Глава 8. «Обломок на ветру»

Декабрь нынешнего года

– Коллеги, я понимаю: конец года, все вы устали и ждёте новогодних праздников, – голос Ольги звучал спокойно, но в нем сквозила твердая решимость. Она сложила руки в замок и серьёзным взглядом обвела собравшихся, продолжив: – Но эти последние две недели нужно провести с полной отдачей. Журналы должны быть заполнены, отчёты по успеваемости — готовы и сданы. Думаю, никто не хочет встречать новый год с кучей недоделанных бумаг. В кабинете на мгновение повисла тишина. Все слушали ее словно по команде, сдерживая усталость. Заседания ректората — привычное дело для их стен, но накануне праздников оно казалось особенно растянутым и невыносимым. Люди скурпулёзно записывали в ежедневники важные детали, обменивались тихими репликами, и вопросов, помимо просьбы своевременно сдать документы, словно меньше никогда не становилось. – Конечно, никто этого не хочет, – тихо улыбаясь, но с серьёзным тоном сказал Алексей Геннадьевич. – Ольга Сергеевна, все бумаги будут подготовлены и сданы вовремя. – Я надеюсь на это, – ответила она, бросая взгляд на свой открытый ежедневник. – Кстати, Алексей Геннадьевич, вам слово, вы хотели что-то обсудить с коллективом. Мужчина приободрился, встал, подтянулся и поправил свой галстук, наигранно придавая своим словам особенный вес: – Коллеги, впереди Новый год, а значит – и ежегодный корпоратив. По традиции его организацией занимаюсь я, и уже информация о месте проведения и денежных сборах была размещена в группе. Убедительная просьба: всем жадным или просто недобросовестным скинуться в общий банк, если вы собираетесь вообще разделять наше веселое торжество. Коллеги начали тихо переговариваться, перебивая друг друга, смеясь – манера проректора вызывала одновременно улыбки и лёгкую расслабленность. Ольга же почти не слушала, погружённая в записи в блокноте. Эта тема её не трогала – на корпоратив она идти не собиралась. Во-первых, внутреннее состояние отнюдь не располагало к веселью: лишь недавно ей удалось чуть спокойнее принять происходящее, немного привыкнуть к боли, но это состояние было настолько шатким, что всё могло рухнуть при малейшем напоминании. Во-вторых, она не считала своё присутствие уместным. Коллектив давно сформировал собственный дружеский круг для праздников, а она – новичок и начальник – выглядела бы в этой компании чужой. Ей казалось, что её присутствие заставит других испытывать неловкость и дискомфорт. – Ольга Сергеевна, а вы что думаете о корпоративе? – болтовня внезапно сменилась тишиной, множество взглядов устремились на нее после слов Алексея Геннадьевича. – Я не пойду, – ответила коротко Кирсанова, стараясь скрыть внутреннее смятение. – Почему? Вы – неотъемлемая часть коллектива, и от него отдаляться нельзя, – уверенно парировал Алексей Геннадьевич. – И особенно вам – нашему лучшему руководителю. – Да, Ольга Сергеевна, надо идти, – мужские слова подкрепили и другие коллеги лёгким гулом. Она замялась, сжав губы, и внутри неё разгорелся тихий конфликт. Её трогало это желание коллег видеть её на корпоративе, но страх быть чужой и невозможность расслабиться перевешивали. Ей не хотелось носить маску, которая скрывала боль и усталость, притворяться «как все». А может, пора признать: жизнь не остановилась – она идёт дальше, и Ольга тоже должна жить, быть частью бурлящей будничности? – Я подумаю, – ответила Кирсанова, пытаясь унять бурю чувств в душе. – Думайте, но не долго, – засмеялся Алексей Геннадьевич, – иначе я начну вас уговаривать. В этот момент улыбка робко пробежала по её лицу – пусть и с оттенком смятения, но искренне. В кабинете снова воцарилась суета, Алексей Геннадьевич возглавил обсуждение организации корпоратива, но Ольга ловила себя на том, что взгляд её блуждает мимо этой шумной толпы – внутри нарастало странное тревожное предчувствие, не подкрепленное чем-то определенным. Коллектив за эти месяцы стал частью её спасательного круга. Эти люди не просто отвлекали, а поддерживали её тогда, когда душа была на грани обрушения, и даже не догадывались о том, как помогали ей. Некоторые лица уже не казались чужими – в этом тихом единстве она находила опору. Но сейчас, в этот момент, тревога вновь начинала подтачивать хрупкий щит спокойствия. Неужели она уже была готова стать частью их веселья? Жизнь продолжалась неумолимо, и Ольга начинала понемногу ощущать собственное отношение к ней – не просто выживание, а попытку принять и двигаться дальше. Но борьба с внутренними демонами отнимала силы. Может, хватит уже сражаться и пора идти дальше, действуя решимо? Внезапный звонок оборвал поток мыслей. На экране загорелось имя министра, и в мгновение сердце застучало быстрее – не к добру всё это. Она смутилась и стремительно покинула кабинет, чтобы не отвлекать коллег от обсуждения, и ответила в приемной. – Да, Дмитрий Юрьевич... – Ольга Сергеевна, у меня мало времени. Приехала проверка из Москвы. Они намерены побывать у вас. – У нас? – срываясь, перебила она. – Почему? Что случилось? – Не знаю деталей, но звоню предупредить. Через двадцать минут мы будем у вас. Вся документация, бухгалтерия, отчёты по ремонту – всё должно быть в полном порядке и наготове. Преподавателей предупредите – проверка может прийти на лекции. – Поняла, Дмитрий Юрьевич, – голос слегка дрогнул, а в душе разрасталась паника, словно набат тревоги. – Я… сделаю всё, что нужно. – Главное – увереннее, ваша документация безупречна, – попытался поддержать министр, но его голос тоже был нервным. – Всё. Будьте готовы. Звонок оборвался. Ольга тяжело выдохнула, закрыла глаза, стараясь обрести контроль, но мысли не смолкали. Почему именно они? Что ищут? Почему Москва решила настичь так внезапно? Личное предупреждение министра звучало как приговор и не сулило ничего хорошего. Переведя дыхание, Ольга вернулась в кабинет, разрывая обсуждение: – Коллеги, срочные новости: через двадцать минут к нам приедет проверка из Москвы, – в обители мгновенно все замолчали, наполняясь тревогой и недоумением и переглядываясь. – Из Москвы? Что случилось? – ошеломлённо переспросил Алексей Геннадьевич, ощутив, как напряжение сковывает атмосферу. – Я не знаю причины, – нервно ответила Ольга, тяжело вдохнув, – но они будут проверять абсолютно всё. Даже могут появиться на лекциях, поэтому все должны быть готовы. И будьте максимально бдительны — никаких ошибок и халатности, – коллеги зашептались быстрее, а Ольга перевела взгляд на администрацию: – Они обратят особое внимание на бухгалтерию – все отчёты за последний год и по ремонту точно ко мне в кабинет. И по учебному процессу, преподавателям тоже. Общее напряжение нарастало, все понимали серьёзность момента и кивали Ольге. – Время терять нельзя, – её голос звучал твёрдо, несмотря на внутреннюю тревогу. – Готовимся. И ведём себя уверенно. Все свободны. Коллеги начали покидать кабинет, разбегаясь по своим обителям, ощущая холодок предстоящих испытаний, а Ольга села за стол, сжав руки на груди, стараясь не позволить панике поглотить себя окончательно. Только Алексей Геннадьевич так и остался в кабинете, погруженный в свои мысли: – Ольга Сергеевна, а что случилось, что к нам едет Москва? – Я не знаю... Мне позвонил министр и предупредил, что через двадцать минут они будут у нас. И настроены, как я поняла, они не дружелюбно... – Это Кузнецов натравил... – Что, простите? – не расслышав мужские слова на выдохе, переспросила Ольга. – Это Кузнецов, – повторил мужчина. – Да, точно он. Он все угрожал своими связями в Москве и обещал нам проверку. Вот, решил, видимо, воплотить... Ольга тяжело выдохнула, начиная нервничать ещё больше. Если проверку натравили, то копать будут капитально и искать всё, к чему можно придраться. – Алексей Геннадьевич, вы бы лучше сейчас все отчёты мне принесли, чтобы потом бегать не пришлось, – со сталью в голосе констатировала она и после небольшого молчания продолжила: – И готовьтесь, что будете вместе со мной их сопровождать... – Понял, Ольга Сергеевна, все будет на высоте, вы только не нервничайте, у нас все в порядке. Она кивнула, а мужчина сразу покинул кабинет. Сняв очки с лица и отбросив их на стол женщина потерла напряжённую переносицу. Предчувствие было нехорошим и интуиция подсказывала, что ничем хорошим этот визит не закончится. Но в то же время она не понимала, что они могут найти – все документы у нее выверены до идеала, прикапаться было не к чему. Но Ольга каждый раз с ужасом вспоминала ту, пятилетней давности проверку, что была у них в Политехе по инициативе недовольного родителя. Там нашли просто всё, чего даже не было, и предъявили по этому поводу по полной. «Так, спокойно Оля, всё будет в порядке, – пыталась себя успокоить она в мыслях. – Прорвёмся и со всем справимся. Мы же сильные». Но эти попытки самовнушения давались с трудом, и Ольга уже с ужасом предвкушала, как всего через несколько минут по ним – и по ней лично – пройдутся капитально.

***

Ольга летела по коридору, вырвавшаяся из плена собственных мыслей. Высокие шпильки угрожающе скользили по холодной плитке – будто вся тяжесть ответственности давила на хрупкие ноги, но она не могла позволить себе замедлиться. В суматохе подготовки и спешной, скомканной проверки самых важных документов Ольга потеряла счёт времени, и эти пятнадцать минут будто растворились. К счастью, Алексей Геннадьевич уже ждал делегацию внизу по собственной инициативе – он понимал, что руководительнице сейчас крайне нужна поддержка. Как только машина подъехала, мужчина незамедлительно попросил охрану сообщить ей об этом. Проклиная собственную несерьезность, проявившуюся не вовремя, женщина не видела никого вокруг – по сути на пути она никого и не встретила, ведь все старались затихориться в своих аудиториях и не попадаться лишний раз на глаза. В университете было тихо – затишье перед бурей? – и только Ольга вихрем и звоном каблуков разряжала всю напряжённую обстановку. – Ольга Сергеевна, откуда ж вы так летите? – с лёгким сарказмом и наглой оценкой женского, запыхавшегося вида, главный этой делегации одарил ее презрительным тоном. Их было трое, не считая министра. Две женщины, одна из которых отвечала за бухгалтерию, а другая – учебный процесс, и мужчина, что был главным и нес на себе роль страшного злодея, ворвавшегося в их мирное царство. И с каждым из них однажды ей уже приходилось видеться – ещё тогда, пять лет назад, когда они приезжали в Политех, после неприятного инцидента, связанного с одним недовольным отцом, что натравил их. И она знала: это звери, а не люди, давящие морально своим настроем и желанием обрубить все крылья. – Торопилась встретить вас лично, – парировала уверенно, пытаясь восстановить свое дыхание, Ольга и встретила на себе, поддерживающий взгляд министра. Но сейчас было не до этого. – Не ожидала вас увидеть в наших скромных краях... – Ну, что вы, Ольга Сергеевна... – с противной мягкостью протянул Владимир Николаевич. – Не стоит так принижать ваши масштабы. Ведущий университет города, показывающий неплохо себя на крупных мероприятиях страны, – это далеко не скромная конторка, как ваш прошлый Политех. – Но и тот оказался достоин вашего внимания, – постаралась аккуратно съязвить Ольга, отвечая на мужские колкости. – Да, и вы правы, мы стараемся держать планку, которую задрали. – Вот мы и приехали убедиться в этом, – с презрительной улыбкой сказал он. – Не возражаете показать нам всё, рассказать? – Конечно, что за вопросы, – с наигранной доброжелательностью протянула Ольга и взглянула на проректора. – К счастью, помочь мне с этим сможет человек, посвятивший университету куда больше лет и знающий его до мелочей — Алексей Геннадьевич. Мужчина пригладил галстук, нервно сглатывая, и решил начать с рассказа об истоках университета и интересных архитектурных решениях, словно они попали в музей. Делегация переглянулась, усмехнулась скептически, но последовала за ним, внимательно вслушиваясь в каждое слово. Между тем Кирсанова и министр остались стоять, тяжело переводя дыхание. – Ольга Сергеевна, вы хорошо выглядите... – Дмитрий Юрьевич, – нервно и резко она сверкнула глазами на него, – не думаю, что сейчас уместное время для комплиментов... – Да я не в этом плане, – постарался исправиться мужчина, почувствовав на себе женский разряд. – Вы уверенно себя ведёте, так и нужно продолжать. Нельзя им показывать, что вы нервничаете, – они ждут любой вашей ошибки, чтобы на ней и поймать вас. – Я и не нервничаю, – фыркнула Ольга, противясь мужской проницательности. – Мне скрывать нечего, у нас всё в порядке. – В этом и дело, – тихо сказал он. – Такие люди способны найти недостатки там, где их вовсе нет. Но всё будет хорошо. Она кивнула, стараясь перевести слегка дух, и всё смотрела вперёд, где четыре фигуры отдалялись от них. Нужно было присоединяться к ним и помогать Алексею Геннадьевичу выдерживать их вопросы и строить защиту – она же всё-таки ректор. – Идёмте, – на выдохе бросила Ольга министру и направилась к ним. Дмитрий Юрьевич, слегка задержав свое внимание на женской фигуре, ее спине и уверенно качающихся из стороны в сторону бедрах, усмехнулся и лишь через несколько секунд смог прийти в себя и догнать делегацию. Московская свита заходила в каждую аудиторию, что встречалась им на пути, не задерживаясь дольше пяти минут — лишь послушать ход лекций, оценить работу преподавателей и учебный процесс. Но каждая такая остановка словно прибавляла капельку напряжения в сосуд женского самообладания. Они с Алексеем Геннадьевичем чередовались, сменяя друг друга в рассказах об изменениях в университете и его особенностях. Между ними появился особый ритм – каждый дополнял другого, создавая впечатление единой, непоколебимой команды профессионалов, знающих о чем говорят. В эти моменты Ольга убеждалась, что в этом человеке она точно не ошиблась. Дойдя, наконец, до женского кабинета, делегация, в особенности Владимир Николаевич, приободрились, присаживаясь на стульях. – Может, чай или кофе? – осторожно поинтересовалась Ольга, встречая самодовольную улыбку мужчины. – Да, всем троим кофе без сахара, – ответил он спокойно, будто это было естественным требованием, и, притворно улыбнувшись, добавил: – И, заодно, документы. Нас интересуют все акты приёма, сметы и накладные по недавно завершённому ремонту университета, бухгалтерия за последние два года, а также отчётность по учебному процессу, преподавателям и студентам за последний год, – легко проговорил этот список мужчина, словно в его просьбе не было ничего странного или глупого. А оно было! То, что Ольгу чуть не вывело из себя. Почему такие временные рамки? Два года для бухгалтерии? Их не то, что бы не волновала, что она находится в этом университете каких-то четыре месяца, – они хотят на нее повесить то, к чему даже не имеет отношения. И что Ольга могла с этим сделать? Ничего. Лишь вежливо улыбнуться, дать секретарю поручение приготовить кофе и послушно предоставить им все требуемые документы, словно отдавая их на растерзание. На диване тем временем расположился нервничающий министр, следящий за обстановкой и оценивающий женское поведение. Она его восхищала. Уверенная, стойкая и сильная, словно не ее сейчас пытались съесть заживо. Но каждый раз, когда женское лицо скрывалось от внимания делегации, у него получалось заметить, как она закатывает глаза, тяжело выдыхает и ругается про себя, проклиная всё вокруг. Её хотелось защитить, и министр понимал: если эти люди начнут давить на неё сильнее, он сделает всё возможное, используя свой авторитет и должность. А Алексей Геннадьевич стоял рядом, тоже нервничая и находясь наготове для любой просьбы Ольги. Она это видела так же, как и его старания всё сделать на высшем уровне. Для нее это было ценно и просто необходимо сегодня. И конечно, приятно – хоть что-то за сегодняшний день.

***

На улице уже темнело. Министр изредка позевывал на диване, пару раз за это время выходя размять ноги. Алексей Геннадьевич нервничал в своем кабинете, отправленный Ольгой ещё пару часов назад. Делегация всё разбирала документы, постоянно что-то записывая в свои блокноты, сверяя со своими, привезенными бумагами и изредка уточняя какие-то нюансы у женщины. Они были спокойны, словно не сидели уже четвертый час за этим гребаным столом. А Ольга, напротив, собирала себя по кусочкам и пыталась работать... Пыталась... Сосредоточиться не получалось: то они ее что-то спрашивали по поводу актов и приказов, то она на себе ловила не самый приятный и желанный взгляд министра, то банально раздражало давление и это присутствие людей, от которых пронизывало изнутри напряжение, – всё не позволяло ей спокойно заниматься своими делами. Видимость деятельности Ольга создавала хорошо, но внутри всё было поглощено мглой: вечные вопросы, сомнения и не самые красочные варианты развития событий. Они так долго перебирали бумажки – может, хотят ее уволить и лишь ищут причину? Честно, сейчас увольнение не казалось ей чем-то катастрофичным. Такое недоверие и давление ее очень извело. Но с другой стороны, с чего бы и почему им ее увольнять? Да и это ее университет – стал им наконец. И в него уже не мало вложено ее самой. Это ее коллектив, хоть частью которого она себя считала не до конца. Её люди, её студенты, с которыми отношения за год стали крепче. Она не хотела уходить, не хотела отдавать это место чужим людям и убеждениям. И тогда вся эта ситуация ее начинала раздражать ещё больше. Им самим не надоело заниматься этой ерундой? Дел поважнее нет в Москве что ли? А ещё этот министр... Неужели ему действительно было сегодня нечем заняться на работе, что он весь день провёл здесь. Если мужчина считал, что его присутствие и показная готовность защитить ее в любую минуту, ей приятна – то он глубоко ошибался: она для нее противна. Всё сейчас в этом кабинете казалось ей противным. Как и этот надменно притворный голос Владимира Николаевича: – Ольга Сергеевна, мы закончили проводить проверку и, наверное, можем начать делать выводы... Кирсанова воспрянула, вздыхая полной грудью и выпрямляя спину на стуле, готовясь к удару. И министр тоже отошёл от какой-то своей отрешённости, напрягаясь и начиная переводить взгляд то на делегацию, то на Ольгу. – Да, и начну, наверное, всё-таки я, – взяла себе слово бухгалтер, женщина с непримиримой настойчивостью. – У меня очень много вопросов об использовании выделенного бюджета на ремонт университета. Половину данных не сходится с отчетами, которые у нас на руках, да и те папки, что вы предоставили, расходятся с докладными. Как вы объясните это? Первый удар, словно перчаткой для бокса в грушу. – Ремонт университета проводился до моего прихода на эту должность, из-за чего отвечать за достоверность данных я не могу, – постаралась спокойно и уверенно ответить Ольга – она предполагала такой удар, поэтому была готова. – Я пришла на место человека, что был уволен из-за злоупотребления должностными полномочиями. И что было с документацией в тот период – кошмар и ужас... – Хорошо вы, конечно, устроились, – съязвила бухгалтер и дерзко посмотрела на Ольгу. – Вы не отвечаете за эти бумаги, потому что они были заверены не вами. Но вы же эти бумаги предоставляете? – Да, я их предоставляю, потому что вы их потребовали. Да и на этих бумагах моей подписи не стоит, значит по законодательству обвинения на их счёт вы мне предъявлять не можете. Ответный удар был сделан точно в цель. Женщина-бухгалтер примолкла, понимая, что ее нападение потерпело крах. Она должна была сделать акцент на этих документах и цифрах, хоть и понимала, что к ним Ольга не имеет никакого отношения. Но их цель была проста: ослабить, сбить с толку, заставить потерять уверенность и смягчить резкость. И женский ход тоже пошел на пользу. – Хорошо, вопрос с ремонтом можно немного отложить, – вмешалась другая женщина. – А что скажете насчёт учебного процесса? У нескольких преподавателей отсутствует подтверждённая категория, и сроки уже давно просрочены. Как это объясните? Второй удар – с другой стороны и более точнее предыдущего. Внутри себя Ольга уже начинала закипать. Это был удар в самое уязвимое место, которое не удалось прикрыть. С преподавательскими категориями действительно возникли проблемы. Именно на её плечи легла эта ответственность, и оправдываться за неё будет сложно. Из-за напряжённой работы, решения множества проблем и хаоса, оставленного прежним руководством, она просто пропустила срок подачи данных по аттестации. – Вы понимаете... Я пришла на это место, когда здесь была полная неразбериха с документами. И подводные камни, какие-то левые договоренности, оставленные прошлым ректором, до сих пор всплывают. Я не могла одновременно решить всё и проконтролировать каждую мелочь. И… – То есть вы прямо сейчас признаёте, что не справляетесь со своей должностью? – перебила женщина, наседая над Ольгой своим напором. – Нет, – отрезала Кирсанова и нервно поджала губы. – С должностью я справляюсь, и результаты моей работы за этот период вам предоставлены. Они заметно лучше тех, что были до меня. – Так а почему тогда, справляясь с должностью, как вы выразились, категория преподавателей не подтверждена? Женщина не давала Ольге спокойно объяснить и договорить свою мысль. Перебивала, давила и выводила из себя специально. И Ольга понимала, что их поведение – сплошная провокация, но держать себя в руках становилось все сложнее. Тем более сейчас они действительно поймали ее за слабое место и по-хорошему должны ещё принять меры к ней, потому что это нарушение. – Не доглядела, – нервничая, призналась она. – Я тоже человек и... – Блестяще! – саркастично и надменно рассмеялась вслух женщина. – Не нужно строить из себя нежного человека, эта должность не терпит слабости. Вы понимаете, что это нарушение? Вы понимаете, что может быть, если это пойдет дальше? Кирсанова прикрыла глаза, сдерживая свой пыл: как же Ольге сейчас хотелось в ответ рассмеяться этой женщине в лицо и высказать все, что она о них всех думает. Запугивают, угрожают и доводят, не думая о человеке... – Ну, Наталья Юрьевна, вы тоже палку не перегибайте... – донёсся голос министра, который не смог оставаться в стороне. – Дмитрий Юрьевич, не вам оценивать мою палку! – язвительно ответила женщина, обрушивая на министра яркий, пронзительный взгляд. – У меня к вам тоже есть вопросы. Почему вы не проследили за своевременной подачей заявки на аттестацию? Я не понимаю, зачем этот вопрос нужно было так запускать... Ведь можно было хотя бы задним числом оформить эту заявку, если вы действительно забыли и закрутились. Все мы люди, всё понимаем, но вы даже это не сделали, из-за чего оказались в яме. Женщина на эмоциях стукнула по столу, и Ольга от этого аж вздрогнула. Всё внутри сжалось в единый комок и противно начало ныть от чувства вины вперемешку с усталостью, злостью и противностью от всей этой ситуации. Захотелось провалиться сквозь землю, скрыться от всех и просто оказаться там, где всё хорошо. Где нет этой противной серости, этих злых людей и где о ней заботятся. Хотелось туда, где бы она не была одна и ей не приходилось постоянно бороться... – Наталья Николаевна, спокойнее, – внутри ехидно наслаждаясь от состояния Ольги, Владимир Николаевич решил теперь взять удар в свои руки. – Давайте оставим этот вопрос и продолжим. Он говорил сладостно и противно мягко, и Ольга поняла, что его претензии обрушатся на нее сейчас потоком, который выдержать у нее не получится. «Боже, да за что мне все это?», – в мыслях отчаянно спросила она себя, настраивая держаться уверенно. – Ольга Сергеевна, а что за инцидент произошел в прошлом месяце? У вас сменился проректор по учебной работе, студент был отчислен в разгаре первого семестра... Как вы это объясните? Она чувствовала – знала, что к этому всё и придет. Это точно Кузнецов и теперь все сомнения отпали моментально. И Ольга даже удивилась, что они с этого вопроса не начали. И к счастью, к этой теме она была морально готова. – Произошел неприятный инцидент – попытка взятки студентом преподавателю, чтобы закрыть зачёты. Такое я не могла приемлить у себя в университете, поэтому был уволен прошлый проректор, а студент – отчислен, – уверенно парировала она, без капли сомнений. – И вам не жалко их? – ехидно спросил Владимир Николаевич. – А почему мне должно быть их жалко? Вы считаете такое поведение приемлемым? – Конечно, нет, вы поступили правильно и это очень похвально, – с улыбкой и, выражая понимание к Ольге, проговорил он и сделал небольшую паузу. – Помнится, такой инцидент в вашей практике – не первый… В мгновение Ольга смутилась и напряглась, словно ощутив ледяной удар по сердцу. Внутри зазвучало тревожное предчувствие. – Ещё в вашем родном Политехе были похожие ситуации, – продолжил Владимир Николаевич, слегка растягивая слова, как бы наслаждаясь женской уязвимостью. – Кстати, не скучаете по нему? Не интересовались, как там сейчас дела? – Ну, почему, скучаю… Он для меня всё. Там была построена вся моя карьера, мои мечты, мои планы… – спокойно, но с натянутостью проговорила Ольга, чувствуя, как зажившие раны начинают противно ныть, напоминая о собственной слабости. – И почему тогда ушли оттуда, раз он так важен для вас? – холодно, почти с вызовом, спросил Владимир Николаевич. – Думаю, через несколько лет вы бы спокойно заняли место Евгения Валентиновича. – Так сложились обстоятельства, – сухо ответила она, опуская взгляд, пряча свою уязвимость. Но перед глазами мгновенно блеснула бриллиантовая искра кольца на безымянном пальце – символ ее боли, которая уже давно въелась в душу и не покидала ее. Она чувствовала – вот-вот случится новый удар. И кольцо, столь ничтожное с виду, только усиливало тревогу, будто предчувствовало беду. Будто само ее обозначало. – А, ну да, конечно, это не наше дело, – протянул Владимир Николаевич самодовольно, ведь она уходила в свою скорбную тень, пытаясь скрыть свою заметную уязвимость. Но почти сразу после недолгой паузы он продолжил, хладнокровно, будто бы говоря о чём-то совсем ином, что понятно только ей: – Жалко Политех. Вы ушли, Казанцев ушел. И всё – и об акулах ничего не слышно, да и о самом университете. Вам замену тяжело найти, а Вадиму Юрьевичу, что за какие-то полтора года смог так поднять Политех и вывести его на высокий уровень – тем более. Кстати, вы не знаете, где он сейчас, как он? Третий удар. Самый болезненный, словно нож в сердце, – без предупреждения, без шанса на защиту. Сердце забилось в бешеном ритме, будто пытаясь вырваться из груди. И, словно удар по мозгу, его фамилия – единственное, что взорвалось в голове Ольги. Всё остальное словно затуманилось и исчезло мгновенно. Это было последней каплей – ее сосуд внутренней стойкости затрещал и из него стало медленно всё сочиться. «Нет, нет, нет… – зажглось в её голове, эхом повторяя, пронзая каждую клеточку. Она ощущала, как становится трудно дышать, словно кто-то жадно сжимает её лёгкие, а образ Вадима, его проклятое ею «Душа моя», словно вспышки, мелькают в памяти. Она была на грани. – Нужно держаться… Нужно... – самовнушала женщина себе. – Держаться… Пожалуйста…» – Ольга Сергеевна? – протянул Владимир Николаевич с интересом и неискренней тревогой. Он заметил, как внезапно она потеряла свой живой облик, закрылась в себе и начала бороться, словно кто-то изнутри ее поедал. Он попал прямо в самую больную и незажившую до сих пор рану. Как и хотел. – Ольга Сергеевна? – повторили за ним женщины и министр почти одновременно, пытаясь вернуть её к реальности, ведь Кирсанова словно исчезла из мира. «Держись, пожалуйста, – просила она себя в мыслях, – возьми себя в руки, не время сейчас. Ты справишься». Но внутри всё растекалось, пропитывая каждую клеточку этой болью, и самовнушение все слабело с каждой новой секундой. – Я… не знаю… – выдавила Ольга из себя ответ, но эти слова прозвучали так криво хрипло, словно говорила не она. И в этом «я не знаю», лишеннего какой-то жизненной краски, звонкости, души, прослеживалась невозможная боль. Она смогла поднять взгляд, но не встретилась ни с кем из присутствующих – её глаза устремились в пустоту, на белую стену впереди, словно намерено не желаля пересекаться с миром. Ей сейчас было невозможно смотреть ни на кого. – Ну, ладно тогда, – произнёс Владимир Николаевич, аккуратно закрывая папки и за ним последовали остальные. – Жалко, конечно, что он бесследно исчез. Казанцев был настоящим профессионалом… – фразы разбивались на осколки, до Ольги доносились лишь обрывки, которые словно остриё ножа вонзались прямо в душу. – Наверное, мы поедем – уже поздно. Они резко встали из-за стола, и министр тоже подпрыгнул с места, только Ольга осталась сидеть, словно растворённая в пространстве. – Владимир Николаевич, так какой вердикт по проверке? – поинтересовался министр. – Дмитрий Юрьевич, мы всё доложим в отчете и вас осведомим, не беспокойтесь, – мужчина с улыбкой ответил министру и после обратился к Ольге, которая теперь хоть и смотрела на них, но ее взгляд все равно был пустым: – А вы, Ольга Сергеевна, молодец. Хорошо держитесь на новом месте. Удачи вам. Она кивнула и постаралась выдавить вежливую улыбку, которая получилась кривой, но им уже это было неважно, ведь вся делегация покинула ее кабинет, не дождавшись от Ольги ответа. Владимиру Николаевичу было необходимым оставить после себя эту двусмысленную фразу и удостовериться, что у них получилось добить ее уязвимость. Этого они и хотели. Он знал эту самую больную точку и ему было необходимо попасть именно в нее. Дверь захлопнулась и в моменте, Ольга смогла выдохнуть. В глазах образовались слезы, что тонкими ручейками потекли по щекам, но они лишь были остатком от того, что она не смогла в себе подавить. С каждым разом с такими приступами паники и отчаяния у нее словно получалось справляться всё лучше. Но до сих пор любая фраза, косвенно связанная с ним, любое упоминание его кем-то, какое-то воспоминание – и она теряла самообладание. Ольга словно бежала по замкнутому кругу, из которого невозможно было выбраться. «Все хорошо. Ты со всем справилась. Это позади», – повторяла она себе, пытаясь укрепить внутреннюю силу. Ольга потихоньку начинала ясно смотреть на всё вокруг. Приступ паники был позади, проверка закончилась, но остаточная слабость ещё присутствовала. Чтобы ее окончательно подавить, нужно было что-то начать делать – например, убрать документы, что были на глазах. Она встала из-за стола и обошла его, начиная складывать вытащенные бумаги в файлы, а потом возвращать их в нужные папки. И в этот момент дверь кабинета раскрылась и в нем снова появился министр. – Я их проводил, они уехали, – спокойно произнёс он, озабоченно взглянув на неё, и закрыл за собой дверь. – Спасибо, – проговорила она, на секунду подняв на него вымученный взгляд, и после вернула свое внимание к документам. – Как вы? – Нормально, – ответила Ольга ровно, без эмоций. – Вы хорошо держались. И... – он слегка замялся, но, сделав шаг к ней, продолжил, – касательно аттестации не думайте. Думаю, вопрос удастся замять. – Хорошо, – всё так же ровно, без лишних эмоций проговорила она: сил думать на этот счёт у нее уже не было. Мужчина приблизился к ней и остановился прямо позади женской фигуры. И когда Ольга собрала все папки в стопку, чтобы разнести их по местам, развернувшись, оказалась впритык к нему. Его лицо было совсем рядом, а в глазах мелькали странные огоньки и легкое восхищение, направленные на её потухший взгляд. Ольга не заметила, как он так близко подошёл и расположился позади неё. Она нервно сглотнула, едва осознавая происходящее. – Ты молодец, – нежным шепотом проговорил он, пальцами аккуратно касаясь ее щеки, а левую руку располагая на талии. – Настоящая начальница... Очень красивая... Его губы легли на ее, начиная целовать, и только тогда Ольга смогла до конца осознать, что происходило. Из ее рук рефлекторно выпали документы, она резко оттолкнуло мужское тело от себя и после влепила министру сильную пощечину. – Вы что себе позволяете? – в ужасе воскликнула она. Он, касаясь тыльной стороной ладони жгучей щеки, поднял на нее удивленный взгляд. Она тяжело дышала, в ее глазах горел ужас и страх, а губы начали дрожать, и министра это так забавляло. Он усмехнулся, потирая помеченную ею щеку, и в его взгляде проследилось хладнокровие. – Прям так и хочешь, чтобы за тобой побегали... Сама недоступность... – Вон! – в ответ на его фразу, что была словно вызовом, прокричала она. – Вон! – Всё успокоиться не можешь, забыть этого... – он резко схватил ее правую руку, поднимая вверх, специально обозначая кольцо. – Как сегодня выяснилось – Казанцева. Исчез? Бросил? Она влепила ему вторую пощечину. Левой рукой и по другой щеке. Такую же смачную и звонкую. Ольга не могла терпеть такого отношения к себе. Такого унижения и беспощадности – она не какая-то девчонка, чтобы с ней так обращались. И очередное упоминание этой фамилии за сегодняшней день вновь сильно прошлось по ней, снимая слегка очерствевший слой, оголяя тонкую поверхность ее сердца. Внутри нарастало жгучее чувство боли, вызванное непросто этим омерзительным человеком, что стоял перед ней, а очередными воспоминаниями о Вадиме. Её всю снова начало колотить, губы дрожали, а в глазах появились слезы, но ей нужно было держаться. Снова держаться. Держаться... – Бросил... – сам ответил на свой вопрос министр, видя ее реакцию, и приложил уже другую руку ко второй отметине. – А рука-то сильная... – Пошел вон! – дрожащим и срывающимся голосом, в котором проследилась сталь, прорычала она. – Немедленно! – Да пошел я, пошел. Только подумай, чем потом вот это всё, –он обвел пальцем область щеки, намекая на грядущие проблемы, – может для тебя закончится. Ей было всё равно, что этот низкий человек мог сделать. Сейчас женщине нужно было только одно – чтобы он провалился сквозь землю и просто исчез. – Проваливай! – крикнула снова она, и мужчина, ещё раз хладнокровно усмехнувшись, покинул кабинет, хлопнув дверью. От этого хлопка она рефлекторно дернулась, и внутри как будто резко рухнули все стены, сдерживающие эмоции. Её всю затрясло, ноги начали подкашиваться, не имея больше сил стоять ровно, и она просто сползла на пол. По щекам лились слезы градом, а из груди вырывался глухой крик – бесшумный, но со всей отдачей. Она просто орала в руки без звука, свернувшись комочком. Её всю словно выворачивало от всего, что с ней сегодня произошло: сначала эта московская комиссия, потом этот омерзительный чинуша со своими поцелуями и притворными фразами, и снова он – тот, кто постоянно был, словно тень, рядом. Она себя чувствовала будто избитой грушей, на которую выместили всю ненависть и злость. Словно сегодня все решили вывернуть ее наизнанку и безжалостно, будто б по живому, пройтись острыми ножами. Только бы довести. Только бы сломать. Только бы подчинить. Она жаждала кричать вслух от этой боли. Хотела просто исчезнуть. Просто оказаться там, где нет всех этих противных и омерзительных людей. Где все хорошо и она себя чувствует живой. Где есть он, что каждый раз доводит ее до изнеможения и невозможности своего существования. Когда пик истерики слегка стих, Ольга осознала, что больше не может находится в этом кабинете. Кое-как встав с пола, она дотянулась до телефона и набрала номер Геннадия. До сих пор все ее тело словно колотило, пальцы не слушались, по щекам текли слезы, а губы дрожали – но не это сейчас было важным. Геннадий был единственным человеком, который мог увести ее отсюда прочь. Он ответил быстро, почти моментально, и, опередив ее, обеспокоенно спросил: – Что случилось? Она никогда не звонила ему – всегда писала, презирая звонки. Поэтому, лишь увидев от нее вызов, мужчина сразу понял, что что-то произошло. – Ген... – дрожащим голосом, срывающимся и проглатывающим некоторые звуки, начала она. – Приедь, пожалуйста... Забери меня... В её голосе звучала не просьба, а отчаянная мольба. Она не могла так больше. – Я сейчас буду, – лишь бросил он и вызов завершился. Отложив телефон, она приложила дрожащие пальцы к губам. В ушах звенел гул, голова гудела и там вереницей отдельных фраз звучал его голос. Его чертов, проклятый ею голос, который слышала она везде. Ольга понимала, что Геннадий сейчас приедет, и, наверное, стоит привести хоть немного себя в порядок. Но подойдя к зеркалу и увидя свое отражение, она разревелась вновь. По щекам снова потекли слезы, захотелось опять кричать, а воздуха просто перестало хватать. Ольга была настолько никчемно слабой сейчас, что ей стало противно от себя самой. Она не могла справиться ни с чем: ни со своим подсознанием, ни с памятью, ни с какими-то чиновниками, ни с этой жизнью. Не могла... И сейчас была единственная надежда на Геннадия, который резко влетел в ее кабинет, наверное, через минут семь после женского звонка. Он остановился на пороге, увидев её, стоящей растерянно посередине кабинета, и сердце сжалось от жалости и боли. Она смотрела на него обессиленно, с сильнейшей болью и отчаянием, и толикой надежды, что мужчина сможет спасти ее и минимально защитить от этого мира. Геннадий рванул к ней – к такой беспомощной, хрупкой и безумно слабой, что кое-как стояла на ногах, – и резко обнял её. Она рухнула на его грудь, словно та была единственным спасением, и он укрыл ее своими крепкими руками. Сильно прижал к себе, словно желая забрать всю боль, что сейчас находилась в ней. А она просто плакала. Её слезы пропитывали ткань рубашки, но это сейчас было для обоих неважно. Ей просто было необходимо это тепло. Эти руки и чувство хоть минимальной безопасности. Он впервые видел её такой и ему было страшно и до безумия больно от этого. Через минуты три, когда она смогла хоть немного успокоиться, Ольга подняла на него погасший взгляд, и с отчаянием и болью прошептала, моля об одном: – Увези меня отсюда...  Пожалуйста... – снова мольба, как при телефонном звонке. – Я так больше не могу... – Поехали... – и он, проклиная весь белый свет, что она сейчас находилась в такой состоянии, пообещал увезти. Увезти туда, где не будет никого. Туда, где у нее получится хоть немного отпустить и избавиться от накопившегося. Туда, где она сможет нормально дышать и почувствовать эту жизнь.

***

Машина неспеша пробиралась по тёмному еловому лесу, где тени деревьев сливались в однородный мрак, словно поглотивший всё живое. Геннадий изредка смотрел на Ольгу – она сидела отрешённо, как будто растворившись в пространстве и времени, упершись головой в холодное стекло, а взгляд её блуждал между снегом за окном и тусклым светом экрана телефона. Её лицо было как маска, лишённая жизни и эмоций, погружённое в бескрайнюю пустоту, – женщине было все равно, что мужчина не увез ее по обыкновению из университета домой, а они, минуя вечерние пробки, выехали из города и после каких-то двадцати минут по трассе свернули в лес. Видимо, мужчина слишком буквально понял ее желание. Хотя, может, это и к лучшему. Ольга не знала ничего и не хотела сейчас об этом думать. Она, в принципе, ни о чем не хотела думать. В голове был сплошной туман – пустота. Ничего, что могло ее беспокоить или – заставить радоваться. У нее словно не было сил даже думать: она просто была измотана. Вскоре темный лес сменился открытым пространством, похожим на место для отдыха туристов. Машина замедлила ход и вскоре остановилась, а Геннадий развернулся к Ольге корпусом: – Пошли, покажу тебе своё место силы, – ласково произнёс он, и она, обессиленно вздохнув, кивнула. Они вышли из машины, и женские сапоги моментально оказались наполовину в снегу – если в городе снег быстро превращался в грязную кашу, то здесь он сиял даже в ночи и приятно хрустел под ногами. Геннадий, подав ей руку, помог встать на уже протоптанную дорожку и она молча пошла за ним. Вокруг царила тишина и спокойствие: деревья тихо поскрипывали, птицы молчали, лишь снег громко хрустел под ногами. Позади осталась машина, а за ней – густой лес; впереди раскинулся простор. Они остановились на краю обрыва, где внизу медленно текла река, ещё не полностью скованная льдом, а на противоположном берегу мерцали огни – там расположилась вторая часть города. Вдалеке справа виднелся массивный мост, связывающий берега, слева — изгиб реки. По небу плыли прозрачные облака, периодически закрывая и открывая полную, яркую луну. – Знаешь, когда мне всё чертовски надоедает, я бросаю всё и уезжаю сюда. Зимой здесь по-особенному хорошо: морозец бодрит, а воздух особенно чист, – он глубоко вдохнул полной грудью, а после с наслаждением выдохнул. – Природа, река, небо – всё это успокаивает. Она слушала его и продолжала смотреть вперёд. Его слова об особенном воздухе воодушевили ее, и Ольга глубоко вдохнула и после шумно выдохнула. И вправду дышалось по-особенному. – Воздух другой... – сухо проговорила она, прикрывая глаза и снова вдыхая полной грудью. – Да... Он и успокаивает, заставляет замедлиться и остановиться, – проговорил он, время от времени бросая на неё переживающий взгляд. – Знаешь, это место мне показал ещё мой отец. Это было в детстве, когда я из-за какой-то ерунды сильно поругался с мамой, и, чтобы успокоить мой пыл и заодно поговорить, он меня вывез сюда. Помнится, это была тоже зима и я тогда ещё ворчал, зачем меня в этот лес увезли... – И как? – слабо заинтересовалась она, переводя погасший взгляд на мужчину. – Что было дальше? – переспросил он, и она в ответ кивнула. – Мы с ним около двух часов сидели на этом обрыве, на пледе и разговаривали. Многое тогда во мне переменилось: и отношение к жизни, к семье, да и к себе. И потом каждый раз, когда что-то сильное случалось со мной и я понимал, что нахожусь на пределе, просил отца вывозить меня сюда. А сейчас сам езжу, один. Отца уже нет десять лет... Они молчали. Ольга сжав губы, перевела взгляд на реку – наполовину замёрзшую, на мерцающие огни другого берега. – Знаешь, меня однажды так мама вывела на высокий берег нашей маленькой речушки, – вдруг неожиданно для него заговорила она вдаль. – Мы жили на окраине небольшого городка, недалеко от леса, где протекала маленькая, быстрая речушка. Повела меня однажды мама гулять и вывела на похожую на эту опушку. Я в силу своего маленького возраста – мне было лет двенадцать – замучила ее вопросами, зачем мы сюда пришли. А она улыбалась и терпеливо отвечала, что посмотреть красоту природы. Тогда она рассказывала про птиц, почему река так быстро течёт, а потом провела параллель с жизнью, что тоже быстро бежит… Очень быстро... В конце её голос дрогнул и воспоминания детства поглотили. Счастливые моменты беззаботности и незнания проблем – того времени, когда для безопасности были нужны лишь руки матери или отца. Тогда, когда она не была взрослой и сильной женщиной, что со всем должна справляться самостоятельно, а – маленькой девчушкой с двумя косичками и ямочками на щеках, мечтающей стать балериной. Теперь же все было иначе — как та ледяная река, подо льдом скрывающая бурное течение, она сама держала внутри бушующий шторм, изматывающий ее. Геннадий положил свою руку на ее плечо, слегка его погладил и понял, что сейчас необходимо Ольгу оставить одну: – Я буду в машине, – тихо и ровно проговорил он, и она в ответ кивнула. Мужчина ушел – позади она услышала звук хлопнувшей двери и криво, больше истерически улыбнулась: – Как же я устала... – дрожащими губами, почти беззвучно проговорила она. – Мама, как же я устала от всего этого... Она посмотрела наверх, своими глазами, в которых появились слезы, и увидела там прозрачные облака, что медленно плыли и игрались с луной; тихо начал падать мелкий снег, что ложился на ее голову и моментально таял.

Мама, я опять вернулась

К городу на побережье,

Мама, я забыла гордость,

Но я узнала что такое нежность.

Она сама уже была матерью – сама успокаивала дочь от боли и трагедии любви, а с собой не могла справиться. Сердце рвалось на куски, все внутри трещало под грузом невозможной боли, подсознание сражалось с воспоминаниями, а забыть, просто жить не получалось. С каждым днём всё сильнее хотелось упасть в мамины крепкие объятия, услышать её тёплый, ласковый голос, почувствовать защиту её рук — казалось, это было единственным, что могло исцелить и укрыть ее от безжалостного мира, что рушил изнутри. Ольга снова, как в детстве, на побережье, только другого города. Чужого и до сих пор противного, ведь в него ее практически насильно окунули. Одна и вокруг только злые люди, что норовят залезть глубоко в сердце, растормошить все раны и поиздеваться над ее слабостью. И это всё стало платой за забытую гордость и впервые познанную нежность…

Мама, я так одинока,

А вокруг меня люди-люди,

Мама у меня сердце не бьётся,

Мама, что со мною будет.

Снег медленно ложился на её плечи, а глаза, полные слёз, устремлялись в простор. В голове вереницей мелькали лица тех, кто хладнокровно разорвал её на части: одни – своими претензиями и вопросами, другой – своим омерзительным желанием, грязными губами, пытавшимися овладеть ею. Хотелось кричать. Как тогда в кабинете, только громко и со всей силы. Но стоило набрать в грудь воздух, как её руки сами легли на дрожащие губы, заглушая вопль. По щекам текли слёзы, сердце бешено колотилось, а изнутри вырывалось лишь одно: — Я больше так не могу… — почти беззвучно, безжизненно, лишённо сил. Потом, словно через сопротивление, хрипло и отрывисто, по слогам: — не мо-гу... Она действительно больше не могла так жить. Постоянно вспоминать его, видеть везде, слышать голос и от каждого чужого упоминания его имени или фамилии начинать дрожать. Она хотела его забыть, чтобы он просто исчез из ее памяти, но... Всё то счастье, то тепло, та любовь, нежность и ласку, что впервые смогла по-настоящему ощутить, забыть было невозможно... С Казанцевым она была самой счастливой, но он же превратил ее жизнь в кошмар. Убил и уничтожил... Она его любила, а он... Тоже любил. Говорил это всегда, показывал это, относился к ней так, как никто другой, и она в это верила – не могла иначе, потому что его бархатный голос не мог врать. Или всё-таки мог? Когда объяснял свои ночные уходы из дома? Когда исчезал из университета, не предупреждая? Когда нервничал из-за «хоккея»? Серьезно не врал?.. Или это была ложь ради любви? Любви... А сейчас она его любит? Ольга его ненавидела, проклинала, но любить... Можно ли вообще любить человека, которого ты возненавидела и прокляла?

Самолёт притянет небо,

И поменяется погода,

А я хочу туда, где солнце,

Я так хочу в другое время года.

Она жаждала оказаться там, где могла бы увидеть его. Смотреть в его светлые глаза, слышать бархатный голос, ощущать тепло его прикосновений. И чтобы всё это было по-настоящему, а не иллюзией ее сознания. Хотелось вернуться туда, где всё хорошо. Где он был рядом и нежно называл её «Душа моя». В ту весну, где она всё-таки стала его женой, а не просто осталась согласной на предложение. Внезапно Ольга резко вытянула руки перед собой, и перед глазами вспыхнула бриллиантовая искра – палец под кольцом будто начало жечь, а по коже расползалось неприятное жгучее тепло. Две недели назад был год, как она согласилась стать его женой. Но он так и не стал ее мужем. Год... А с того самого, судьбоносного дня – половина... Она хотела забыть весь этот год. Чтобы его просто не было. Чтобы она была в своем родном Политехе, в соседнем кабинете работал Вадим и по субботам они ходили в театр. Ольга хотела вернуться в то время, когда всё было хорошо. Когда она знала, как он, что с ним. А не сейчас... Когда она просто не знает ничего... И непонятно, что хуже: знать или же находиться в этом невидении. Она понятия не имела жив ли он, где находится или вообще с кем теперь. А главное – почему всё так случилось... Не знала ни-че-го. И это было самым омерзительным... Ольга словно оказалась в плену – билась о прутья невидимой клетки, не имея сил, да и возможности, вырваться, расправить крылья и обрести свободу. Она была заложницей обстоятельств, которые всё появлялись из темноты и заставали ее врасплох – у нее уже не получалось им противостоять. Смысла, надежды, желания – не осталось ничего. – Помоги мне... – отчаянно, поднимая взгляд в небо, протянула она. – Пожалуйста... Она больше не могла так жить...

Но что же всё-таки случилось,

И что-то снова слева заныло,

А ты ещё так и не понял,

Я так ещё ни разу не любила.

Сердце разрывалось на кусочки. Бешено билось в груди, гоняя кипящую кровь, и словно было готово вот-вот остановиться в бессильстве. «У тебя это было. Ты влюбилась и поверила человеку» – словно эхо, пронзили её сознание слова, сказанные ею же почти два года назад Алисе Шумаковой. Эту фразу она говорила и Лизе не раз, только... Сейчас ее саму эта истина выворачивала изнутри и нисколько не успокаивала. Наоборот, Ольга считала эту фразу глупостью. Она влюбилась и поверила? Влюбилась и поверила? Влюбилась. Поверила. Дура! Была самой счастливой, не зная забот, а если и что-то случалось, то один его взгляд, горячие руки и бархатный голос – и всё испарялось. Вот так просто. Впервые влюбилась по уши и ощутила ту любовь, которую за всю свою жизнь не каждый может почувствовать. А она... Взлетела до небес, парила в облаках и разбилась вдребезги. Миллионы осколков валялись теперь на дне этой никчёмной и бессмысленной жизни и её крохотная душа – да и осталась ли она вообще? – лишь из последних сил пыталась собрать их вместе. Да только ничего не получалось – она только билась и билась. Становилось только больнее и больнее. И время не лечило никак. – Я не могу без тебя... – словно он ее мог услышать, шептала она, глядя на мерцающие огни города, и срывающимся голосом повторяла навзрыд: – Не могу! Она на может отпустить. Забыть. И просто выкинуть его из жизни. Он везде. Повсюду. Она словно идёт по какой-то мгле или в тумане, слепо в неизвестность делая каждый новый шаг, где эхом постоянно слышатся его шаги, голос или дуновение ветра от его действий. Он был ее иллюзией, а она хотела, чтобы – явью. Ольга устала от этих обманчивых теней и хотела избавиться наконец от них... Но избавиться от иллюзий – означало избавиться от него окончательно, даже если он – лишь незримая тень. И точно ли она хотела этого?..

Снег на моей голове,

Снег первый раз в моём городе,

Снег, а он метёт и метёт,

Заметёт ли моё сердце,

Заметёт ли, оживёт ли.

И заметет ли этот снег, что усиливался и  ложился на её плечи, её разбитое сердце? Сможет ли он воссоздать слои, сорванные с горячего, бодро бьющегося, живого и любящего органа? Оживёт ли оно, вновь ощутив тепло, радость и счастье, ставшие для неё чуждыми? Или навсегда останется истончающейся оболочкой, лишь создающей тень сердца – иллюзию жизни? Белые снежинки всё плотнее кружились перед глазами, и, пытаясь сделать глубокий вдох, Ольга вдруг поняла: лёгкие не слушаются. Рот раскрылся, словно готовя крик, но грудь и горло сжались невидимой стальной хваткой — у нее не получалось вдохнуть. В панике она спешно растегнула пальто, ослабляя шарф, и, когда голая кожа ощутила холод зимнего воздуха, наконец смогла сделать долгожданный вдох и наполнить лёгкие этим особенным воздухом. Ольга схватилась руками за края своего пальто и распахнула его шире, и истерически начала смеяться, чувствуя, как всё тело начала пробирать дрожь от этого мороза. Она двумя концами пояса обвила запястья, словно мертвой хваткой – будто цепи невидимых уз, удерживали её в плену. Ветер, что усилился, начал качать её вперёд-назад, мотая в этом лабиринте эмоций. Голосистый, истеричный смех вдруг сменился острым воплем и потоком горячих слёз. Она кричала, выплёскивая накопившуюся за дни, недели, месяцы горечь и бессилие. Жаждала опустошения, чтобы внутри не осталось ничего — но Ольга понимала, что сердце никогда не позволит освободиться от этого бесконечного круга боли. Того самого мая... Опустив голову, она посмотрела на выпрямленную ладонь, повернутую тыльной стороной к ней. Бриллиантовая искра кольца сияла так же ярко, как и тогда, когда впервые озарило ее. Может, именно в этом кольце и кроется причина невозможного забвения? Она с силой схватилась левой рукой за безымянный палец, начиная прокручивать кольцо, только оно словно вросло в кожу. Оно не двигалось ни вниз, ни вверх – только прокручивалось словно по пазам. Её палец будто бы мгновенно раздуло – он отек или просто стал больше, но она никак не могла снять это чёртово кольцо. Не могла... Не получалось... Ольга себя в мгновение почувствовала такой никчёмной и слабой, что закричала вновь и резко, с силой начала стягивать кольцо с пальца, да только по телу начало растекаться невозможная боль, забирающая последние силы. Кирсанова понимала, что больше не может это терпеть, справляться с этим состоянием, и ее тело словно отключились: руки безжизненно опустились, она покачнулась, едва удерживаясь на ногах. Кольцо по-прежнему блестело бриллиантовой искрой на опухшем пальце, сверкая в лунном свете. Даже от него она не могла избавиться... Ольга прокричала в третий раз и в конце этот крик превратился в хрипоту. Она была уже без сил: по щекам не текли слезы – их больше не было. В ушах стоял гул, а в голове был туман и ни одной мысли. Она была изнеможена до предела, словно готовой рухнуть прям здесь. Сделав глубокий вдох, Ольга ощутила особую чистоту волшебного воздуха. Тяжкий груз будто спал с плеч, и стало легче. Но вместе с этим она почувствовала пустоту — внутри будто ничего не осталось. Развернувшись назад впервые за долгое время, она увидела Геннадия, стоящего у открытой двери водительского места, что только вышел из нее. Всё это время он сидел в ней. Проклинал белый свет, наблюдал за Ольгой, что в своем бордовом пальто стояла спиной и явно что-то с самоотдачей говорила. Он не хотел слышать, в чем она признавалась этому миру, с чем обращалась в этот простор... Наверное, знал и понимал, поэтому не мог это услышать. Он нес на себе тяжёлую ношу – быть рядом с той, что стала для друга миром. Но друг – всё-таки он был им – достоин такого отношения? Почему до сих пор Геннадий продолжал быть рядом с ней, прилетать по первому зову, помогать и... постоянно врать? Господи, какой же он никчёмный человек, что продолжает создавать для нее иллюзии. И только потому, что они намного лучше правды... Но если бы им так крутили, каждый раз направляя в нужные для другого человека стороны, словно марионетку, это было бы невозможно. Омерзительно, противно и бесчеловечно. Получается, он бесчеловечный? Или просто верный друг, что не может предать того близкого, с кем было пройдено много? Что не может перестать нести на себе безопасность той, что стала для друга душой?.. Звонок мобильного телефона прервал его философские размышления, и, посмотрев на экран, мужчина закатил глаза, но ответил, откинувшись на кресло. – Плохо... – хриплым голосом ответил Геннадий на вопрос, что раздался на другом конце. – Нет, очень плохо. Как никогда... Мужчине тяжело было говорить эту жестокую правду. Он словно видел, как тот, что каждый день беспокоился о ней, реагирует на любое его слово. Как психует, нервничает и как на его шее вздувается вена и начинает пульсировать. Но Геннадий не мог врать, поэтому каждый раз докладывал всё. – Я не знаю, что произошло. Не интересовался, она просто не в том состоянии, чтобы что-то рассказывать, – с сожалением и тяжёлым грузом проговорил Геннадий и в ответ услышал миллион других вопросов – всё повторялось изо дня в день: – Она позвонила впервые и с отчаянной мольбой попросила приехать. Я приехал сразу и той, которой я ее застал... Геннадий не смог договорить – резко в горле возник будто ком, что не давал озвучить до конца мысль. Но собеседник понял, предположил, хотя и тот не мог даже себе представить, насколько Ольге сейчас было плохо. – Своей руганью ты ни ей, ни себе не поможешь, – на выдохе, словно совершенно не удивлялся эмоциональным ответам на другом конце, протянул Геннадий. – Я вывез ее загород: она так просила себя увезти, что мы сейчас находимся на моем месте. Да, на том самом и да, вместе, – мужчина закатил глаза и, явно злясь на глупые мысли о себе друга, резко ответил: – Я идиот что ли по-твоему, чтобы разговаривать с тобой при ней? В ответ он услышал лишь слова оправданий, что были тоже не редкостью. Так обычно и бывало: тот что-то говорил на эмоциях, не подумав, а потом извинялся и оправдывался. Геннадий его понимал, хоть и осуждал, и проклинал, и отчасти презирал. Но продолжал оставаться верным... – Как она сейчас? – с нервной усмешкой переспросил Геннадий. – Вон, стоит, распахнув свое пальто и сдавливая поясом себе запястья, качаясь на ветру и смотря вдаль. Наверное, плачет... Хотя, нет... Кричит... Ей очень плохо... – вдруг резко Геннадий выпрямился, поддался вперёд и напрягся, раскрыв глаза в ужасе. – Нет, ты не можешь. Тебе нельзя, – затороторил он, но в ответ словно продолжал слышать упертое решение. – Ты дурак? Нет, скажи мне, ты идиот? – Геннадий был в панике: ну не мог этот кретин, что разговаривал сейчас с ним, выполнить желаемое, что родилось на эмоциях, хотя и так слишком долго жило с ним. Он не первый раз так порывался, но всегда получалось его сдержать, а сейчас... – Нет! Подожди! Вадим, ты не можешь приехать... Звонок был сброшен на другом конце. Геннадий резко откинул телефон в сторону и со всей силы ударил по машине. – Упертый идиот... – сквозь зубы выдохнул он. – Баран... Поджимая от злости губы, он почесал свой затылок, тормоша на нем волосы. Делая глубокий вдох, Геннадий попытался найти в себе равновесие. Он не поддерживал эту идею. Это было опасно, рискованно и максимально глупо. Но... Ни этот идиот, ни она больше так не могли. И то, что его друг ещё так долго продержался и не рванул раньше... Хотя нет, рванул, однажды, просто Геннадий снова оказался в нужном месте и все обошлось лишь лёгким испугом и новой ее иллюзией. Это так больше продолжаться не могло. Но и заканчиваться, тем концом, что пророчили, – тоже. Но для этого идиота сейчас было важно только одно и совершенно без разницы, к каким последствия всё это может привести и как вообще скажется на Ольге. Слишком много уже совершенно... Замечая и словно понимая, что женщина ослабела окончательно и уже готова практически рухнуть, Геннадий вышел из машины, взяв с собой плед, и она к нему, словно почувствовав, развернулась. Он боролся с собой, с желанием выплеснуть всю злость на эту несправедливость и друга, сдерживал себя, только бы не показать ей свои искренние эмоции. Мужчина медленно подошёл к ней, не прерывая зрительного контакта. В её глазах он прочитал бездонную пустоту — холодную, выжженную, без всякой надежды. В груди мгновенно что-то оборвалось: его нутро жаждало согреть её, защитить от этого ледяного мира, обнять так, чтобы она почувствовала хотя бы мимолетное облегчение. Вместо всего этого он осторожно накинул на её хрупкие плечи плед, легким прикосновением пытаясь передать хоть каплю тепла, и тихо произнес: – Домой? Ольга лишь обессиленно кивнула и завернулась в плед. Он подал ей руку и помог дойти до машины, около которой перед тем, как сесть, она посмотрела в очередной раз на реку, горящие огни и мелькающий перед глазами снег и почти шепотом, отчаянно протянула: – Помоги мне...