче, а потому, что её зелье было подделано. Как? Кто бы стал об этом беспокоиться, когда шансы на то, что это сработает, были бы такими малыми — и кто из тех, кто бы стал беспокоиться, имел бы доступ к месту хранения зелья в Гриффиндорской башне в апреле и мае? Знал бы, какой ингредиент использовать, чтобы нейтрализовать нужные составляющие зелья без видимых последствий, имел ли он на это причины? Какой студент мог захотеть сделать такое? Осознание обрушилось на неё, и она упала на пол, прижимая голову к коленям. — Шпион, — шепнула она себе под нос и тут же залилась горьким, едким смехом. Потому что, конечно же, для такого человека, как Волан-де-Морт, это лучший способ её искалечить, лучший способ сделать её слабой. Он понял, что она играет ключевую роль в успехе Гарри, слышал, что у неё, скорее всего, ранимое сердце, — слышал истории о Г.А.В.Н.Э. и о том, как она сражается за права многих существ, — и решил, что мягкость — это ее слабость. Он решил, что, если заставить её неожиданно стать матерью, воспользоваться этой мягкостью — он полностью уберёт её со сцены. Значит, он её недооценил. В мягкости — её сила. Гермиона сжала челюсти, отодвигая котёл — видимо, сейчас он ей всё равно не был нужен. Она старательно держалась ровно столько, сколько нужно, чтобы переодеться в спортивные штаны и футболку, выключить свет и лечь в кровать, которая пока что заменяла ей безопасное место; только тогда она позволила себе почувствовать это. Беременна. Месяца три, не меньше. В разгар войны, с мишенью на спине. Оставить этого ребёнка — самая безответственная вещь, какую только можно было себе представить. Рожать ребёнка сейчас было бы так глупо — втягивать ребёнка в этот фарс, особенно когда его родители сделают его ещё большей мишенью. Боже, она понимала, что это плохая идея. И если бы это был кто-то другой в мире и он захотел бы сделать аборт, она бы поняла — поддержала бы на все сто. Но. Но. Это просто… не она. Она поддерживала каждую женщину, которая приняла такое решение, конечно, поддерживала, но для неё это никогда не было чем-то, что было бы предметом обсуждения. Она даже не могла заставить себя по-настоящему задуматься об этом, даже зная, что сейчас не может дать этому ребёнку тот мир, о котором она мечтала. Как бы безрассудно это ни было, как бы ни рассчитывал на это Волан-де-Морт, она не может не любить этого ребёнка. Ничто в мире никогда не давалось ей так легко. И ей так отчаянно хотелось рассказать Драко — разделить с ним свой ужас и волнение, насладиться радостью предстоящего родительства, которого они оба всегда с нетерпением ждали; разделить свои страхи и отчаяние, потому что никто не понимал её так хорошо, как её родственная душа. Её первый инстинкт, когда что-то шло не так — обратиться к нему… И всё же, хотя он заслуживал знать об этом больше, чем кто-либо другой, он не мог. Он находился среди врагов, в самом центре крепости, и ему уже грозила опасность из-за предательства, о котором они не знали. Пока. Если он узнает, то не сможет удержаться от безрассудного поступка, чтобы добраться до неё, или, что ещё хуже, погибнет в отчаянной попытке уничтожить Волан-де-Морта и создать лучший мир для их ребёнка. Или, что ещё хуже, если его раскроют, если Реддл поймёт, кто всё это время был у него в руках, как он может использовать Драко против неё. Как он может угрожать их ребёнку, чтобы заставить её вторую половинку поступить ещё хуже. Боже, как же ей хотелось все рассказать ему, но, чёрт возьми, она не может. Это чувство поглотило всё — осознание, шок, вытесняющий все остальные эмоции, то, как её разум не может успокоиться, прокручивая в голове каждый момент её будущей жизни, всё, что ей предстоит сделать, и каждую минуту с момента зачатия ребёнка. Как она паниковала, потому что, боже мой, я выпила несколько порций алкоголя с мая — она вспомнила те несколько, что выпила на свадьбе, и один на дне рождения Гарри; как она не следила за собой, и что, если всё это время она причиняла боль своему малышу, о котором и не подозревала? Испортила ему жизнь ещё до того, как он появился на свет? И вот этот момент — когда она рыдала, потому что хотела только одного — защитить своего ребёнка от тьмы мира, убежать, спрятаться и обезопасить его, и мечтала, чтобы они появились в другое время или в другой жизни, где она могла бы просто праздновать… В этот момент, когда она чувствовала, что никого в мире она не понимала так досконально, как Лили Эванс Поттер, несмотря на то, что никогда не встречала эту женщину. В этот момент, когда больше всего на свете ей хотелось как-то поговорить с этой взрослой женщиной; хотелось всеобъемлющей ясности, маглорожденная в мире, который считал её чужой, солдат на войне за само своё существование, которая смертельно устала и измотана, но всё ещё была вынуждена сражаться… Это был момент осознания того, что её положение — полный провал, и её ребёнок вот-вот станет главной целью самого тёмного волшебника, и она может отдать всё, что у неё есть, чтобы защитить его, но этого всё равно может быть недостаточно. Она свернулась калачиком, лежа на боку, прижала руку к ещё никак не проявившемуся животику, не ощущая ничего, кроме чувства защиты, которое уже пульсировало в её жилах, львица, чья единственная цель — выживание её детёныша. Но война всё ещё шла; ей нужно было бороться за мир, в котором стоило выжить.

***

Пэнси задыхалась, сплевывая кровь изо рта в том месте, где она упала на пол. Её нервы продолжали подрагивать от импульсов круцио, но ей наконец удалось, шатаясь, сесть. Она вытерла нос, и кровь стекла по тыльной стороне ладони. Какой замечательный способ провести последнюю ночь перед Хогвартс-экспрессом — последнюю ночь перед последним годом учёбы. Этот год уже гарантированно станет адом на земле — и всё же она отчаянно ждала побега; по крайней мере, меньшей боли. — Ты больше не сбежишь, — шипел на неё Долохов, всё ещё держа палочку поднятой. — Ты больше не сбежишь. Любая дальнейшая измена нашему делу приведёт к новым пыткам — и нам придётся искать твою вторую половинку. Вы не выживете. Тёмный Лорд не терпит измен. Заставив себя кивнуть, Пэнси даже не задумалась над его словами, даже не задумалась о последствиях, на всякий случай, вдруг легилимент рыскал поблизости. Наконец он смягчился и жестом приказал ей выйти из комнаты. Несмотря на то, как сильно ей хотелось сбежать, аппарировать в рыданиях, она сохранила свой изящный внешний вид, который ей прививали всю жизнь — даже пытки, почти доведшие её до смерти, не являлись оправданием отсутствия манер в доме Паркинсонов. Поэтому она тихо и осторожно вышла быстрым шагом, с холодным и безмятежным выражением лица и высоко поднятой головой, хотя на её лице должны были быть явные следы пережитого. Сдерживала дрожь, не зная даже сейчас — этот мужчина, который только что проклинал её несколько часов подряд, не тот ли это самый человек, что напал на неё год назад, — внутренне сжимаясь от мысли, что он может быть тем, кто знает её так близко, а она никогда не узнает об этом. Здесь это мог быть кто угодно. Вот почему она не спала месяцами, её отражение в зеркале сейчас стало ходячим трупом, и неизвестность съедала её — и каждое мгновение в штаб-квартире Пожирателей Смерти разлагало её душу, заставляя всё больше замыкаться в себе. Она вошла в покои Нарциссы под предлогом помощи женщине в её работе. Как только за ней чарами заперлась дверь, она упала на пол комнаты матери своего друга, позволяя слезам и крови пропитать ковёр. Нарцисса в одно мгновение оказалась рядом с ней — величайшая материнская фигура, которую она когда-либо знала — нежная рука успокаивающе гладила её по спине. — Знаю, милая. Выпусти это из себя. Всё в порядке. Пэнси чувствовала предательское покалывание от наложенного на неё исцеляющего заклинания; когда ей удалось убрать руки от лица, Нарцисса с обеспокоенным взглядом протянула ей флакон с питательным зельем. — Двенадцать часов, — напомнил ей мягкий голос женщины, пока она допивала вязкую жидкость. — Ты так хорошо справилась, милая девочка. Ты такая сильная. Тебе просто нужно продержаться ещё немного. — Ты не сомневаешься, доживём ли мы до этого? — Спросила Пэнси хриплым шёпотом. — Стоит ли вообще пытаться? — Стоит. — Признание сопровождалось грустью в глазах. — Есть свет, есть надежда. Несмотря ни на что, я верю, что человечество в большинстве своем доброе в душе. Орден добьётся успеха, и мы поможем им. Кивнув, Пэнси вытерла лицо, восстанавливая ментальные стены, прежде чем отправиться доделывать свою дневную работу. Она не заметила муки на лице Нарциссы в тот момент, когда вышла из комнаты.

***

Позже той ночью Нарцисса проснулась, вздрогнув, чего она не могла себе объяснить. Но её магия пробудилась, завибрировала. Происходило что-то важное. Те, кто остался в штабе на ночь, находились в столовой; пока её сын спал, ночь которого была полна кошмаров и тревог, её потянуло в семейную библиотеку. Часть её была уничтожена во время приступов ярости и пиршеств Тёмного Лорда, но защитные чары, которые она поддерживала, сохранили большинство их драгоценных книг нетронутыми. Её магия сжигала что-то глубоко внутри, требующее её внимания, пока она не оказалась у дальней стены, так глубоко среди полок, что почти забыла об ужасах, охвативших место, которое никогда не было её настоящим домом. И она обнаружила себя стоящей перед своим экземпляром семейного гобелена Блэков — конечно же, у всех был такой. След, где Вальбурга несколько десятилетий назад расправилась с Сириусом, до сих пор был подписан, а все гобелены были связаны Протеевыми Чарами. Однако гобелены были самодостаточны; за исключением случаев, подобных отречению Сириуса, они обновлялись совершенно независимо, магия работала сама по себе, когда это было необходимо. Нарцисса не совсем понимала, почему гобелен позвал её именно в эту ночь; её взгляд скользнул по плотной ткани, туда, где имя дочери её сестры переплеталось с именем её нового супруга, одного из старших братьев Уизли, их сына, родившегося не так давно. Она продолжила изучать гобелен, и, увидев изменения, подавилась воздухом от потрясения. Там, прям под именем Драко, магически светился маленький круг. Его пока нет, но скоро появится. Гобелен готовится к появлению нового члена рода, которое произойдёт всего через несколько месяцев. — О, Мерлин, — прошептала она, и сердце сжалось от осознания. Как — неясно; она достаточно знала о своём сыне и его второй половинке, чтобы понимать, что они оба чрезвычайно осторожные существа, так что шансы на это были равны нулю. Но как — это неважно; гобелен не отразит на себе ничего, пока новая жизнь не станет жизнеспособной, и ведьма не примет осознанного решения вынашивать ребёнка. Именно поэтому она так давно знала, что Драко справится, — именно поэтому ей удалось не потерять надежду. Сияние, которое она видела сейчас… Внук — у неё скоро родится внук. Она наложила заклинание без палочки, желая, чтобы от магии не осталось и следа, на всякий случай — они не могли себе позволить, чтобы кто-то ещё узнал об этом. Даже Драко, как бы это ни убивало её — как бы она ни понимала, это, должно быть, разъедало Гермиону. Она закрыла глаза, на мгновение прислонившись к полкам. Десять секунд в день, позволяла она себе чувствовать — десять секунд, чтобы всё обдумать, побыть настолько грустной, злой или испуганной, насколько было нужно, прежде чем заставить себя запереть всё это обратно. Только так она выживала все эти годы. Когда ее десять секунд истекли, она открыла глаза, встала прямо и ушла, словно только что просто прочла несколько страниц книги. Небрежно хватая книгу с полки, пробормотала заклинание, выдавая её за текст исцеляющих заклинаний. Она написала записку шифром, понятным только Андромеде, и вложила её в книгу, которую затем уложила в сундук Пэнси. Она объяснит, что девушка должна с ней сделать утром — нельзя было оставить ни следа. — Мерлин и Моргана, защитите их, — отчаянно шептала женщина всю дорогу до своих покоев. Всё остальное ей было неподвластно.