Часть 41. Все ждут, когда ты сломаешься

Гермионе, наверное, стоило этого ожидать, но дни были такими однообразными и слившимися воедино, что она не замечала, как они пролетают мимо. Не заметила, что они уже целый месяц находились в бегах. Она не осознавала, что наступило уже первое сентября. Поэтому она совершенно не была готова, когда на её руке начали появляться надписи — запаниковала, мгновенно задержала дыхание, испугалась, что что-то пошло не так, пока не прочла: Сел на поезд — ты в порядке? Что случилось? Расскажи мне всё. Её сердцебиение замедлилось, когда она поняла его сообщение. Дата. Время идёт. Почти четыре месяца прошло с тех пор, как она видела его в последний раз. У нас всё хорошо, успокоила она; Грейнджер была благодарна их связи, потому что у них не будет другого способа общаться, кроме как через это, до самого конца войны. Если бы он услышал её голос или увидел её лицо он бы секунд через тридцать понял, что она что-то от него скрывает. Не было ничего важнее, чем держать его в неведении; ничто в мире не имело значения, кроме безопасности их ребёнка. Ты же знаешь, что должна дать мне больше информации, я так переживал! Ты ешь, спишь, заботишься о себе? Спустя мгновение, он добавил: Не понимаю, зачем спрашиваю, когда уже знаю, что ответ — нет. Невольно по губам Гермионы растеклась улыбка, тепло расцвело в её груди от нежного раздражения её второй половинки; от того, как привычно и уютно это ощущалось, даже когда сейчас всё было в таком ужасном состоянии. Конечно, мы не разговаривали несколько месяцев, а ты начинаешь с критики — как это на тебя похоже, Ромео. Она улыбнулась, точно зная, что он закатил глаза, прежде чем продолжить. У меня получается лучше, обещаю. Рон, как мать-наседка, разыграл всю свою энергию, и ему больше некуда направить её. И у нас всё хорошо, просто… не очень-то везёт с нашей миссией. Конечно, я немного расстраиваюсь, потому что иногда кажется, что всё безнадёжно, но никто уже месяц не наставлял на нас палочки, так что уже неплохо. Звучит как победа, — ответил Драко. — Надо было раздобыть Уизли и Пэнси шахматные наборы, чтобы они могли играть друг с другом, когда появляется возможность — Мерлин знает, им обоим не помешало бы отвлечься. Кстати, у неё всё хорошо, я знаю, что это был бы твой следующий вопрос; лето выдалось тяжёлым, но теперь она жива и здорова. У Грейнджер заболело сердце при упоминании о подруге; о том, как она скучает по ней, о том, когда они смогут поговорить в следующий раз… Ничего нового, конечно, но всё равно обидно. Ты уже видел Джинни? Она спросила, ища подтверждения как для себя, так и для того, чтобы облегчить беспокойство, которое охватывало Рона, когда он думал, что друзья этого не замечают. Всякий раз, когда они отворачивались, выражение его лица становилось опустошенным, его явно терзало чувство вины за то, что он не был рядом с семьей в это непростое время. Они все, конечно, скучали по Уизли, но для Рона, у которого всегда была крепкая большая семья, этот внезапный разрыв был особенно жесток. Естественно, они с Блейзом исчезли, как только оставили здесь свои вещи, так что одному богу известно, какое купе они сейчас оскверняют. Она выглядела хорошо, на то мгновение, как я её увидел. Они говорили без умолку больше часа, просто наверстывая упущенное за лето. Обо всем, кроме самого главного, конечно, о котором он не мог пока знать; и даже этот разговор убивал её. Гарри и Рон просили её передать привет; как только Джинни вернулась в купе Драко в поезде, она захватила тыльную сторону его руки, чтобы начать обмениваться сообщениями с Роном, который делал то же самое с Гермионой, заслужив недоумевающий взгляд. Но её это не беспокоило — она была рада стать посредником в их разговоре, рада сделать всё возможное, чтобы сблизить семью вокруг неё, когда все находились на расстоянии друг от друга. Рада видеть облегчение — и улыбку — на лице Рона впервые за, казалось бы, целую вечность, пока сестра рассказывала ему всё, и они поддразнивали друг друга, словно оскорбления — их способ сказать: «Слава Мерлину, у тебя всё хорошо». В конце концов, как только она получила свою руку обратно и снова начала быстро и честно обмениваться новостями со своим парнем, они дошли до текущих событий и положения в Британии, и поток информации от Драко застал её врасплох. Как? Как всё могло так быстро стать настолько плохим? Она знала, что тьма сгущается, как и большую часть их жизни, но что она так быстро переросла в геноцид… Гарри первым заметил, как она побледнела от ужаса; он инстинктивно плеснул в нее водой, сжав руки так, будто поймает её, если ей это понадобится. — Что случилось, Миа? — Она сделала это, — слабо сказала она, дрожа от охвативших её ярости и ужаса. — Она действительно это сделала — как в Германии 1940-х. Боже мой. Как это возможно? И если всё уже так плохо, что… но, конечно же, мы… — Миона, — перебил Рон добрым, но твёрдым голосом. — Сосредоточься. Расскажи нам, о чём ты говоришь, чтобы мы знали, как помочь. Она — это кто? Грейнджер заставила себя сделать глубокий вдох, приходя в себя достаточно, чтобы объяснить. — Амбридж. И Ты-Знаешь-Кто, полагаю, мы все знаем, что он тоже за этим стоит, но… — она выдохнула от бессильной ярости, качая головой. — Они создали реестр маглорождённых; он уже существует. Ни один маглорождённый ученик, естественно, не чувствовал себя в безопасности, отправляясь в Хогвартс, но, кроме того… нас начали судить за кражу магии. Её глаза наполнились слезами, потому что, когда она так злилась, ей был нужен выход, нужно было выплеснуть злость наружу, иначе она взорвётся. — Нас сажают в тюрьму просто за то, что мы существуем, — прошептала она в ярости. — Вот так всё и начинается. Они обесчеловечивают нас, чтобы, когда нас убивают, никто не считал это злодеянием, потому что в их глазах мы даже не люди. Они разделяют нас, чтобы все видели в нас других, и некому было бороться за нас, когда нас посадят. — И Гарри с Роном, конечно же, были в ужасе; им стало противно, что с маглорожденными обращались как с недолюдьми из-за чего-то столь простого и неподвластного им, как их личность. Их бросало в дрожь от этой мысли — от последствий, от того, как ситуация может перерасти в ещё большее злодеяние. Это ведь уже было сущим кошмаром. Но было что-то особенно ужасное в том, чтобы наблюдать, как человек, которого они любили и уважали больше всех, употреблял слово «мы» — осознание того, что она была бы среди них, если бы их здесь не было. Что именно таких, как она, сейчас демонизировали и обращались с ними как с отбросами. Обвиняли в том, что они не обладают настоящей магией, как будто она не самая блестящая, искусная и явно достойная магии из всех, кого они когда-либо встречали. — Они ведут реестр в министерстве и замалчивают судебные процессы, в том числе и твой, Гарри, по поводу злоупотребления магией. Но, Драко слышал слухи, сейчас всё ещё хуже. Они держат их в ужасных условиях и окружают дементорами, чтобы те чувствовали себя подавленными, безнадежными и одинокими, и им придется признаваться, лишь бы все это закончилось. А какие наказания им за это грозят… Это… Боже, это просто варварство. Рон инстинктивно погладил ее по спине, когда она прижалась к плечу Гарри, и они оба окутали ее теплом и любовью. Но этого было недостаточно. И она до сих пор не рассказала им о ребёнке, чему у неё не было оправдания, не было разумного объяснения, кроме собственного страха и желания всё контролировать. Её собственная потребность продумать весь план до того, как она начнёт делиться обстоятельствами с окружающими, хотя она знала, что почувствует себя лучше, как только расскажет им — как только расскажет Гарри, своему лучшему другу на свете. Скрывать это от них было тяжело — боже, как бы ей хотелось, чтобы они знали; каждый момент, когда она так усердно пыталась это скрыть, казался ложью. И она хотела им рассказать, но они и так невероятно опекают её. Когда они узнают, что с ними теперь ещё и племянница или племянник, они не выпустят её из виду. В этом было что-то прекрасное и ужасное — быть одной; только она и её малыш, которого она носила в себе против всего мира. Прекрасное и отчуждающее. Она была погружена в свои мысли, когда Гарри что-то сказал; она снова кинула на него вопросительный взгляд. — Извини, не повторишь? — Тогда мы прокрадёмся в министерство и остановим его, — повторил Гарри, как будто это была самая очевидная вещь на свете. Рон скривился, но ничуть не удивился и не возмутился. — Как раз когда я думал, что у нас наконец-то будет спокойный год. Следовало бы догадаться. — Мы должны, — настаивал Гарри, сосредоточенно прищурившись. — Мы не можем просто стоять и смотреть, как это происходит. Мы должны что-то с этим сделать, дать людям понять, что они не одни. Дать им понять, что сопротивление есть, что мы всё ещё боремся, и он ещё не победил. Гермиона на мгновение закусила внутреннюю сторону щеки, размышляя. — Давай. Я хочу, и, более того, это хорошая идея, — наконец решила она. — Тогда мы так и сделаем, — заверил её Рон с решительным выражением лица. — Сейчас нет ничего важнее. Мы можем начать планировать, закончить до каникул, чтобы вернуться к охоте за крестражами, которую, я знаю, мы все так любим. Они с Гарри скорчили рожицы в ответ на его сарказм, но гриффиндорка скрестила руки на груди. — Но вы же понимаете, что это значит. Гарри сморщил нос, словно знал, что это произойдёт, а Рон издал стон, притворно падая на диван. — Исследования, — жалобно простонали они в один голос.

***

Постепенно все больше времени они посвящали новым попыткам узнать всё, что можно, о Министерстве, включая, помимо прочего, посменную слежку за сотрудниками всех уровней — часы практически бесполезной и рутинной слежки. Гермиона также часами читала, как Драко описывал каждую крупицу информации, которую он когда-либо знал о здании, его системе безопасности, персонале — стало почти страшно, сколько всего он узнал за эти годы. Каждый день они перемещались между своими лагерями; не раз они обсуждали опасность площади Гриммо, но всё ещё не были уверены, проник ли уже туда Снейп — и, кроме того, даже если нет, у отцов Гарри наверняка были охранные чары, которые предупредят их о любом проникновении. И они не были готовы рисковать, пока нет. Конечно, всё это предприятие было большим отклонением от их настоящей задачи, но оно стало даже приятным после полутора месяцев бесплодных усилий, связанных с поиском крестражей. Каким облегчением стало наконец-то заняться чем-то полезным — чем-то, что давало им ощущение достигнутого прогресса. Настроение у всех улучшилось благодаря обновлённому ощущению цели; не говоря уже о том приливе энергии, который они испытывали, выходя из шатра каждый день и снова оказываясь среди общества людей, пусть даже под мантией-невидимкой. Они видели, как Артур направлялся на работу, когда там оказались только Гермиона и Рон; старший Уизли по неизвестным им причинам вошел через вход для посетителей. Больно было не иметь возможности позвать его, но это было необходимо… Всё, что они делали сейчас, было необходимо, напоминала себе Гермиона; она видела, как Рон мысленно повторяет это, упираясь пятками в асфальт, чтобы не броситься на отца. В перерывах между сменами в министерстве и другими исследованиями, связанными с подготовкой к побегу из тюрьмы, им всем гораздо легче было расслабиться в лагере. Гермиона снова и снова обращалась к Барду Бидлю, пытаясь понять замысел Дамблдора, а также ища утешения и напоминания о Драко. Гарри нашел её, свернувшейся калачиком в потертом кресле, и уселся в соседнее, достаточно близко, чтобы читать через её плечо, хотя он знал, что это сводит её с ума, и читал он примерно в два раза медленнее, но она любила его достаточно, чтобы не проклинать так, как ей бы хотелось. Он издал испуганный вздох, когда девушка перешла к истории о трёх братьях, и она встряхнула волосами, приподнимая бровь. — Ничего, — пробормотал он, отмахиваясь. Знакомая с ним семь лет, Гермиона за десятую долю секунды поняла, что это ложь, поэтому просто поддержала зрительный контакт, по опыту зная, что выжидательный взгляд рано или поздно сведёт его с ума. И действительно, через несколько мгновений он хмуро глянул на неё, указывая на заголовок главы. — Просто… этот символ, треугольник. Я видел его раньше, но не могу вспомнить где. Просто… он мне запомнился, вот и всё. — Хм. — Гермиона сосредоточила внимание на странной фигуре. — Это может быть руна, но… я никогда её не видела. Могу взглянуть, если хочешь? Посмотрим, есть ли она в какой-нибудь из книг, которые у меня есть? — У тебя есть несколько книг по рунам специально для… знаешь, я даже не буду спрашивать. Это было бы здорово, спасибо. — Умница, — похвалила его сестра с ухмылкой, прежде чем вернуться к рассказу. Притворяясь, что вернулась к чтению, она продолжила наблюдать за ним; пользуясь моментом, когда он отвлёкся, чтобы подглядеть за ним незаметно, в кои-то веки. Они перманентно беспокоились о министерстве, о взломе, и, конечно же, ребёнок был постоянно в ее мыслях, так что поводов для стресса у неё и так было предостаточно… Но она никак не могла перестать думать о жизни брата — о том, сможет ли он пережить поражение от Волан-де-Морта. Если к его собственной душе был действительно присоединён кусочек души Тёмного Лорда, если он действительно являлся крестражем… Ну, она видела то, что осталось от диадемы и дневника после того, как кусочки души были уничтожены. И часть её хотела настоять на том, чтобы всё было по-другому — что есть разница между намеренным вложением себя в объект и тем, чтобы сохранить его, чтобы не исчезнуть. Но куда бы она ни смотрела, сколько бы она ни думала, ни теоретизировала, ни исследовала, никаких доказательств — никаких ответов. Она не могла справиться с неопределённостью; не могла вынести мысли о будущем, в котором Гарри не будет рядом с ней. Она сожжёт дотла небеса, чтобы спасти его, если потребуется.

***

Гермиона проснулась с ощущением такой же усталости, с которой она засыпала; но её не тошнило, что позволяло ей три полных дня спокойно есть, так что она всё равно считала это победой. Рона не было дома, скорее всего, он ушел на пробежку или ещё куда-нибудь, как он привык делать примерно раз в день под мантией-невидимкой, нуждаясь в пространстве и солнечном свете, чтобы не скатиться в эмоциональную яму. Тем временем она услышала голос Гарри, болтающего без умолку — он, вероятно, использовал зеркало, чтобы пообщаться с отцом или Луной. Он поднял взгляд, когда она вышла, и улыбнулся ей, как всегда, когда она входила в помещение, — словно она заслуживала такой любви, словно её присутствие делало всё лучше. Это были любовь и обожание, которым она никогда не сможет соответствовать, — но, боже, как же ей хотелось попробовать. Улыбка брата делала весь мир ярче. — Доброе утро, Миа. Завтрак? Она устало кивнула, пробормотала слова благодарности, проходя через комнату; её пушистые носки тихо скользили по полу, когда она подошла к нему, чтобы сесть рядом. В палатке было довольно прохладно, даже несмотря на согревающие чары, которые они регулярно накладывали, поэтому её свободный свитер служил ей и для поддержания тепла, и для того, чтобы скрыть то, что уже стало заметно. Становилось всё сложнее скрывать это от них, физически; и, несмотря на их невнимательность, они рано или поздно заметят. Ей нужно найти способ сказать им, но… Пока нет. Облокотившись на плечо брата, она подошла к Энди, стоящей по другую сторону зеркала, чтобы помахать ей рукой, а затем переключила внимание на тост перед собой. — Тебе всё ещё нехорошо? — Обеспокоенно спросил Гарри, и она кожей ощутила, как он оценивает мешки под её глазами и заострённые скулы. Они все похудели, страдая от недостатка питания, но ей это особенно тяжело давалось. И Гарри, возможно, хуже всех разбирался в романтических связях и не понимал некоторых вещей, происходящих вокруг, но он, несомненно, отлично подмечал, когда кто-то был не в порядке, когда кто-то натянуто улыбался. Гермиона кивнула и успокоила его, ловя задумчивый взгляд его тёти. Она тихонько подслушивала их разговор, напевая себе под нос, когда Энди рассказывала о чём-то, что Тонкс сделала на прошлой неделе, неспешно поедая свой завтрак под чашку чая. Они говорили о Тедди, у которого всё было хорошо, о Софии, которая была обижена на них за то, что они ушли, и о Сириусе, который пока что избегал неприятностей в их отсутствие, хотя никто из них не верил, что это продлится долго. Примерно через десять минут Энди откашлялась. — Гарри, не мог бы ты дать мне минутку наедине с Гермионой? Мне нужно с ней кое о чём поговорить. Гарри не обратил пристального внимания на просьбу, попрощался и легко передал зеркало сестре, прежде чем выйти на улицу, чтобы попрактиковаться в обращении с палочкой и дать им немного пространства. Гермиона же, напротив, была полна тревоги и невольно напряглась, когда услышала просьбу Энди. Конечно, она сразу же предположила худшее, потому что жизнь доходчиво показала ей, что это, скорее всего, так и есть. Конечно, она была близка с Энди, но что тётя Гарри не хотела бы, чтобы он услышал? Пожилая женщина устало вздохнула, встречаясь взглядом с Гермионой. — Как дела, дорогая? — Я… — Гермиона коротко рассмеялась над абсурдностью происходящего. — В смысле, мне стало лучше. Мы в безопасности, всё в порядке, и я наконец-то могу снова говорить с Драко, что, на самом деле, делает всё ещё лучше. — Она вопросительно склонила голову, слишком нервная, чтобы продолжать обмениваться любезностями и избегать темы, какой бы она ни была. — О чём ты хотела со мной поговорить? Энди поджала губы. — Пэнси передала мне посылку через камин в Выручай-комнате. Нарцисса спрятала её в школьном сундуке, замаскировав, со строгим приказом, чтобы Драко не узнал, и чтобы она передала мне посылку в строжайшей тайне. Волосы по всему телу Гермионы встали дыбом от предчувствия — предчувствия, которого она даже толком не понимала. — Что… зачем ей… что это? — Она написала записку шифром, которым мы с ней пользуемся уже много лет, — тихо продолжила Энди. — Заклинание, которое она создала почти двадцать лет назад. Она хочет, чтобы оно было у тебя. И сама посылка… Она подняла книгу так, чтобы её было видно через зеркало, и сердце Гермионы замерло. Астрономический атлас, название которого гласило: «Полное собрание всех известных созвездий». — О, — ахнула Гермиона, инстинктивно приложив руку к животу. Все дети в семье Блэк, как известно, были названы в честь созвездий. В последнее время она постоянно думала о звёздах. Этот подарок означал, что Нарцисса каким-то образом узнала обо всём — и попыталась передать ей информацию через Пэнси; значит, она также знает, что Драко нельзя рассказывать. Может быть, хотела, чтобы Гермиона знала, что она не одна. — Гермиона? — Тихо позвала Энди, и в её глазах читался вопрос. Значимость момента повисла в воздухе между ними, готовая вспыхнуть. Гермиона кивнула в знак согласия, уголок её губ приподнялся в нервной, испуганной улыбке. — Да, — тихо шепнула она — очень, очень тихо. — Ты… — Мне скоро понадобится эта книга, — перебила она, мягко объясняя: — Я ещё не сказала мальчикам. Пока не разобралась, как, учитывая время и всё такое. Всё так… сложно. — Её голос сорвался на последнем слове, её захлестнули эмоции. — Ах, милая девочка, — прощебетала Энди. — Не представляю, что ты чувствуешь. Конечно, я в восторге от тебя, но ничего страшного, если твои чувства ко всему этому неоднозначны. Гермиона открыла и закрыла рот. — Я… да. Это было… чудесное и ужасно напряжённое время. Они поговорили ещё всего минуту, но это… всё: теперь тот, кто любил её, был в курсе, кто-то, к кому она могла обратиться. И знание того, что Нарцисса тоже каким-то образом об этом узнала — что её первые действия были защитным заклинанием и детской книгой имён, ощущалось, как признание в любви. У Грейнджер был всего один разговор с этой женщиной — она не знала её достаточно хорошо, чтобы понять. И всё же она каким-то образом понимала, что это благословение её будущей свекрови, напоминание о том, что она не одна. Они не одни. Это помогало. — Это будет непросто, — шептала она, проводя большим пальцем вверх и вниз по небольшой выпуклости внизу живота. — Но уже так много людей любят тебя. Она этого не знала, но это были точно те же слова, которые другая маглорождённая ведьма, сражающаяся за своё существование, говорила своему малышу, выбрав для этого самый худший, но всё равно драгоценный момент. Позже той ночью она разглядывала звёзды, пока мальчики спали, и вместо чтения тихо рассказывала малышу разные мифов, в честь которых названо каждое созвездие. Как всегда, её взгляд задержался на созвездии Дракона.

***

Гарри был подавлен, их последние усилия казались совершенно бесполезными. Строго говоря, это была неправда, но он чувствовал себя особенно неспособным внести свой вклад, продолжая подготовку к министерской авантюре; Рон делился знаниями, накопленными за всю жизнь, как о магической Британии, так и о самом министерстве, а Гермиона продумывала запасной план за запасным планом и зелье за ​​зельем, чтобы… Подготовиться. Однажды поздно ночью он дежурил, рассеянно рисуя на руке и ни о чём не думая; они с Луной не раз оставляли друг другу рукава с записками и набросками, чтобы другой мог поспать. Но мгновение спустя она спросила знакомым почерком: Гарри, почему ты рисуешь на себе символ Даров Смерти в три часа ночи? Сразу же защищаясь, он ответил: Почему ты не спишь в три часа ночи? И мгновение спустя: Что ты имеешь в виду под символом Даров Смерти? Его девушка на мгновение пропала, прежде чем ответить — то, что она почти никогда не делала. Именно от этой истории у него покалывало затылок; это что-то значило, если уж Луна так удивлялась, хотя её так сложно было поразить словами. История трёх братьев из Барда Бидля объясняла историю происхождения трех Даров Смерти. Любой, кто обладал всеми тремя, становился повелителем смерти. Она нарисовала треугольник повыше на руке. Мантия-невидимка. Линия рядом. Непревзойденная палочка — её называли Бузинной палочкой. А рядом — маленький круг. Воскрешающий камень; он позволял видеть умерших любимых. Но это была всего лишь детская история, не так ли? Всё — всего лишь история, пока не увидишь это своими глазами. Он слышал фразу её голосом — она не пыталась поэтизировать, а всегда небрежно произносила самые глубокие вещи. Большинство людей считали это просто легендой. Но мой отец всегда считал, что в ней слишком много правды, чтобы быть вымыслом — слухи о непревзойденной палочке, «палочке смерти», если можно так выразиться, ходили веками. А мантия… ну, не хочу быть драматичной, но, Гарри, твоя мантия не похожа ни на одну другую. Что ты имеешь в виду? Существует множество других мантий-невидимок, но их чары со временем ослабевают — я знаю, Гермиона пыталась объяснить тебе раньше, что заклинание может ослабнуть. Но твоя… она была у твоего отца до тебя, очевидно, с детства, иначе он бы никогда не смог создать Карту Мародёров, и до сих пор она безупречна. Качество и состояние не пострадали даже сейчас; это… невозможно объяснить в рамках обычных законов магии. Гарри нахмурился, потому что… чем больше она объясняла, тем меньше смысла это имело. Всплывало воспоминание — призрак Елены Когтевран, всего несколько месяцев назад. Предназначена для того, чтобы скрыть носителя от Смерти, сказала она, — настолько, чтобы скрыть и от уже умерших. Его плащ — поистине один из Даров Смерти. Таким образом, мы почти уверены, что и палочка, и плащ настоящие. А значит, есть вероятность, что и камень тоже — но как нечто подобное может оставаться скрытым всё это время? И почему символ такой знакомый — почему он не может выбросить его из головы? Почему он так уверен, что видел его раньше? Теоретически, его могли уничтожить, но я считаю это крайне маловероятным; учитывая, что все три предмета предназначены для спасения от смерти, они должны быть практически неразрушимыми. Скорее всего, он был потерян среди обломков или выброшен как безделушка, или какая-то определённая волшебная семья завладела им и сохранила его, передавая по наследству, как Поттеры сделали с твоей мантией. Логично. Он думал об этом весь день, эта Треугольная эмблема, о которой он не переставал думать, не давала ему покоя. И камень; Елена подтвердила, что плащ действительно настоящий, и о палочке ходило достаточно слухов, чтобы в это поверить, но где же может быть камень? Как такая драгоценность могла быть утеряна? Возможно, передалась по наследству, как предположила Луна; но даже тогда почему не было слухов или записей? Если только… если только они сами не осознавали, чем владеют. Думали, что это просто семейная реликвия. Он дремал, погрузившись в мысли, и его сны стали калейдоскопом хаотичных воспоминаний. Сначала он оказался на собрании Ассоциации Американских Священников, и всё казалось нормальным, пока все участники не начали кричать ​​и не исчезли из Тайной комнаты, а он улетел на василиске; затем он очутился в зоопарке с тётей и дядей, разговаривал с удавом, пока стекло не расплавилось, и он не превратился в Нагайну, заскользившую к Артуру в Министерство. И затем сцена снова сменилась, следуя за его воспоминаниями к змее, прибитой к двери в форме буквы S, и Морфину Гонту, шипящему на змеином языке на чиновника Министерства; Меропа тоже была там, выглядящая совершенно невинной и побеждённой, совсем не похожей на того человека, что породит вскоре величайшую тьму среди волшебников, какую когда-либо видела Британия. Марволо тоже находился там, кричал и плевал ему в лицо, срывая медальон с шеи Меропы и тыкая кулаком в лицо Гарри, чтобы заставить его посмотреть на кольцо, плотно облегающее его палец… И наконец Гарри резко проснулся, задыхаясь. О боже. Он тут же вскочил с места и порылся в сундуке в поисках носков, образ кольца из сна запечатлелся в его памяти. Кольцо всё ещё лежало там, точно такое, каким он его помнил во сне: расколотое пополам из-за того, что Дамблдор уничтожил крестраж внутри. Но прямо на поверхности камня, инкрустированного в кольцо был он — символ Даров Смерти. — Быть не может, — шепнул он себе, широко раскрыв глаза. — Каковы шансы? Его терзало искушение — чёрт, как же его подначивало проверить это прямо сейчас. Возможность впервые поговорить с родителями; сказать им спасибо. Попросить у них совета. Но он всё равно недостаточно хорошо знал эту историю, чтобы понять, как он работает; и, кроме того, не хотел бы использовать его в первый раз, не спросив сначала мнения Гермионы и Рона. Кажется, они всегда знали о таких вещах больше, чем он. Поэтому он ждал — тревожный и нетерпеливый, сидел на диване, уставившись на кольцо. Вскоре друзья вошли в палатку, смеясь и дрожа от осеннего холода, к которому ещё не привыкли. Они оба сразу заметили позу Гарри, Гермиона проницательно прищурилась. — Что случилось? — Ты подумаешь, я сумасшедший. Рон фыркнул. — Мы уже уверены, приятель. Просто расскажи нам. — Итак… мы с Луной почти уверены, что Дары Смерти существуют, и у меня их два, — импульсивно выпалил он, чувствуя, как его лицо заливает краска, когда они оба недоверчиво уставились на него. — Я знаю, как это звучит, но мы думали об этом, серьёзно. Слова лились из него, когда он пытался объяснить — знакомый символ, собственные теории и мысли Луны по этому поводу, доказательства перед ними. Постепенно они начали добавлять свои мысли в разговор, пытаясь найти бреши в теории, но… Все было слишком логично, чтобы быть правдой. — Мерлин, — пробормотал Рон, широко раскрытыми глазами глядя на кольцо в руке Гарри. — У тебя действительно два из трёх Даров Смерти. Чёрт возьми… Чёрт возьми. — Э-э… ​​да, я и сам всё ещё пытаюсь это осознать. — Он повернулся к Гермионе с искренней улыбкой. — Но это же решение, понимаешь? Я знаю, ты переживаешь из-за того, что я крестраж, с тех пор, как мы разобрались с этим в прошлом году, хотя ты и стараешься не показывать этого при мне, но я просто найду Бузинную палочку и стану повелителем смерти, и проблема решена. Взгляд сестры заставил его съёжиться. — Гарри Джеймс, мы не можем полагаться на этот план. Ты шутишь? Я убью тебя, чёрт возьми, если попытаешься. — Ладно, ладно, ладно, но это хороший запасной план. — Честно говоря, это достаточно нестандартно, чтобы сработать, — заметил Рон, заслужив улыбку Гарри и палочку Гермионы, направленную на него. — Спокойнее, женщина, я просто говорю! Он прав, это… Всё. Вздохнув, Гермиона снова убрала палочку, потирая виски от усталости. — Итак, нужно найти непобедимую палочку, проникнуть в министерство, уничтожить ещё два крестража и победить Тёмного Лорда. Что же может пойти не так?