Часть 52. Что-то в твоем взгляде говорит, что мы сможем победить

В мгновение ока сверхъестественная тишина сменилась оглушительным хаосом. Гермиона была благодарна судьбе за то, что всю жизнь провела в состоянии диссоциации; битва не тревожила её, она отключилась от криков и разрушений так же легко, как от фоновой музыки в фильме. Орден был невероятно силён — ему повезло, он понес так мало потерь за последние несколько лет. Во многом это стало возможным только благодаря работе Драко на Орден — или даже благодаря информации и ресурсам, которые он неофициально выуживал. Не говоря уже о влиянии присутствия членов АВС: вместо недалеких подростков-кандидатов в солдаты с минимальной практикой, это был целый легион по-настоящему сильных бойцов, которые не только накопили знания и годы тренировок, но и провели эти годы вместе, изучая боевые стили друг друга настолько досконально, что двигались, словно части единого целого. Предугадывать движения друг друга — это почти вторая натура, и это имеет огромное значение. В прошлый раз, когда в глазах загоралась надежда, у них этого не было. Она не хотела думать о том, что эта битва могла бы сложиться иначе; не любила думать о том, кто мог бы пасть рядом с ней, если бы не преимущество, которое дали им их действия. Невилл катапультировал мандрагоры через стены замка, его лицо выражало решимость. Чжоу стояла позади него, плетя сложные чары, которыми она годами впечатляла Гермиону; неясно, просил ли Невилл её защиты, пока работал, или она просто взяла эту роль на себя, но они представляли собой грозную силу против орд потомков Арагога и Пожирателей смерти, стремящихся захватить преимущество в битве. Ещё одним плюсом стало межфакультетское единство, сформировавшееся за последние несколько лет. У Пожирателей Смерти, возможно, и были какие-то пешки с других факультетов, разбросанные среди их союзников, но подавляющее большинство из них были представителями одного — включая старших членов Ордена. Это мешало им предугадывать действия и стратегии, и уже лишило их каких-либо преимуществ, которые давал широкий спектр союзников: изучение сильных сторон, защита своих слабостей от противников с разными навыками — разница становилась всё очевиднее с каждым мгновением. Часть Гермионы хотела оставаться там, где она была: достаточно близко к центру событий, чтобы полностью посвятить себя устранению ключевых игроков, где она могла видеть всех, кто ей дорог, и постоянно обеспечивать их безопасность. В глубине души она знала, что это не выход; она была одной из немногих, кто знал, что им нужно делать — знал, что они так близки к Волан-де-Морту, что настолько уязвимы, что их можно убить. Змея. Кто-то должен найти змею. Сделав глубокий вдох, она начала пробираться сквозь хаос, направляясь туда, где, по её мнению, находился оплот Пожирателей смерти. Справа от неё раздалось рычание, она уже выхватила палочку и встала в боевую стойку, готовясь бросить парализующее заклинание, прежде чем поняла, что это Грюм, сражающийся с тем, кто, по всей видимости, являлся отцом Гойла. Она никогда не ладила с этим человеком — проводила большинство собраний Ордена, глядя на него с насмешкой, и знала, что это чувство взаимно, хотя они по-прежнему могли быть на одной стороне. Но в этот момент он выглядел… уязвимым. Конечно, все всегда упоминали его возраст, приписывали ему его не совсем вменяемые черты, но она никогда раньше не задумывалась об этом; его энергия, злоба и проницательность всегда заставляли его казаться на десятилетия моложе. Теперь же его истинный возраст проступал; по сути, это был усталый старик с дрожащими конечностями и слабым слухом; это потрясло её, как мало что другое за последнее время. Хагрид и Грохх находились по другую сторону моста неподалёку — они были грозной командой, справляясь с великанами, вставшими на сторону Волан-де-Морта, с помощью удобного сочетания магии и силы. Тем не менее, она видела, как Хагрид рыдает вместе с ними; не для этого он узнал о магических существах, не для этого были предназначены все его труды, знания и любовь. Рёв разнесся по всей округе, и у Гермионы сжалось сердце — должно быть, они зашли слишком далеко. Хагрид не мог пострадать, не после всего этого, не когда он был первым, кто хоть как-то проявил заботу, первым из взрослых, кому Пэнси доверилась за долгие годы, тот, кто… И сколько бы лет она ни прожила в волшебном мире, что-то в этом не могло взять верх над её разумом, потому что он думал, что ей мерещится, именно сейчас, потому что это не одно из существ, с которыми сражался Хагрид, а существо, ужасно похожее на дракона, которого они оставили несколько дней назад, который парил над битвой. Но это были не галлюцинации, они действительно были здесь, о чём свидетельствовала мелькнувшая прядь рыжих волос за его спиной. Рон и остальные члены семьи всегда описывали Чарли как безрассудного и безответственного человека, который решил работать с драконами, но Гермиона не могла представить себе более серьёзного выражения лица, чем то, которое он принял, командуя этим самым мифическим из зверей. Затем он что-то крикнул, слишком далеко и под углом, чтобы она могла расслышать даже с таким звучным заклинанием. Но ей не нужно было слышать, чтобы понять, что он сказал, а поняла она мгновение спустя, когда в поле зрения появились ещё пять драконов, все с всадниками и двигающиеся в отработанном строю. Шесть драконов — их шансы только что увеличились в десять раз. — Да ладно, Чарли! — Крикнул Фред, и его лицо засияло от радости, хотя он блокировал одно за другим проклятия. Гермиона фыркнула, глядя, как он сжимает кулак, и сердце замерло при воспоминании о способности близнецов проясняться и находить свет даже в самые тёмные моменты. Конечно же, её веселье быстро сменилось ужасом, ведь сейчас шла настоящая война, и ей следовало бы быть осторожнее, прежде чем думать о чем-то далеком. Фред что-то крикнул Перси, смеясь, и Гермиона видела, что сейчас произойдёт, за секунды до этого. Она обнаружила, что бессознательно швырнула щит — и поняла, что было слишком далеко, ей следовало бы усвоить урок на пятом курсе в Министерстве, но ничего не могла с собой поделать, когда видела заклинание, призванное обрушить стену над одним из её самых близких друзей. Удар пришелся мгновенно, и она не пыталась сдержать вздох боли, который никто не слышал в этом хаосе. Но это того стоило — наблюдать, как затихает смех Фреда, отталкивающего Перси от того, что чуть не стало всего лишь зрелищем его собственной гибели. Взгляд Гермионы переключился на руку, держащую палочку, ответственную за это, её собственная была поднята и готова к зелёным струям света, которыми он начал быстро стрелять в неё. — Ты! — Зарычал он. И хотя её губы инстинктивно кривились от отвращения, она умудрилась выдавить из себя восторженную улыбку, просто чтобы увидеть, как его взгляд становится ярче при виде этого зрелища. — Привет, Люциус. Или мне называть тебя папой? Мы же теперь семья. Его меткость ухудшалась по мере того, как ярость нарастала, как она и предсказывала. В конце концов, Гермиона годами выслушивала боль, гнев, тирады и отчаяние Драко; она знала о предательстве его отца так же хорошо, как и произведения Шекспира. Такие люди, как он, не привыкли к неповиновению, не привыкли к отпору. И, несмотря на весь свой боевой опыт, Люциусу никогда не приходилось пытаться сохранять самообладание в личных кризисах, никогда не приходилось быть максимально готовым к применению своих навыков в самые мучительные моменты. Это никогда не окупит пережитый ею ад, но было особое удовлетворение в осознании того, что именно годы, проведенные ею, протаскивая окровавленные останки себя сквозь огонь, делали ее идеальной для того, чтобы проявить себя во всей красе в этом хаосе. Люциус, Реддл, все подобные им — они пытались сломить тех, кого считали низшими, и тем самым умудрялись создать ту самую силу, которая станет их собственной погибелью. Это было несправедливо, и это не та сила, которая им когда-либо была нужна, но, тем не менее, она принадлежала им, и именно она помогала им одержать победу, даже когда они были аутсайдерами. Почти десятилетие ненависти к этому человеку питало каждый ее удар, и никакая праведность не могла ее пересилить. Палочка Люциуса отлетела прочь, когда ее обезоруживающее заклинание достигло цели, древко с грохотом покатилось по кирпичу. Но страх не отразился на его лице, пусть даже он и воспринял угрозу как нечто незначительное. Они ничему не учатся, да? — Что дальше? — Спросил его шёлковый голос. — Ты никак не можешь меня убить, не тогда, когда так сильно любишь Драко, как мне сказали. А даже если бы ты и убила, никто из твоего жалкого Ордена Феникса не смог бы оскорбить память твоего драгоценного Дамблдора — он никогда не простит убийства. Мы оба знаем, что ты этого не сделаешь; в тебе этого нет. Гермиона не могла сдержать смеха, который вырывался из груди, хотя и держала палочку направленной ему в грудь. — О, Люциус. У вас, Пожирателей Смерти, такое искажённое представление об Ордене — никто из нас никогда не поклонялся Дамблдору как герою. На самом деле, большинство из нас его ненавидят. — Её губы изогнулись. — Мы просто ненавидим его чуть меньше, чем вас, а у него была необходимая власть и связи. Что же до того, что во мне нет убийцы… Она сделала движение, словно собирается закончить предложение, а затем, пока он ждал её ответа, стремительно послала смертельное проклятие в то место в его груди, где никогда и не было сердца. — Хотела бы я, чтобы это всё ещё было правдой, — пробормотала она себе под нос; мстительная часть её надеялась, что он услышит это, где бы ни находилась его душа. В конце концов, она пробралась в Большой зал, пытаясь сражаться и одновременно осмысливать общий ход битвы. Она осознала, что не пила воды уже несколько часов, и, вероятно, стоило бы, но сейчас ей не хотелось пить: симпатическая нервная система активизировалась, а все процессы в организме приостановились, пока она снова не окажется в безопасности. Однако реакция организма на опасность могла длиться не так долго, она знала по опыту — эта битва должна закончиться прежде, чем все остальные прогорят и останутся уязвимыми, даже если с другой стороной случится то же самое. Она сознательно понимала, что это громко; хотя и знала, что это не так, ей казалось, что она почти чувствует, как её слуховые рецепторы сужаются, чтобы защитить её от шума. Но это было не так, пока она осторожно пробиралась сквозь лабиринт дуэлей и неоновых вспышек во всех направлениях. Она осмотрела комнату в поисках признаков опасности, чтобы увидеть, где она может понадобиться, и оценить, как обстоят дела у Ордена и АВС, — и тут её сердце остановилось. Беллатриса хихикала, одновременно сражаясь с Джинни и Роном, и её улыбка становилась все шире каждый раз, когда струи ее проклятий чуть не задевали их. Гермиона наблюдала в замедленной съемке, как глаза Молли расширяются, пожилая женщина почти встала между детьми и правой рукой Реддла, маньяком… Но Флер успела первой. Иногда они забывали, что именно её Кубок выбрал для Турнира Трёх Волшебников, именно она его выиграла. У неё было ангельски прекрасное лицо и звонкий голос, а теперь она проводила большую часть времени, занимаясь юридическими вопросами и благотворительными организациями, и каким-то образом для большинства окружающих это скрывало под собой пугающую, искусную боевую сущность. Когда-то Беллатриса не стала бы её недооценивать — она тоже была женщиной-солдатом, той, в отношении кого чистокровные мужчины у власти никогда не строили планов, выходящих за рамки замужества и жизни в качестве племенной кобылы. Годами она оттачивала искусство не просто позволять, но и провоцировать подобную слабость у противников, ухмыляясь тем самым оттенком помады, который убедил всех, что ей не о чем беспокоиться. Но теперь это оказалось позади; она — правая рука Волан-де-Морта, и это кружило ей голову во время боя, не обращая внимания на то, что кто-то рядом может сравниться с ней по силе. И она, вероятно, была бойцом ​​сильнее почти всех здесь, но эта самоуверенность делала её беспечной, и эта беспечность была её погибелью, как и всё остальное. Она уже смеялась в голос, когда флиппендо Флер отправило её в полёт, ударяя спиной о стену, к которой она прижималась. Затем она, спотыкаясь, поднялась на ноги, но её палочка оказалась сломана, верхняя часть повисла на ниточке. Флер подошла ближе, её лицо было мрачнее ночи, она готовилась нанести смертельный удар. — Нет! — Раздался ревущий голос, и тут появился Невилл, его челюсть была решительно сжата. — Она моя. Пэнси стояла прямо за ним, подняв палочку и глядя ему в спину. Она кивнула Джинни, когда рыжеволосая девушка вопросительно помахала, спрашивая, можно ли ей перейти к следующей цели. — О, у меня есть поклонник, да? Ты кажешься мне знакомым! — Пропела ведьма, вращая палочкой с непостижимой ловкостью. — Мы знакомы? — Меня зовут Невилл Долгопупс, — крикнул он ровным голосом. — О, сынок Элли! Только не говори, что ты напал на меня, потому что вообразил, что отомстишь за них? Мне бы не хотелось видеть тебя разочарованным спустя столько лет. — Мне не нужно мстить за них, — ровным голосом сказал Невилл, быстро блокируя проклятие за проклятием, учащая дыхание. — Они бы этого не хотели — ещё больше насилия ради них, когда никакая твоя боль не исправит того, что ты с ними сделала. — Так в чём же дело? Хочешь доказать себе, что ты стал сильнее той злой, большой Беллатрисы, которую видел в кошмарах все эти годы? Невилл фыркнул, не обращая внимания на ликование в её лице. — Конечно, нет, идиотка. Я просто хочу, чтобы ты не причинила никому вреда, как ты причинила моей семье. — Как мило! — Её голос повысился на несколько октав, болезненная радость прослеживалась в каждой черте её тела. — Надеюсь, ты не потратил всё это время на мои поиски — я бы пришла и избавила тебя от страданий раньше, если бы знала. Невилл закатил глаза от её театральности, от того, как она позировала, несмотря на то, что была безоружна и, очевидно, уступала численностью. Не ответив, он поднял палочку, на его губах зародилось проклятие, пока она молниеносно не достала нож из сапога, а затем он произнес Авада кедавра, с мрачным выражением лица. — Я хотел, чтобы её судили, — шепнул он Пэнси и Рону, пока они отвернулись, чтобы найти следующего противника. — Но я не мог оставить её в живых, такую ​​одержимую желанием продолжать причинять людям боль. Я не мог рисковать. — Мы знаем, приятель, — ответил Рон, нежно кладя руку на спину друга. — Ты сделал то, что должен был. — Я просто… — вздохнул он, уже готовясь снова вступить в бой. — У меня нет собственных воспоминаний о том, кем они были раньше. Но всё равно, если бы мои родители узнали, что я убил человека, лишившего их рассудка, думаю, они бы во мне разочаровались. — Ты думаешь, правда? — Спросила Пэнси, приподняв бровь, прежде чем развернуться, чтобы помочь пятикурснику из АВС разобраться с Руквудом. — А я нет. — Пэнси… — Нет, Рональд, я не сдамся. Я чертовски устала от того, что хорошие люди испытывают чувство вины без причины, когда наконец-то делают что-то, чтобы защитить себя. — Она пристально смотрела на свою вторую половинку. — Невилл, любимый. Твои родители гордились бы тобой. Ты не хладнокровно убил её или не напал на неё из мести; ты солдат в бою. Сегодня ночью кто-то погибнет от наших рук, даже если не больше одного — так и бывает на войне. — Ты только что устранил главного сообщника врага и уберёг от неё себя и всех здесь — Орден, АВС, младших учеников, которые невиновны и никогда не просили об этом. Твои родители были членами Ордена; уж они-то поймут, что иногда у тебя нет другого выбора, кроме как сделать так, чтобы она больше никому не причинила вреда. — У тебя действительно не было другого выбора, — мягко добавил Рон. — А смертельное проклятие мгновенно и безболезненно — лучше, чем она заслуживала. Лучше, чем поцелуй дементоров, который ей достался бы в результате суда или ещё одного пожизненного заключения в Азкабане. Это утешение предназначалось Невиллу, и всё же Гермиона чувствовала, как оно успокаивает какие-то осколки внутри неё — не чувство вины за убийство, а стыд за его отсутствие. Ту часть её души, которая так долго задавалась вопросом, не была ли она так долго разбита, что это повредило её способности думать и чувствовать, как подобает хорошему человеку. Она собралась с духом и двинулась дальше, пытаясь восстановить устойчивость накренившихся и обрушившихся колонн и стен, мимо которых она проходила. Это казалось бесполезным, словно напрасная трата магии, когда вокруг действительно были нападавшие, но… она слишком легко представляла себе рушащуюся стену, уносящую с собой жизнь одного из её близких. Всюду, куда ни глянь, лежали тела, пятна крови и бог знает что ещё; большинство из них, слава богу, казались врагами, но она старалась не смотреть достаточно близко, чтобы убедиться, пыталась сосредоточиться на своих усилиях и на том, чтобы идти одной ногой вперёд, несмотря на усталость и беспокойство, которые снедали её. Она была так сосредоточена, что ей потребовалось мгновение, чтобы заметить на своём пути тела, не закутанные в привычные мантии с капюшонами. А потом, как только она это сфокусировала внимание, то уже была готова отдать всё, чтобы никогда этого не видеть. Невольно рыдания подступили к её груди при виде Виктора, распростертого поперёк дорожки с невидящим взглядом. Говорят, люди выглядят умиротворёнными, когда умирают, но он был не такой — как он мог быть таким, когда ему предстояло прожить ещё столько лет жизни? Увидеть столько света, радости и успеха? Наверняка это все было нереально. Его имя — корень слова «победа», сама его сущность означала «победитель» — наверняка что-то столь простое, как смерть, не могло быть тем, что победило его. Только взглянув на несколько футов дальше, она поверила в это; взглянув на несколько футов дальше, она увидела прядь волос, которую видела так много раз опаленной, что она стала самой знакомой, запятнанной… Тот же взрывной оттенок битвы. Она знала Симуса уже много лет — каким-то образом он казался меньше, словно без яростной страсти своей души он был весь пустой, вжался в себя. Вокруг них были Пожиратели Смерти, огромное количество. Должно быть, они работали сообща — знали, что им не выбраться, и делали всё возможное, чтобы уничтожить всех вокруг. Потому что, конечно же, они бы это сделали — конечно, только так эти глупые благородные друзья, которые так долго были частью её жизни, могли бы уйти. Когда она наконец вышла наружу, её кожа оказалась покрыта грязью и сажей, запекшейся от пота, который постоянно выступал на коже и испарялся, хотя она и не обращала на это особого внимания. Такая ничтожная вещь, как чистота, сейчас не имела особого значения. В рядах Пожирателей Смерти мелькало нечто быстро движущееся, сеющее хаос. Врываясь в их строй и выходя из него, не оставляя после себя ничего, кроме трупов. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это Ремус; неудивительно, что единственный хороший учитель защиты, который у них когда-либо был, способен стать таким вихрем силы в битве с темными искусствами, от которых он научил их защищаться, особенно учитывая десятилетия расизма, с которыми ему пришлось бороться, и опыт Ордена, сформировавший всю его взрослую жизнь. Но всё равно видеть его в действии оказалось потрясающе. Кто-то следовал за ним, и на мгновение она начала опасаться, что они пытаются подкрасться к нему, но затем стало ясно, что это Седрик, и что он делает прямо противоположное: он парирует каждую атаку, направленную на Ремуса, пробираясь сквозь ряды врагов, прикрывая его спину и позволяя ему сосредоточиться только на сражении, в то время как Седрик не давал ни одному из множества смертельных проклятий, летящих в его сторону, сработать. Чем дольше она смотрела, тем больше радовалась, что Седрик рядом, иначе Ремус был бы уже десять раз мёртв. Она продолжила свой путь, убив пару потомков Арагога и запуская перуанский порошок мгновенной тьмы и другие соблазнительные лакомства, чтобы отвлечь и дезориентировать, не истощая при этом свою энергию и магию. В какой-то момент она увидела тело Грега Гойла, а также тело одного из старших членов Ордена, чьё имя не могла вспомнить. В нескольких метрах от них лежал Захария Смит. При виде этого зрелища внутри неё вспыхнул сложный клубок эмоций; более тёмная часть её ощущала мстительное чувство радости, кровь кипела от напоминания обо всей боли и борьбе, которые он ей причинил, дочери, которую она любила больше жизни, но к чьему появлению она хотела быть готовой, хотела исцелить заранее. Дочь, которая почти не видела того детства, которого заслуживала, детства, за которое Гермиона буквально убила бы, чтобы попытаться дать ей; одиночество и изоляция во время беременности, боль, которую Драко пытался заглушить, но она знала, что он чувствует себя не в своей тарелке. Напоминание о том, что её власть, контроль над её телом, её чёртовой репродуктивной системой — всё это было у неё отнято. Снова. И всё же… каким бы паршивым он ни был, каким бы ни было оправдание причинённому им вреду, её сердце болезненно сжималось, когда она смотрела на то, каким маленьким выглядело его сломленное тело. Каким молодым. И это… даже за миллион лет не сможет исправить ситуацию, никогда не избавит его от вины. Но они все были так чертовски молоды; это были не те решения, которые им когда-либо приходилось принимать — сила причинить этот вред изначально не должна была быть в их руках. Подделка её зелья была ужасна на совершенно ином уровне, но ребёнок, распространяющий слух о своей дружбе с Гарри, изначально не должен был иметь такого влияния. — Тогда продолжай! Я могу делать это всю ночь! — Раздался голос неподалёку, эхом разносясь по открытому пространству. Гермиона направилась туда, где были слышны звуки бега, проклятий и тяжёлого дыхания. Перед ней появилась Тонкс, заворожённая битвой, которая сражалась с тремя противниками одновременно; им она, естественно, была не ровня, едва вспотев, одновременно пригибаясь и накладывая заклинания. Она была создана для этого — энергия и неспособность усидеть на месте, которые так много раз сбивали её в детстве — это те самые сильные стороны, которые так легко помогали ей в бою, в самом центре хаоса. Гермиона знала, что не стоит тратить время попусту, но не могла не беспокоиться за неё; она всё время держала глаза наготове. И только поэтому она увидела поднятую палочку, направленную ей в спину, видела зелёный луч света, как только он покинул палочку. И не было никакой возможности предупредить девушку, Гермиона никак не успеет пересечь коридор вовремя… Но кто-то другой все же успел, отталкивая Тонкс в сторону и принимая проклятие себе на грудь. Тонкс мгновенно бросила заклинание в виновника, и, пытаясь встать на ноги, успела сбить с ног Пожирателя смерти, который чуть не убил её. На мгновение Гермиона почувствовала лишь облегчение; ей потребовалось мгновение, чтобы задуматься, кто мог принять проклятие за её подругу, учитывая, что Перси уже на другом конце замка, а Ремус всё ещё сражается на лужайке. Но затем её взгляд и взгляд Тонкс упали на спасшего ее человека, и сердце Гермионы сжала туго натянутая резинка. — Нет, — прошептала она, тут же возобновляя бег в том направлении. — Нет, нет, нет, нет, нет. Пожалуйста. Не так. Не после всего. Когда она наконец добралась до них, у неё вырвался прерывистый вздох. Тонкс потянулась, чтобы сжать её плечо дрожащей рукой. — Дыши, — приказала Тонкс. — Я не могу… она… и ты… и твой… я… В конце концов, одна смерть не должна была так её сломить, но… это, Виктор, Симус, кровь в её волосах и на её руках… Это было уже слишком. В конце концов, это была единственная соломинка, которая сломала спину верблюда. Как она сможет вырастить свою дочь в мире такой непрекращающейся тьмы? Как она сможет вырастить её в мире без того единственного… — Я знаю. Гермиона, я знаю. Но ты не можешь сейчас развалиться… не когда мы так близки к победе. — Её голос был твёрд и спокоен, хотя Гермиона видела, как на глаза наворачиваются слёзы. — Единственный способ, которым мы сможем жить с собой, — это сделать так, чтобы её смерть что-то значила. Гермиона кивнула, изо всех сил пытаясь сдержать слёзы и нервный срыв, которые вот-вот прорвутся наружу. Вот почему Гарри и Драко постоянно твердили ей, что нужно чувствовать эмоции по мере их поступления, иначе она окажется в таком положении, сдерживая их, а затем выплескивая наружу и взваливая на себя чужое бремя, пока сердце не разорвётся окончательно, а волна боли, обрушивающаяся на неё, не станет невыносимой. Но она должна взять себя в руки; просто обязана. Она снова кивнула, и Тонкс бросилась вперёд, словно стена, чтобы не сталкиваться с чувством вины и боли, пока не станет безопасно. — Прости меня, — шепнула Гермиона, отводя взгляд от тела Нарциссы. Теперь, когда она позволила себе сделать паузу, внутри она почувствовала себя ещё более опустошённой и вялой. Часть её подмывало сдаться. Лечь и ждать, когда её заберёт шальное проклятие или когда усталость и травмы, от которых её защищал адреналин, вынудят её сдаться. Это изматывало — сколько раз за один день она сталкивалась с этой безнадёжностью, заставляла себя продолжать, когда думала, что не продержится ни секунды. Но она не зашла так далеко, чтобы просто сдаться. Поэтому она шла дальше, направляясь к центру событий, где, по её мнению, находился Реддл, теперь, когда он соизволил сразиться сам — полагая, что именно там находятся многие другие важные игроки, те, кого нужно уничтожить почти так же сильно, как и самого главу организации. Кто-то выскочил, чтобы напасть на неё, и что-то в его стиле дуэли казалось ей знакомым — потребовалось мгновение и тихое ругательство, чтобы она поняла, что перед ней Долохов. Голос Сириуса разнесся эхом, когда он оказался рядом, и это было слишком похоже на битву в Отделе тайн тремя годами ранее. Она оттолкнула Долохова назад, заставляя его думать, что это его идея, пока ей не удалась подойти к Сириусу спиной к спине. План был уже готов, если только ей удастся осуществить его, не убив ни одного из них. — Привет, котёнок, — приветствовал он, лишь слегка задыхаясь, защищаясь от проклятия Руквуда. — Привет, Сириус, — ответила она, изображая радость, несмотря на общую отвратительность ситуации, как это обычно бывало. — Вы ужасно бодры для двух людей, которые вот-вот умрут, — хрипло сказал Руквуд. Сириус фыркнул. — Август, дружище, можно я тебя Гасом буду называть? — Ни за что. — Слушай, Гас, я ценю доверие, правда. Но если ты в это поверишь, то только подведешь, и, хоть ты и продажный и фанатичный кусок дерьма, мне бы не хотелось, чтобы ты был разочарован. Мужчина зарычал, всё более агрессивно орудуя палочкой. — Ты думаешь, что так много знаешь, но ты слышишь это, предатель крови? — Спросил Долохов, голос которого разнесся по поляне. Затем за ним раздался вой — тот самый, с которым Сириус был хорошо знаком. Тот самый, который он провёл тысячи часов, слушая на этой самой земле, будучи ребёнком. — Тёмный Лорд послал нескольких из нас, чтобы они провели месяцы, внедряясь в их ряды и убеждая их сражаться вместе с нами. Ты видел, какой урон твой… питомец… смог нанести на поле боя, будучи более неуязвимым и выносливым, чем обычный человек. Как думаешь, что целый легион этих тварей сделает для нас? Гермиона не видела лица Руквуда, но ей казалось, что на его лице была улыбка, точь-в-точь как у Долохова. Она чувствовала за спиной Сириуса, напряжённого от ярости из-за того, как тот говорил о его муже и о других, подобных ему; она знала, что, вероятно, так же легко порвётся, как резинка. — Не волнуйся, Блэк, — легко продолжил Руквуд, — я окажу тебе любезность и убью тебя сейчас — это лучше, чем снова оказаться в Азкабане, правда? Хотя, уверен, твои старые друзья-дементоры были бы рады твоему возвращению. Прежде чем Сириус успел наброситься в ответ, а Гермиона — взорваться неконтролируемой магией, Долохов подавился смехом. Мгновение спустя из его рта начала капать кровь, и он упал на колени. Кинжал, пронзивший в жизненно важные органы — единственное, что удерживало его на ногах. — Ты думал, мы будем сражаться с тобой? — Спросила женщина, держащая его в руках, почти с насмешкой. — Когда ты относишься к нам как к нелюдям? Когда твой «тёмный лорд» рекламирует те самые системы и идеологию, которые изначально привели к нашей изоляции и маргинализации? — С-Сивый… — лепетал он, всё больше бледнея. — Мёртв, — закончила оборотень. — И он никогда не говорил за нас — он просто использовал ту же тактику запугивания и угрозы, которые Реддл пытался использовать десятилетиями. К несчастью для него и для всех вас, на этот раз у нас есть поддержка; никто не был настолько отчаянным, чтобы согласиться на это, даже если бы у нас не было союзников на стороне Ордена, которые у нас, к счастью, были. — О, я забыл упомянуть? — Сириус изобразил удивление, и Гермиона слышала трепет, отразившийся на его лице. — Невестка моей кузины создала неправительственную организацию, специально занимающуюся борьбой за права магических существ и предоставлением им ресурсов, особенно оборотней. Мой муж — её помощник. После того, как он пережил свой темный момент, Гермиона развернулась, чтобы прикончить Руквуда, пока тот парировал натиск Сириуса. Они приблизились ещё ближе к месту действия, и она почувствовала тепло в груди, прежде чем заметила Драко. Вот её родственная душа стоит всего в нескольких метрах от нее — окровавленная и потрепанная, с запястьем, выглядящим так, будто оно сломано, но живой, живой и здоровый. Она едва могла удержаться на плаву, глядя на него, хотя это никак не помогало ей поверить в это. За его спиной был единственный человек, чья безопасность могла бы хоть как-то сравниться с ним: одна линза его очков треснула, но с Гарри тоже всё было в порядке. Она сможет это сделать — справится с чем угодно, зная, что они двое перед ней, и всё будет хорошо. Это было почти идеально: именно за ними охотились Пожиратели Смерти, которые искали либо Гарри, потому что он враг номер один, либо Драко, потому что были в ярости от его предательства. Но они — двое лучших дуэлянтов на всей территории, и их мастерство и отчаяние в сочетании с тем, что они слаженно защищают слепые зоны друг друга, работая как единый организм, делали их практически неуязвимыми. Краем глаза она наблюдала, как Драко устранил отца Винсента Крэбба, а Гарри обезоружил кого-то, должно быть, старшего Нотта. Билл тоже был рядом, сражаясь с матерью Пэнси. Невозможно обрести надежду, учитывая всё, что произошло за последние два часа в одиночку. Но в другой жизни она смогла бы увидеть свет — сейчас, когда она поняла бы, что они на верном пути к победе. Реддл, должно быть, тоже чувствовал это, когда эти двое молодых людей прорывались сквозь линию обороны прямо к нему. Два молодых человека, чьи жизни он полностью сформировал и разрушил, у которых были все основания ненавидеть его. Это было прекрасно, ирония в том, что каждое его действие ради бессмертия лишь мешали ему сделать это. Однако он впал в отчаяние; достаточно, чтобы понять, что бессмертие было всё ближе и ближе к тому, чтобы ускользнуть от него. Настолько отчаянно, что Нагайна отправилась в бой, ведь необходимость использовать отравленные клыки для атаки перевешивала важность её присутствия рядом с ним. Змея скользила по полю боя, и не одно тело упало на землю по её пути, пока она двигалась к своей цели — к Гарри. Как бы они ни надеялись закончить битву, убив Реддла, этот человек думал, что смерть её брата сделает то же самое. Инстинкты выживания Гарри в разгар битвы настолько обострились, когда два противника одновременно бросились на него, что он не заметил смертоносного зверя, готовящегося вонзить в него свои клыки. Но даже без единого звука общения Гермиона и Драко находились на одной волне; она была достаточно близко, чтобы защитить его, когда он, вращаясь, вложил всю свою магию в настолько сильное редукто, что ударная волна прокатилась по ним самим. А затем, когда Нагайна потеряла ориентацию, он вытащил магловский выкидной нож, купленный много месяцев назад… Реддл смеялся, наблюдая за этим зрелищем, готовый позабавиться попыткой ребёнка причинить вред питомцу, которого он сделал практически неуязвимым. То есть, он смеялся до тех пор, пока Драко не бросил клинок с той же ювелирной точностью, с которой Реддл и Беллатриса пытали его до тех пор, пока он не стал одержим. И вместо того, чтобы отскочить от кожи Нагайны, клинок пронзил её насквозь, замерев лишь тогда, когда лезвие вонзилось в землю. И голова змеи отделилась от остального тела. Вопреки всему, Гермиона почти чувствовала, как Драко сник после того, как они с Ремусом устроили ему выволочку, когда он купил нож… …когда Гермиона сказала, что им обоим нужно постоянно носить с собой клыки василиска, а Драко решил просто смазать ядом оружие, чтобы его было легче переносить… Гарри не сразу это заметил, а потом широко раскрыл глаза. Все крестражи были уничтожены. Гермиона поспешила поднять палочку к небу, высекая сноп золотых искр. Сигнал, о котором они договорились, переданный Ордену и АВС без всяких объяснений: когда небо станет золотым, Реддла можно будет убить. Лорд зарычал при виде трупа Нагайны даже издалека, и двор в одно мгновение погрузился в кромешную тьму. Гермиона запаниковала, понимая, что ей ничего не остаётся, кроме как поставить щит и ждать, пока развеется брошенный кем-то перуанский порошок тьмы. Когда он рассеялся, почти все вокруг замерли, моргая, пытаясь отогнать мгновение паузы. Все, кроме совы над головой, летящей прямо к… — Нет, — выдохнула Гермиона, понимая, что именно пытается сделать Джинни. — О, нет. Сова стремительно падала, превратившись в девушку за полсекунды до приземления, меньше чем в двадцати метрах от самого Волан-де-Морта. — Том! Упомянутый мужчина замер, услышав своё имя, его красные глаза словно ярче запылали яростью, пока он искал источник. — Я ждала этого дня годами, — кричала Джинни, приближаясь. На её лице не было ни следа страха, несмотря на окружающий её ужас. Послышался приглушенный крик её имени; вероятно, кто-то понял, что уже слишком поздно её останавливать. Теперь она привлекла его внимание. — Действительно? — Усмехнулся Волан-де-Морт. — Интересно. Понятия не имею, кто ты. Её губы расплылись в невозмутимой улыбке. — О, я так и думала. Но ничего. Ты меня, может, и не знаешь, но я знаю о тебе всё. Его холодный смех разнесся по двору. — Ты в это веришь? Девочка-подросток? Дитя, я ведь почти всю твою жизнь даже не был в человеческом воплощении, а ты большую часть моей даже не жила на свете. — Всё это правда, — признала Джинни. — Но видишь ли, ты разрушил мою жизнь, когда мне было одиннадцать. Я до сих пор не понимаю, кто я, после того, что ты сделал. Но я никогда не смогу забыть ни единой детали, связанной с тобой. — Жизни — это цена за создание лучшего мира. Твоя — лишь одна из тысяч жизней, которые я разрушил: бессмысленная и незначительная для моей борьбы. — Нет, на самом деле, нет. — Её взгляд скользил по развалинам неподалёку. — Теперь можешь выходить. Снисходительность проступила на каждом сантиметре лица Волан-де-Морта, когда он следил за её взглядом. Она не была уверена, кого он ожидал увидеть, но вид призрака Миртл Уоррен, стремительно приближающегося к ней, настолько шокировал, что даже этот мастер шоу не мог скрыть своего удивления. — Что, думаешь, вид какого-то нытика-фантаста свергнет Тёмного Лорда? — Крикнула фигура в плаще справа от него. — Тишина, Паркинсон, — приказал Реддл. — Это младшая из потомков Уизли, мой Лорд, — сказал ему отец Пэнси. — Предательница крови, как её мерзкий отец — она не знает, что… Зелёный луч ударил разговорчивого мужчину в грудь, и он упал. — Я же сказал, — прошипел Волан-де-Морт, невербальное смертельное проклятие — угроза всем остальным собравшимся, кто осмелится что-то сказать. — Тишина. — Как я и сказала, — повторила Джинни, вызывающе вздернув подбородок. — Я знаю тебя лучше, чем кто-либо другой. — Привет, Том, — пропела Миртл. — Рада тебя видеть. Я скучала по тебе. Хотя, если тебе интересно, я не наслаждалась посмертным существованием с тех пор, как ты меня убил. Все ахнули, ведь Миртл ранее рассказала об обстоятельствах своей смерти только Гарри, Рону и ничего не подозревающему Златопусту Локансу. Не обращая на неё внимания, Реддл направил палочку на Джинни. — Ты ничего не знаешь. Не понимаю, зачем ты притащила сюда останки жалкого ребёнка-грязнокровки, которую я убил давным-давно, как будто ее присутствие что-то изменит в битве. — Что? — Взвизгнула Миртл, её привычное сопрано разнеслось по двору. — После всего, что я сделала для тебя за все эти годы! Как ты смеешь! — Несколько лет назад, — пояснила Джинни Волан-де-Морту, даже сейчас не обращая внимания на чистую ненависть в его глазах, — Гарри рассказал мне, как Миртл к нему привязалась — открылась ему на втором курсе, делала много предложений, помогала ему во время Турнира Трёх Волшебников. Он не мог понять почему. Но как только он объяснил мне вашу связь в прошлом году, я поняла. — Зачем ещё ей оставаться там, где она была так несчастна — не только в Хогвартсе, но и на самом месте своей смерти? Она десятилетиями стояла у входа в комнату, именно из-за неё она и умерла. — Джинни, что ты делаешь? — Спросил Гарри, стоя рядом с Драко. — Ты никогда не задумывался, Гарри? Профессор, — она посмотрела туда, где стоял Снейп, всего в нескольких метрах от него. — Не так ли? — Задумывался о чём? — Осторожно спросил Гарри. — Почему Миртл не рассказала Диппету о своей смерти? Или Дамблдору, который всё это время шпионил и знал, что Том был замешан? Она могла бы сделать так, чтобы они узнали о Комнате ещё задолго до этого, могла бы привлечь его к ответственности. Так почему же она этого не сделала? — Я предположил, что это потому, что тайна её смерти была её претензией на славу, — признался Гарри. — Я… э-э, это всегда казалось ее любимым предметом для разговоров, и если бы виновного поймали, она бы не отдала этого единственного хорошего в своей жизни. Джинни покачала головой, наслаждаясь силой информации, которую она так долго хранила. — Если бы дело было только в славе и внимании — ну, это была Тайная комната, наверняка быть той, кто её раскрыл, принесло бы ей ещё большее признание. Это было бы ещё лучшей местью тем, кто издевался над ней при жизни — это обеспечило бы конец чудовищу, ставшему причиной её смерти. — Что касается того, что он убил её в первую очередь… ну, Реддл, ты всегда был гениален. Ты всё планируешь заранее — ничто не происходит случайно. Так почему же она? Из всех в мире, из всех в твоей родословной, в приюте, в Хогвартсе; всё, через что ты прошёл, и всё же она стала первой, кого ты убил. Глаза Драко прищурились. — К чему ты клонишь? — Он убил своего отца, чтобы создать свой второй крестраж — человека, которого ненавидел больше всех на свете. — Джинни выгнула бровь. — Кого же он хотел убить больше него? Кто мог быть настолько важен, чтобы стать первым, кого он убьёт — тем, кого он использует для создания своего самого первого крестража? Тем, кто завладеет большей частью его души? Челюсти Реддла сжались, но он не двигался; ему нужно было понять, что она знает, откуда она это знает. — Миртл всегда заботилась только об одном — и всё же, когда у неё была прекрасная возможность заполучить это, она осталась у входа в Комнату и никому не помогала найти ее или даже не намекала на ее существование, пока ты, Гарри… — Джинни повернулась к призраку, с которым когда-то проводила столько времени, и с которым они были так разрушены и изуродованы одним и тем же человеком самым худшим образом. — Скажи ему, Миртл. — Я защищала его! — Закричала Миртл. — Все эти годы, даже несмотря на то, что он убил меня, я защищала его, потому что он моя родственная душа! — И её тянуло ко мне, потому что во мне была часть его души, — понял Гарри. — Зачем ему позволять призраку существовать, обладая знаниями, которыми обладала она? — Тихо спросила Джинни, её глаза были полны праведной ярости и радости от того, что она наконец-то разоблачила человека, погубившего её. — Она могла разоблачить его до того, как он обрёл власть, могла отправить его в Азкабан ещё до начала войны, десятилетия назад. Как он мог быть так уверен, что она этого не сделает? — Ты… ты пыталась смыть дневник в унитаз, — вспомнила Гермиона, прижимая руку ко рту. — О боже. Миртл затопила ванную, потеряла рассудок — не потому, что обиделась на свою ванную, а чтобы защитить его. Даже это. О боже. Чем больше она обдумывала это обвинение, тем больше оно становилось понятным: Миртл внезапно помогла Драко на шестом курсе, когда всем было хорошо известно, что он принят в Пожиратели смерти и работает над заданием самого Волан-де-Морта — и всё встало на свои места. — Ты наглая девчонка, — прошипел Волан-де-Морт сквозь зубы. — Ты считаешь себя умной, но ты не стоишь и грязи на моей мантии. Мне всё равно, что ты знаешь. — Как ты смеешь, ублюдок! — Крикнула Миртл, и её обычная печаль сменилась чистой яростью. — Я расскажу все твои секреты — приют, комната, пещеры, Албания. Безвременная смерть Диппета, безумие бывшего министра. И не только преступления; Я расскажу им, как ты ненавидишь… Он был поглощен монологом Миртл, выглядя скорее раздраженным, чем испуганным, но, тем не менее, крепкая хватка его палочки и то, как он продолжал игнорировать её крики, вместо того чтобы избавиться от неё, говорили громче слов. Но всё это было неважно. Джинни и не хотела, чтобы Миртл прикончила его — ей просто нужно было достаточно серьёзное отвлечение, чтобы она смогла сделать это сама. Родственная душа, о которой никто, кроме неё, не знал, была самым безопасным способом. И она всё ещё знала его; знала, что он наложил защитные заклинания на свою мантию, знала, как быстро он повернётся, чтобы казнить её, как только она попытается — у неё есть всего один выстрел, и он должен произойти сейчас, иначе она умрёт медленной и мучительной смертью. Но он был предсказуем; все эти часы в её голове, управляя её телом. Она просчитывала каждое его движение; дело было не в том, чтобы гадать, что он сделает, а в том, чтобы… выяснить то, какая атака не оставит ему времени, чтобы ее остановить. Она к этому готовилась — последние несколько лет она каждую свободную минуту пыталась придумать, как его победить. Реддл видел это: внезапное движение её доминирующей руки сквозь замутнённое полотно полупрозрачного тела Миртл. И он действительно создал щит — мощный, способный остановить даже самые сильные смертельные проклятия. Жаль только, что она выстрелила не Авадой кедаврой, а пистолетом.