Часть 42. Проснуться другим человеком

Его родственная душа была за сотни миль отсюда, и всё же… Драко знал, что что-то не так. Какое это было облегчение — оказаться в Хогвартсе и наконец-то снова общаться; наконец-то говорить, а не бить себя по рукам, чтобы показать друг другу, что они всё ещё живы. И как бы ни был ужасен Хогвартс сейчас, всё это — шаг вперёд по сравнению с тем, что он пережил летом. Даже когда Кэрроу принимали крайние меры — когда их просили накладывать запрещённые проклятия на младших учеников. Даже когда из них выбивали свет и желание сражаться всеми мыслимыми способами. Конечно, это никогда по-настоящему не работало, особенно учитывая, что АВС всё ещё была сильна. Они стали осторожнее, чем когда-либо, и встречались гораздо реже, на всякий случай, — но это у них отнять не могли, передышку от того ада, в который директор, открытый Пожиратель Смерти, позволил школе превратиться. Открыть комнату могла только Алия, пока Гарри отсутствовал, но сейчас она учила Невилла говорить «откройся» на змеином языке — он настоял, на случай, если она когда-то не захочет рисковать. И это было замечательно, что у всех них было безопасное убежище, но… это становилось слишком тяжело в те дни, когда кто-то из членов терял родного человека. Когда убийство совершал родной человек друго члена АВС. Но они не вымещали злость друг на друге, даже в плохие дни. Они просто пытались найти хоть какое-то подобие мира, сохранить единство и любовь, которые делали всё это до сих пор терпимым. Истинное спасение во всей этой ситуации заключалось в том, что Драко и Пэнси стали старостами школы. Это, безусловно, было предвзято: Снейп даже не пытался скрыть свой фаворитизм, даже не пытался притворяться, что Волан-де-Морт теперь не правит Хогвартсом… Но в любом случае, это стало их реальностью, и сейчас это означало, что у них были собственные покои, где они, Блейз, Невилл и Джинни нашли себе убежище. Место, где они могли быть сами собой и никогда не беспокоиться о том, что их найдут. Место, где они могли честно признаваться в своих чувствах, придумывать, как справиться с безумием, в которое превратился Хогвартс, где одиннадцатилетних детей заставляли применять запрещённые пыточные заклинания, а ученики получали неизлечимые травмы от степени тяжести пережитых ими испытаний. Похоже, это утешение придёт к ним, когда рядом все ещё не будет троих из их числа, чтобы разделить его с ними. Однажды ночью Драко совершал обход с Невиллом. На собрании старост ему пришлось притвориться, что это оскорбление, но он, конечно же, был рад, ведь это была лучшая ночь патрулирования за последние недели: они болтали обо всём на свете. — Я немного волнуюсь, — тихо сказал Невилл, когда они завернули за угол в коридоре пятого этажа. — Насчёт Джин. Драко мгновенно озарило понимание. Джинни была тихой — не просто менее разговорчивой или странно задумчивой, но и хранила совершенно нехарактерное для себя молчание. Он не стал бы винить её или кого-либо ещё за то, что они пытались не высовываться, учитывая всё происходящее в замке, но её дежурства были дерзкими, даже несмотря на наказания и круцио, а потом вдруг стали совсем не такими. Она всё ещё боролась за их дело, всё ещё стремилась подорвать авторитет Кэрроу и Снейпа каждым вздохом, но не произносила при этом ни слова. — Я тоже, — признался Драко. — Она что-то от нас скрывает — даже Блейз не знает, что именно. Невилл потер подбородок, в его позе читалось беспокойство. — Мне просто… мне кажется, она не рассказывает, потому что это может привести к серьёзным неприятностям; что бы она ни задумала, это плохая идея, и она не хочет, чтобы кто-то узнал, пока не станет слишком поздно её останавливать. Что было бы вполне в её духе — она такая же дерзкая, как и любой гриффиндорец, но жизнь, проведённая в тесном контакте с близнецами, сделала её хитрой — научила её избегать наказания, планируя свои удары. Кивнув, Драко глубоко вздохнул. — Что бы это ни было, мы будем за ней присматривать. Присмотрим, чтобы она не влипла в серьёзные неприятности. — Если такое вообще возможно, — проворчал Невилл, с трудом открывая усталые глаза. В этом году он взвалил на себя слишком много дел — рисковал, не спал и наблюдал, как падает его успеваемость, а сопротивление и присмотр за младшими учениками стали для него приоритетом. Это было достойно восхищения, но Драко и Пэнси боялись и за него тоже. Всё это тяжким бременем лежало на Драко, хотя казалось, что он ничего, блять, не контролировал. Вся его жизнь, это просто… всё, всё, находилось вне его контроля. Он был бессилен всё остановить, бессилен что-то исправить, мог только наблюдать, страдать и разбираться с последствиями, когда ущерб уже был нанесён. И в довершение всего, он чувствовал, что с Гермионой что-то не так. Он не знал точно, что именно, даже теперь, когда они снова могли разговаривать каждый день. Не совсем понимал, почему всё вдруг стало настолько ужасным, ведь они оба были в центре событий уже много лет. Но было ясно, что преданность его второй половинки делу достигла небывалых высот — как бы сильно она его ни любила, как бы сильно она ни хотела, чтобы их личные поиски закончились, для неё не было ничего важнее победы над Волан-де-Мортом. Это… ужасало, насколько безотлагательно она начала это демонстрировать. Отчаяние, которое он чувствовал, даже просто через послания, передаваемые по их коже, заставляло его задуматься, насколько хаотичен был её разум; насколько глубок был этот срыв, который он не мог наблюдать.

***

К тому времени, как они были готовы ворваться в Министерство, Гермиона заставила их повторить каждый шаг плана столько раз, что они могли бы прочесть его даже во сне. Оба парня закатили глаза, но видно было, что втайне радовались её склонности к чрезмерной готовности; оба так нервничали, что иначе бы сами стали причиной чего-то нехорошего. — Всё ещё не понимаю, почему тебе досталась мантию, а нам приходится пить Оборотное зелье, — ворчал Гарри, хотя явно не слишком раздражённо. Вздохнув, Гермиона смотрела на него, как и каждый раз, когда они спорили об этом. — Потому что, Гарри, тот, кто под мантией, — наше секретное оружие и наша последняя попытка сбежать. Мы не можем рисковать, что этот человек решит сделать что-то импульсивное и рискованное, что поставит под угрозу наши шансы на благополучный исход; и кроме того, хотя твоя защита — лучшая, а Рон — эксперт в стратегии, я лучше всех придумываю выходы и действую палочкой, потому что всегда продумываю несколько запасных планов. Вина закипала в её груди из-за обмана; потому что, хотя это и был их наилучший шанс на успех, она, правда, даже не рассматривала вариант развития событий, который потребовал бы от неё принятия Оборотного зелья. Оборотное зелье, конечно же, запрещено принимать во время беременности. Просто ещё одна ложь в паутине, которую она начала плести по необходимости. Скоро она им расскажет, обязательно расскажет — им просто нужно это пережить, и тогда она им всё расскажет. И это была такая мелочь, но боже, как же она скучала по Живоглоту — по его знакомому теплу, когда он сворачивался калачиком рядом с ней, уткнувшись головой ей в руку, ногу или талию. Он всегда был особенно прилипчивым, когда ей было плохо — ещё более нежным, когда у неё была простуда, менструальные спазмы или депрессия. Она могла только представить, как он был бы привязан к ней сейчас, когда её состояние изменилось и стало более хрупким, чем когда-либо прежде. Он был её константой годами — единственным, кто был с ней в доме родителей, рядом по утрам, когда от пребывания в собственной шкуре её тошнило, когда она невыразимо уставала, но не могла закрыть глаза и встретиться лицом к лицу с кошмарами, которые, как она знала, вот-вот придут. Просто лёгкое прикосновение, тёплое присутствие, но гораздо больше — такая дыра в её сердце, к которой она обращалась, когда жизнь была тяжёлой слишком долго. Гарри и Рон переглянулись, пока она отвернулась; они беспокоились за нее уже несколько недель. Гермиона всё время была измотана, забывчива и совсем не похожа на себя; даже её магия, всегда стабильная, стала чуть сильнее обычного — не то чтобы это было плохо, но непредсказуемость была совершенно несвойственна ей. Даже её равновесие было нарушено — всё в ней изменилось. Все было не так. Она, как всегда, устроила хорошее представление; проводя исследования, планируя и сохраняя жизнь всем троим, делая всё возможное, чтобы положить конец этой войне. Но она не могла скрыть, что стала изменённой версией себя, которую они никогда раньше не видели. Всё, что они могли сделать — это внимательно наблюдать за ней и надеяться, что она расскажет им всё, прежде чем рассыплется на части.

***

Они с Блейзом оказались в Выручай-комнате после обхода, Пэнси и Невилл пришли вслед за ними. Вдруг из-за шкафа вылетела сова и села на подлокотник дивана. — Как ты сюда попала? — Спросил Драко, хотя голос его был тихим. Он потянулся погладить её по перьям; сова ластилась к нему, двигаясь довольно странно. Она коротко ухнула и начала вытягиваться. А затем она замерцала и удлинилась, когти превратились в изящные ножки, крылья — в знакомые веснушчатые руки, блестящие перья переливались слегка взъерошенными рыжими волнами. Джинни хрустнула шеей, прежде чем встретиться взглядами со всеми — и только тогда они поняли, что у неё с совой были одни и те же глаза. — Что за херня? Джинни разразилась смехом, усевшись на один из столов. — Сюрприз? — Ты… ты, блять, издеваешься? — Блейз уставился на неё, раздраженно прищурившись. — Джиневра, что за хрень? Невилл потёр виски. — Не хочу с ним соглашаться, когда он такой, но… — Ты просто вдруг… решила стать анимагом? — Уточнил Драко. Рыжеволосая, продолжала беззаботно хихикать, словно забавляясь их разочарованием. — Ага, я весь сентябрь молчала, потому что у меня во рту был лист мандрагоры. — Надо было догадаться, что это единственное, что тебя заткнёт, — пробормотала Пэнси себе под нос, за что получила тычок в бок. — Что, я не ошибаюсь. Можно узнать, почему ты так решила? Джинни пожала плечами. — Ну, я подумала, что это будет полезным навыком в такой год, когда мы почти никому не можем доверять, когда сообщения нужно передавать так, чтобы Кэрроу или Снейп не узнали. Честно говоря, я просто в предвкушении Рождества — мои братья умрут, когда узнают. Драко снисходительно глянул на Блейза. — Как ты мог не заметить, что твоя ведьма целый месяц носит листок во рту? Ты что, настолько невнимательный? Блейз пожал плечами. — Я думал, она использует новый спрей для свежего дыхания или что-то в этом роде — мандрагора, в общем-то, не такая уж и неприятная на вкус. — Я… серьёзно пересмотрю твоё здравомыслие. — Чёртовы гриффиндорцы, — пробормотала Пэнси, поправляя причёску.

***

Гарри поморщился, осушая Оборотное зелье; в отличие от себя двенадцатилетнего, он знал, чего ожидать, но это не делало уникальный, ужасный вкус личности этого человека более приятным. Они хорошо спрятались, но он всё равно старался не высовываться, когда перемена всё же наступила — когда его суставы начали меняться, и он начал задыхаться, когда лёгкие сжались, а волосы встали дыбом под действием Оборотного зелья. Он застонал, переодеваясь в одежду человека, чью личность он представлял в данный момент, и распихнул по незнакомым карманам различные продукты из Всевозможных Вредилок, которые Гермиона потребовала взять каждого из них. Рядом с ним то же самое делал Рон, пока Гермиона накладывала на обоих мужчин сонные чары и прятала их бесчувственные тела. Когда они были готовы, она надела на Гарри мантию-невидимку; Рон вышел из их убежища и направился ко входу в Министерство, а пять минут спустя они с Гарри сделали то же самое. Грейнджер держалась рядом с ним, поскольку их наблюдение показало, что мало кто когда-либо станет задавать вопросы Альберту Ранкорну, и ещё меньше тех, кто когда-либо сможет подобраться к нему достаточно близко, чтобы распознать её присутствие. Когда они добрались до кабинки в псевдотуалете, Гарри скорчил гримасу, махая ей рукой, чтобы она, как и планировалось, прошла первой; он опустил ботинок в искусственную воду, прежде чем она залезла туда, и дернул за шнур. Услышав звук смыва, кто-то начал было толкать дверь кабинки, но Гарри рыкнул со всей яростью, свойственной Ранкорну. — Не входить! — Приказал он непривычным баритоном. — Этот кусок дерьма похоже сломался— забрал только мой ботинок. Когда волшебник по другую сторону узнал его и рассыпался в извинениях, он вернулся к унитазу и через мгновение полетел вниз, засасываемый в камин министерства. Его ботинок оказался там, где Рон незаметно ожидал его, прикрывая Гермиону; когда он снова надел ботинок, то почувствовал, как её пальцы нежно касаются его руки, давая понять, что всё в порядке. Она была осторожна под плащом — так осторожна, чтобы ни на кого не наткнуться, не двигаться слишком быстро, не ступать слишком громко. Осторожно скрывала все намёки на своё существование. Она следовала за Гарри так близко, как только осмеливалась, но большую часть своей энергии концентрировала на том, чтобы впитывать всё вокруг — всё, что указывало на состояние мира, всё, о чём никто не подумал упомянуть, что изменилось. Изменённый фонтан в передней части вестибюля, плакаты «Разыскивается» на каждой стене с изображением лица Гарри в натуральную величину, откровенные высказывания Пожирателей Смерти, которыми они делились средь бела дня. Все трое забрались в лифт. Гермиона прижалась к стене, у которой стоял Рон — барьер, не позволяющий другим случайно влезть в лифт, где виделась лишь пустота. — Возможно, нам придётся пересмотреть стратегию выхода, — рискнул прошептать Гарри уголком рта, хотя выражение его лица оставалось невозмутимым. — Вот поэтому у нас есть запасные. Мы что-нибудь придумаем, — пообещала Гермиона. Прежде чем Гарри успел ответить, пол заскрипел и в лифт вошел ещё один человек. Воздух словно сжался, когда ничего не подозревающий Артур Уизли пробрался к задней двери; при виде Гарри его челюсть сжалась, но он улыбнулся Рону. — Привет, Редж. Ты держишься? Рон запнулся, слишком ошеломлённый, чтобы попытаться ответить. — Я… то есть… ты… Раздались ещё шаги, и Гермиона с трудом сдержала вздох. Люциус Малфой, в безупречной мантии и с презрительной ухмылкой, Седрик следовал за ним. Люциус улыбнулся, когда заметил Гарри. — А, Альберт. Рад тебя видеть. — Его губы искривились при виде отца Рона. — Уизли, — протянул он. — Люциус, — ответил Артур, тщательно сдерживая кивок. — Я слышал, новый министр помиловал тебя. Новый министр был под проклятием Империус, по велению Волан-де-Морта. — Да, ну, он, безусловно, гораздо более мудрый лидер, чем его предшественник. Он счёл нужным предоставить мне определённые… привилегии, скажем так, которых я давно ждал. Тебе стоит последовать его примеру. Он повернулся к Седрику. — Приятно видеть, что хотя бы некоторые молодые люди из чистокровных семей стали праведниками, в отличие от таких, как Уизли. — Конечно. Мои родители всегда подчёркивали важность правильных связей и… мудрого выбора, скажем так, в такие времена. И они знали, какую роль играл Седрик, знали, что он пытается сделать это от имени Ордена, но… видеть это в действии было чем-то потусторонним. Как неправильно было видеть, что его улыбка не касается глаз, видеть, как он толкается локтями с Люциусом, игнорирует присутствие Артура, словно они не близкие друзья. Даже зная, что он притворялся, это было шокирующим напоминанием о мире, в который они вернулись; что, какими бы адскими ни были последние месяцы, в каком-то смысле им повезло избежать всего этого, пусть даже ненадолго. Люциус и Артур оба вышли из лифта, и Гермиона словила себя на том, что затаила дыхание от шаткости их миссии. Седрик какое-то время наблюдал за Гарри и Роном; затем, тихо глядя на двери лифта, сказал: — У моего хорошего друга такая же привычка — дергать себя за рукав. С тех пор, как мы познакомились — когда ему было четырнадцать, на кубке по квиддичу. Гарри, который был совершенно ужасным актёром, подавился собственной слюной; Седрик фыркнул и хлопнул его по спине, пока тот снова не принял невозмутимый вид. — А учитывая, что сегодня судят жену Реджа Кроткотта, а у него сильная тревожность и панические атаки, сомневаюсь, что он смог бы сохранять спокойствие в тесном помещении с Люциусом, — продолжил Седрик с кривой улыбкой. — Не знаю, зачем вы здесь, но очень рад видеть, что вы в порядке. Дайте мне знать, если я смогу чем-то помочь. Он повернулся к входу лифта как раз вовремя, чтобы двери открылись, и вышел, не оглядываясь. Двери снова закрылись, и Рон прошептал: — Что за херня? — Прежде чем они прибыли к месту назначения. И тут все выпрямились; как бы они ни были потрясены и взволнованы, сейчас это не имело значения. Они напряглись, как и каждый раз, когда ставки становились высоки за последние семь лет, все в состоянии повышенной готовности, когда понеслись по коридору. Гарри первым зашел в зал суда, к сожалению, знакомый ему; хмурился, вспоминая, что рядом с ним не было никакого подобия безопасности уже несколько месяцев. Они оказались там прямо перед началом суда, дрожа от холода; прохожие расступались перед Гарри, все уступали дорогу Ранкорну и совершенно не замечали Рона, стоящего прямо за ним. Количество дементоров было беспрецедентно — больше, чем было в Хогвартсе, больше, чем напало на Гарри на Тисовой улице. Целая толпа, отделенная от зрителей рыскающим патронусом-котом. А во главе всего этого, с самодовольным видом, от которого покалывало тыльную сторону израненной руки Гарри, стояла Амбридж. Она чувствовала себя уютно, полностью довольная собой, разрушая жизни, пока женщина, которую сейчас допрашивали, рыдала и умоляла. Они разделились, как и планировалось: Рон направился к камерам содержания под стражей, а Гарри и Гермиона подошли к возвышенным местам для зрителей. — У какой ведьмы или волшебника вы украли свою палочку? — Спросила Амбридж с ухмылкой в ​​голосе, и Гермиона с трудом сдержала желание отступить от своей цели — задушить женщину голыми руками. — Я этого не делала — она выбрала меня у Олливандера, когда мне было одиннадцать, как и любую другую ведьму. Гермиона осторожно подошла к передней части помоста, не отрывая взгляда от блокнота прямо рядом с Амбридж. Это был ярко-белый переплёт, с золотыми надписями на обложке и страницах — скромный, красивый, ровный. Ничто не указывало на то, что это был сосуд жестокости, ничто не указывало на ужасы его использования. Она подкралась ещё ближе, пытаясь убедиться, что на томе нет защитных заклинаний; но, конечно же, нет — Амбридж никогда не могла бы представить, что кто-то пойдёт на такие меры, чтобы остановить её. Не тогда, когда их мир поддерживал её чудовищность — они так рады были найти виноватого, когда всё стало тяжело, так отчаянно нуждались в хоть какой-то надежде, что сплотились бы вокруг любого, кто обещал перемены и стал мишенью для их гнева. Амбридж заметила Гарри, как раз в этот момент — улыбнулась, потому что Альберт Ранкорн — мерзавец и один из её ближайших союзников, помахала ему рукой. Именно он удерживал её внимание, отвлекая, пока Гермиона окончательно убедилась, что всё готово к уничтожению реестра. Амбридж небрежно расспрашивала Гарри, игнорируя бедную маглорождённую ведьму, находящуюся под судом — жизнь женщины была поставлена ​​на карту, а старая жаба не настолько уважала её, чтобы отложить беседу с коллегой, пока не решится её судьба. Эта мысль заставила Гермиону вспыхнуть от ярости; она боролась с желанием поджечь реестр — каким бы приятным ни было это зрелище, оно привлечёт слишком много внимания; даст время потушить пожар до того, как чудовище будет уничтожено. И она не станет рисковать — не уйдёт, пока не будет сделан первый шаг на пути к прекращению геноцида. Она уже видела реестр маргинальных людей, видела, как ущемляли их права, ставили под сомнение их гражданство, а затем лишали всего. Она знала, чем закончится эта история, если они не положат этому конец. Амбридж продолжила словесную атаку на Мэри Кроткотт, и именно в этот момент Гермиона невербально использовала «эванеско» — один взмах палочки, и реестр прекратил своё существование. Это было самое приятное применение магии за всю её жизнь. Она приготовилась к побегу — Рон должен был закончить с минуты на минуту, и им придётся сражаться как сумасшедшим, чтобы хоть как-то выбраться при такой строгой охране. Мэри продолжала умолять, а Амбридж продолжала хихикать, наслаждаясь страданиями женщины, потому что видела в ней нечто гораздо меньшее, чем простой человек. В этот момент в комнату ворвалось ещё больше дементоров, преследуемых терьером-патронусом, который с лаем протолкнул их дальше в зал суда. Амбридж мгновенно вскочила на ноги, её лицо выражало недовольство. — Что за… — Заключённые сбежали! — Закричал кто-то из коридора. И вот наступил хаос, весь зал превратился в бедлам, все пытались понять, что происходит. Гарри перепрыгнул через разделительную перегородку между залом и подсудимой, когда несколько дементоров оказались рядом с ней и начали приближаться; когда он использовал чары патронуса, свет озарил всё помещение. Глаза Амбридж вспыхнули яростью, когда она узнала оленя — его образ врезался ей в память ещё с тех пор, как она была взбешена его появлением на СОВ всего два года назад. — Гарри Поттер! — Заверещала она, краснея и сжимая кулаки, поднимая палочку. — Ты… — Не думаю, — крикнула Гермиона, срывая с себя плащ. — Привет, Долорес. Как ужасно снова тебя видеть. Губы пожилой женщины скривились от отвращения, и она направила палочку на Гермиону. — Ты… ты мерзкая грязнокровка, как ты смеешь разговаривать с теми, кто выше тебя… Гермиона невербально обезоружила её и быстро наложила заклинание связывания на ноги. Амбридж наконец осознала грозящую ей опасность, а затем… поняла, что женщина, направившая на неё палочку, — могущественная ведьма. Очень могущественная и разгневанная. — Знаешь, я близка со многими влиятельными людьми — в твоих интересах отпустить меня, прежде чем сам Тёмный Лорд… — Силенцио. Гермиона сделала глубокий вдох, раздумывая, что делать, прищурившись, глядя на свою бывшую учительницу. — Ты была нашим преподавателем, должна была защищать нас, а ты пытала моего брата. И я оставила тебя в живых. Глаза жабы расширились, а рот открылся. Эта мстительная ярость, удовлетворение от того, что кто-то, причинивший столько зла, находился в её власти — она испытывала это так редко прежде. Не так сильно, конечно, ведь на другом конце её палочки был Роджер. — Я оставила тебя в живых, — повторила она шёпотом, который слышали только они двое, — а ты продолжала лишать прав угнетённых и маргинальных. Использовать своё положение, чтобы демонизировать и обесчеловечивать группу людей только потому, что они отличаются от тебя, начать гонения, ведущие к уничтожению и геноциду… Она горько засмеялась, не отпуская палочку. — Я не верю, что кто-то имеет право решать, заслуживает ли другой человек жизни или смерти. Но это война, и ты уже отняла больше жизней, чем я могу сосчитать. Я не позволю тебе причинить кому-либо боль. Не приведу своего ребёнка-полукровку в мир, где ты всё ещё дышишь, где София и любой другой ребёнок нечистой крови были вынуждены беспокоиться за свою безопасность, где такие люди, как ты, преследуют и убивают их за то, что они сами себя считают преступниками. — Авада кедавра, — впервые в жизни произнесла она. Она не колебалась — заклинание сработало. Было время, когда она бы вздрогнула, услышав, как труп с грохотом ударился об пол — время, когда чувство вины сожрало бы её заживо, даже если Амбридж этого заслуживала. Теперь всё было иначе. Её вторая рука держалась за живот — ради этого малыша она отбросит все мысли о спасении своей души. Это уже не имело значения — не было ничего, кроме победы над тьмой, победы в войне. Создания мира, где её ребёнок будет в безопасности. Раздались крики: остальные поняли, что произошло, и Гермиона запихнула плащ в сумку, прежде чем броситься к выходу. Она выбежала из коридора в вестибюль Министерства, а за ней по пятам следовали охранники, рабочие и бог знает кто ещё. Гарри и Рон уже спешно загоняли освобождённых маглорождённых в камины, сжигая огромное количество летучего пороха. Они накинули на себя защитные заклинания, поэтому их трудно было поразить проклятиями, которые другие продолжали посылать в их сторону. Внезапно натиск заклинаний стих, и Гермиона, как и Гарри, подняла взгляд и увидела Седрика, бросившегося между ними и всеми остальными, вытянув палочку и защищая щитом от пола до потолка. Его прикрытие было раскрыто для них и всех, кого они освободили. — Уходите! Я задержу их, но вы должны уйти! Сейчас же! Гермиона поспешила к мальчикам, подбежала достаточно близко, чтобы услышать, как Рон напоминал всем наложить заклинание Муффлиато и назвать место, чтобы никто не смог их преследовать. Последние из них исчезали в каминах, и как раз когда троица уже готова была сама нырнуть в камин, щит Седрика прорвался. Гарри встревоженно бросился к нему, но Рон схватил его за рубашку сзади. — Гарри, мы не можем… ему будет безопаснее, если мы уйдём до того, как закончится действие Оборотного зелья, ты же знаешь! Металлические решётки перед каминами с оглушительным лязгом пали, толпа быстро приближалась к ним. — Чёрт, — пробормотала Гермиона сквозь зубы. — Что же нам делать? — Запаниковал Гарри. — Боже, ладно, мы разберёмся, мы разберёмся… Рон зажал ему рот рукой. — Гарри, я люблю тебя, но ты должен заткнуться, чтобы Гермиона могла подумать — она наш лучший шанс выбраться отсюда. — Просто, пожалуйста, замолчите, оба, чтобы я могла подумать! — Гермиона поднесла палочку к своей расшитой бисером сумке и шепнула: — Акцио, джинсы! Гарри потянул себя за волосы. — А сейчас самое время?! — Заткнись! — Рявкнула Гермиона, сбрасывая мантию-невидимку. — Держитесь оба! Вокруг царил хаос, как заметила Гермиона, остальные начали замечать, что Оборотное зелье Гарри и Рона перестает действовать. К ним подбежали несколько чиновников, и совсем рядом раздался пронзительный крик министра. Гарри и Рон потянулись к ткани, не дожидаясь объяснений, несмотря на то, что находились в нескольких секундах от ареста. Гермиона почувствовала, как чьи-то руки хватают её за плечи — взмахивая палочкой, она успела увидеть, как Яксли крепко вцепился в её мантию… А потом окружающий мир закружился, его руки исчезли, словно их отняли от нее, и она изо всех сил вцепилась в старые джинсы. Приземлившись, все трое оказались дезориентированы; голова кружилась, и они словно отключились от реальности. Портключом было безопасно пользоваться во время беременности, но даже сейчас Гермиона мысленно просила прощения у своего малыша; поймала себя на том, что проводит рукой по животу, где растёт её маленький комочек радости. Защитное заклинание Нарциссы было безупречно, поэтому она знала, что с ребенком всё будет в порядке, но всё равно не могла сдержать иррационального беспокойства. — Что… — Гарри замолк на полуслове, отшатываясь в сторону, чтобы сблевать. Рон хлопнул его по спине, и сам выглядел немного брезгующим. На его лице читалось недоверие, когда он повернулся к Гермионе. — Где, чёрт возьми, ты раздобыла портключ? — Я… — она сделала глубокий вдох, пошатываясь, и села, чувствуя, как её охватывает головокружение. — Я его сделала сама. Гарри показал большой палец вверх, всё ещё боясь нового рвотного позыва, но глаза Рона стали ещё шире, он был в невероятнейшем шоке. — Ты, должно быть, шутишь… то есть, Миона — это ведь одна из самых продвинутых магий на свете! Ты, блять, сделала портключ? Тут Гарри понял, что они оказались на площади Гриммо, и его брови сошлись на переносице. — Я думал, ты не хочешь приходить сюда и рисковать безопасностью — и когда мы уходили, я мог бы поклясться, что Яксли тебя поймал, как он не… Гермиона вздохнула, поправляя взъерошенные волосы. — Он это сделал, но нужно физически прикоснуться к самому портключу, чтобы он переместился — именно поэтому я его и сделала, как подстраховку. Что касается безопасности… ну, у меня и выбора-то особого не было, правда? Прежде чем мальчики успели что-либо сказать в ответ, в другой комнате раздался свист камина, и она дрожащей рукой схватила палочку, и парни сделали то же самое, все трое приготовились отбиваться от кого бы то ни было… А потом появились Сириус и Ремус, держа палочки наготове в оборонительных позициях, пока не заметили их троих. Гарри же остался бдительным — он достаточно верил в себя, чтобы уберечь их всех. — Какой сериал мы смотрели запоем в первое лето, когда я жил с вами? Ремус опустил палочку, его лицо смягчилось. — Фулл хаус. — Я смеялся, потому что это было американское скучное шоу, — добавил Сириус. Гарри расслабился, поворачиваясь к Рону и Гермионе. — Это они. — О, отлично, — сказала Гермиона, чувствуя прилив крови к голове и слабость в конечностях. — Гарри? Его взгляд тут же устремился на неё. — Что случилось? — Я… — перед глазами у неё то появлялись, то исчезали чёрные пятна. — Мой сахар в крови, и адреналин, и… кажется, я могу потерять сознание. Как только эти слова слетели с её губ, она обмякла. Гарри и Рон бросились вперёд, чтобы подхватить её, прежде чем она упадёт на землю.